На этот раз забастовка все же состоялась. Стюард, как доверенное лицо Союза моряков, считал, что во многом благодаря его организационному таланту.

После получения телеграммы из союза, в которой предписывалось немедленно начать забастовку, он никому ничего не сказал. Было десять часов. Кочегары внизу скалывали в котлах накипь. Стюард нашел первого механика и попросил дать в свое распоряжение на часок-другой Эрика Кання. Дескать, заказал пару ящиков провианта. Брать машину не хочется, а если повезут норвежцы, то придется доплачивать за доставку.

Первый механик, толстый рыхлый мужчина, был под хмельком. Пока капитан улаживал в Таллине свои дела по разводу, чиф все время пребывал под легкими парами.

— У тебя же есть камбузный и кок. Или возьми какого-нибудь матроса. — Он зевнул и перевернулся на диване на другой бок. — На что тебе сдался этот триммер?

— Так в лавке разговаривают на английском. Каннь лопочет немного, поможет сбить цену, с языком бы я тоже справился, но два мужика — все же два.

— Если тебе так нужен человек с языком, тогда я сам пойду. — Он начал подниматься, и стюард испугался, что вдруг чиф и на самом деле увяжется.

— С вашей стороны было бы очень любезно, господин механик, но провиант тяжеловатый.

— Ладно, бери уж этого Кання, если так хочешь, — и повалился обратно на диван. Бросил на стол пять норвежских крон: — Принеси пива, ээх!

Внизу, в машинном отделении, стюард сказал второму механику, что явился с приказом от чифа. Второй, как всегда важный, вскинулся. Что, порядка не знают! Когда нужен человек, надо прежде всего спросить у него и, если он позволит, только тогда идти к первому.

Но приказ чифа есть приказ чифа. Из люка котельной показалась запыленная голова Эрика. Перестук молотков, стихший во время пререканий, снова возобновился.

— Смазывай пятки, — шепнул стюард, когда Эрик уже наполовину вылез из люка. — Телеграмма, теперь, знаешь ли, начнется. Но пока молчок.

Эрик соскреб первую грязь, окатил себя двумя ведрами воды. Скинул робу в машинном отделении и натянул в кубрике одежду получше. Перед уходом стюард затащил Эрика в свою каюту, показал телеграмму и шепотом поделился своим планом. Эрик ничего не мог возразить.

С «Капеллы» сгружали польское зерно, с ним они уже второй раз приходили в Нарвик. Время для забастовки было самое подходящее. Сегодня пятое, пятнадцатого пароход по договору переходит к русским. И если «Капелла» к этому времени не будет в Сороке, на Белом море, то русские откажутся от договора. Каждый день простоя обойдется капитану в шестьдесят тысяч. И что главное — самого старого сейчас нет на месте. Тянак, конечно, дока в море, но от забастовки у него душа в пятки уйдет, закидает старого тревожными телеграммами, важно, чтобы норвежцы согласились поддержать.

Стюард потер шрам на щеке.

При разгрузке зерна помощь команды «Капеллы» не требовалась. Портовые рабочие были внизу, в трюмах, на кранах и на приемке зерна. Брали сразу из всех четырех люков. За ходом работы на «Капелле» следили только два помощника капитана, матросы красили правый борт парохода.

— Ну, я тебя заполучил на язык. Норвежского ты все равно не знаешь, но когда я со своим английским буду зашиваться, тогда помогай.

Однако стюард ничуть не зашился, и в дальнейшем Эрику пришлось выполнять скорее роль адъютанта, чем переводчика.

Старший рабочий? Ему указали на толстого норвежца с приветливым лицом.

— Trade union? — спросил стюард.

Само собой, их люди все в профсоюзе. Норвежец говорил по-английски складно, видимо, раньше служил на каком-нибудь английском пароходе.

Стюард сказал, что хочет поговорить, но так, чтобы не видели с парохода.

Ол-райт. Пусть сделают вид, что идут в город, а сами завернут за пакгауз. Он здесь пока найдет человека и нагонит их.

Чтобы замести следы, стюард и Эрик сделали большой крюк. Норвежец уже набивал трубку. Ну, какие новости? Что, забастовка?

Дело ясное, решенное, все давно и основательно подготовлено. Стюард прочел телеграмму. Если бы теперь норвежские товарищи помогли.

Хорошо, надо так надо. Только одного его желания мало. Придется пойти в профсоюз. Если эстонский союз оплатит простои, то норвежские товарищи поддержат забастовку, тем более что в порту сейчас всего одно эстонское судно. Может, придется также послать в Эстонию телеграмму. Как там вашу столицу теперь называют? Таллин, да-да, это где-то в сторону от Риги. Именно, именно, напротив Хельсинки, через залив. А норвежские деньги у них имеются?

Стюард и Эрик пересчитали свои дырчатые норвежские кроны и пенни. Норвежец подозвал такси, и машина стала карабкаться по кривой улочке в город.

— Заплати ты, — сказал стюард Эрику. — У тебя вроде больше. Я приберегу свои на телеграмму.

Старший рабочий объяснил в комитете профсоюза, что к чему, стюард со свой стороны подтвердил. Показал свои бумаги, что он действительно был доверенным лицом... Ну и когда же они собираются объявлять забастовку? И все ли законно? Будет лучше, если они сначала отправят в Таллин телеграмму и попросят, чтобы их эстонский союз обратился прямо в объединение портовых рабочих Нарвика, потому что потом может выйти недоразумение с деньгами, и не с кого будет взять за простой.

В двух словах всего не объяснить, телеграмма оказалась накладной, и Эрику пришлось разменять свой последний фунт. Они попросили Таллин немедленно известить норвежцев, чтобы можно было завтра утром уже начать забастовку.

Дожидаться ответа на улице не было никакого смысла, красотами Нарвика они успеют насладиться и в другое время, и старший рабочий повел их в ресторан. Из разменянного фунта на ресторан ушло целых двенадцать крон. Ах, чего там о деньгах. Зарплату повысят, можно будет стребовать с мужиков.

Дело вроде пошло на лад. В Таллине на этот раз обернулись быстро. Когда они вернулись в профсоюз, телеграмма была уже получена. Таллин оплачивал расходы и отвечал, что все законно. Норвежский союз со своей стороны гарантировал, что разгрузку судов прекратят и до окончания забастовки на «Капелле» норвежские докеры на работу не выйдут.

Стюард расплылся в улыбке и ткнул Эрика в бок. И лишь одно омрачало хорошее настроение двух эстонцев. Пока стюард благодарил норвежца, тот составлял счет: «Забастовочному комитету парохода «Капелла». За пятичасовую организационную работу — в связи с чем пришлось использовать на разгрузке временного рабочего — по две кроны за час — всего десять крон. Принял Ян Тобиассен, старший рабочий».

Стюард вывернул свой кошелек. Кроны вперемешку с шиллингами, с грехом пополам счет оплатили.

Эрик и стюард отнесли коробки с продуктами и пиво для чифа на пароход. Тут на них поворчали немного, что задержались, а так начальство вроде бы ни о чем еще не догадывалось.

Разгрузка кончилась около пяти. Старший рабочий подмигнул стюарду.

Вечером началась агитационная работа. На этот раз козыри были в руках у стюарда, и он при каждой взятке снова и снова выкладывал туза.

— Чертова баба! Он тут колупается в котле, а норвежец за него бастует! Знаешь, мужик, таким манером ты отсюда из фьорда не выберешься! Пиши сразу домой своим деткам, что пускай их мамочка подыскивает им нового папочку. Ничего не значит, что они не твои, детей без отца оставлять нельзя.

— Чертова дубина, вот ты кто! Попадешь в Бордо, то на брюхе едва сэкономишь столько, чтобы найти себе какую-нибудь последнюю подcтилку. А норвежец? Ресторан приличный, девочки еще невинные, чистота, доктора, вот как, всюду кино. А ты со своими двумя-тремя франками заглядываешь в щелку и истекаешь слюнками. Теперь этот же норвежец, как настоящий твой камрад, бастует за тебя, чтобы и ты, эстонский мужик, мог пойти в тот же кабак, куда ходит норвежец. Ты, образина, все еще ничего не хочешь понимать, затягиваешь потуже ремень и скоблишь с мачты свои жалкие две марки.

С этой стороны у боцмана вроде бы порядок, и стюард повел с ним разумный разговор. Но боцман и не был против забастовки. Посомневался только:

— Разве такие, как ты, смогут повести это дело, чтобы оно было сделано, и разве у нас на «Капелле» вообще... Старый, прежде чем записать кого в судовую роль, под лупой изучит каждого, чтобы не было никакой забастовочной бациллы. В этом смысле наше судно полно овечек, и как же это ты вдруг оказался среди нас таким бараном...

Стюард был настолько вдохновлен, что не в состоянии был даже разозлиться.

— Тогда берись за дело сам, если думаешь, что ты на судне один такой правильный!

— Какой я правильный! И меня разглядывали под той же лупой... А ты предупредил помощника капитана, что затевается забастовка? Без этого тоже нельзя.

— Разве мало говорили. Были указания союза, сколько еще говорить.

— Надо капитана дождаться, ну что с Тянака взять, он же ничего не знает. Теперь старый разошелся с женой, может, опять станет больше о людях думать.

— Когда старый будет здесь, не знаю, хватит ли у кого смелости начать забастовку. Лучше уж сейчас.

Наконец часам к восьми все, кроме вахтенного матроса и кочегара на вахте, собрались на полубаке. Стюард огласил телеграмму, и так как он не успел переговорить с каждым в отдельности, то еще раз объяснил положение.

Больше всех противился Мынту, сырвесец. У него было четверо детей, и Юрис доплачивал ему за них в общей сложности три тысячи марок. Перед рождеством Мынту побывал дома, и теперь у него ожидался пятый ребенок; капитан, выплачивая деньги, пошутил, что пятый, видно, самый дорогой и на него придется накинуть целую тысячу. А начни бастовать и требовать, глядишь, и всего лишишься, Мынту сопел, сказал, что нет — и все. И это было хуже всего, ну чем ты его убедишь — сколько можно петь, что деток его чужие дядьки наделали.

— Послушай, сырвесец, пораскинь умом. Вон у боцмана тоже четверо, а бастует так, что дым столбом.

— Какой дым столбом. У каждого свои крючки. Но если другие так уж хотят, я один против не буду.

И тут показалось, что забастовщики получат крепкую поддержку от в общем-то немногословного матроса Рийзика. Тот одну зиму ходил в морское училище, копил деньги и намеревался осенью снова вернуться к учебе. В марте, когда на «Капелле» пошли толки о повышении зарплаты, он начал потихоньку думать и прикидывать. Второй штурман как-то проговорился, что русские будут летом платить за «Капеллу» девятьсот фунтов в месяц. Вроде бы ничего особенного, но если перевести на наши деньги, то получится ровно один миллион шестьсот тридцать восемь тысяч.

— Ну и ну, — сказал Рутс.

— А ты прикинь, курс фунта ты ведь знаешь, я взял тот, по котором нам платят зарплату, — тысячу восемьсот двадцать. — Рийзик говорил медленно, растягивая слова, чуточку в нос. — Миллион шестьсот тысяч. Огромная сумма, но у парохода свои затраты. Экипаж и команда составляют вместе двадцать два человека, сверх того еще старый, но его зарплату я в расчет не брал. Меньше всего на пароходе платят камбузному юнге — семь с половиной тысяч, палубный получает восемь тысяч, триммеры — девять с половиной.

— Этого мальчишкам хватит! Пусть попробуют в батраки пойти, где они столько получат! Больше им и давать нельзя, перепьются как свиньи, — пробубнил Мынту.

Рийзик не дал сбить себя с толку, полистал записную книжку и тянул дальше:

— Из кочегаров больше всего получает Мынту, целых четырнадцать тысяч.

— Чего тебе до моих денег. Смотри, как бы в училище снова не провалился! Чертов конокрад!

Потом Рийзик взялся составлять шкалу зарплаты командного состава, которая поднималась по весьма крутым ступеням. Больше всего получал первый механик... Тридцать пять тысяч.

— Чтобы ему, черту, поперек горла встало, знай валяется на диване, лакает пиво и покупает уголь из-под полы, — рассердился Кээрд, у которого накипело на душе.

— Давай дальше! — подначивал стюард. Выходило, что подсчеты Рийзика идут на пользу забастовке.

— Но зарплата командного состава и экипажа все равно не составляет в месяц больше четырехсот сорока тысяч. Зарплату самого старого я сюда не причислял.

— Хочешь, чтобы капитан плавал задаром! Зачем тогда сам в училище суешься, — буркнул Вихалемм. Он еще не совсем разобрался во всех этих забастовочных делах. Один говорит одно, другой другое, вдруг всем вставят перо в зад, и будет тебе и велосипед и баян.

— Накинь свои пятьдесят — шестьдесят тысяч, — сказал Рутс, который также не терпел обмана.

— Какой в этом смысл, у капитана свой пароход, клади из одного кармана в другой. Между прочим, на других подобных судах они, правда, свои пятьдесят — шестьдесят тысяч получают. Но зарплата все равно в сумме не больше пятисот тысяч. Скажем, сто пятьдесят тысяч идет на топливо, на всякую мелочь и налоги, однако целый миллион остается в месяц приварком — от русских идет даровой уголь, грузи сколько влезет.

— Чепуху несешь.

— А ты прикинь, какая же это чепуха. Скажем, мы не знаем всех расходов, возможно, портовые. и страховочные налоги выше, дороже топливо, может, у старого долги, и он хочет заплатить проценты, но и тогда полмиллиона в месяц все равно остаются чистыми.

— Какие там у него долги. Тунтсону он его долю выплатил. То, на чем ты сейчас мотаешься по морям, — чистый контрабандный спирт.

Мужики подсчитали и разъярились. Чертов кровопийца! Сколько миллионов в году чистой прибыли! А ты живи тут, как скотина, и скобли ему деньги! Опять покупает новый пароход, берет новую жену — бракоразводные процессы, адвокаты, а чей это, собственно, пот, а?

Кээрд встал, глаза его налились кровью, он размахивал руками, и еще немного — обрушил бы свой гнев на палубного юнгу. Мынту в этот момент молчал.

...Но если идти просить у старого прибавки к зарплате, ответ наперед известен: пожалуйста, первый механик уже староват, осенью оставит службу. Его место приличное, тридцать пять тысяч в месяц. Поговаривают, что на угле выгадывает, но это пусть останется между нами...

Тьфу... Мужики смотрели друг на друга. И стюард не знал, куда теперь метит Рийзик. Дипломы... дипломы... Не сам я плаваю, это мои дипломы плавают, как говорит первый механик. А кто запрещает иметь дипломы! Механиков не хватает. Эти три годочка...

Общественный Деятель почесал нос.

— Из наших прямых требований повысить зарплату ничего не выйдет, — продолжал Рийзик. — И со старым еще придется потягаться. Тянак не сегодня завтра... Старого нужно взять на крючок.

— Что это за чертов крючок? До сих пор ты на нем трепыхался, а старый тебя подсекал.

И только теперь Рийзик выложил свой план.

— По подсчетам, у старого каждый год остается шесть миллионов чистого дохода. Говорят, что судно окупает себя за три года. У старого деньги есть, если собирается второй пароход покупать. Зарплаты не прибавляет, говорит, становись чифом. Ладно, пусть не прибавляет, но пускай отдает нам часть дохода, чтобы каждый из нас имел в новом пароходе свою долю — какой бы она большой или малой ни была, потому что на новое судно все мы помогаем копить своим горбом.

— Помогаем, конечно, сам-то плавает как фон-барон.

— Профсоюзный заработный минимум и вся эта затея особо ничего не дадут. Вот пусть старый выложит свою отчетность. Допустим, что полный доход сто процентов. Если поровну разделить на двадцать три человека, то на каждого придется чуть больше четырех процентов.

— Можешь катиться со своими процентами к чертовой матери. Нам нужны деньги, — проворчал Вихалемм. — Попробуй на свои проценты что-нибудь купить, сразу на зубах заскрипит. — Дело снова принимало сомнительный оборот, и велосипед с баяном опять отодвигались дальше.

— Кто тебе будет вычислять эти проценты, а? Сам, видишь ли, производит себя в комиссары!

Бу-Бу, которая до сих пор незаметно сидела в своем углу, издала вдруг странный, горловой звук.

— Замолчи, образина! — гаркнул Кээрд, и обезьянка юркнула под койку. Но через некоторое время она снова выглянула оттуда.

Кок Паю, хийумаасец, и камбузный юнга управились со своей работой и тоже явились на полубак.

— Какая же это ругня без меня, — засмеялся пребывавший всегда в хорошем настроении кок.

— Чики-чики, — расплылся камбузный.

Рийзик со своими подсчетами нанес делу больше вреда, чем принес пользы. Камбузный отбивал каблуками чечетку, палубный юнга вытащил карты.

— Ну, давайте в очко, давайте в очко! — Вокруг стола и впрямь собралась компания в пять человек. Но из игры в карты ничего не получилось, внимание было слишком рассеяно и нервы взвинчены.

Рийзик и слова больше не произнес. Дураки! Как будто ему больше всех нужна эта забастовка! Осенью вернется в училище. Может, и к лучшему, если он не слишком впутает себя в такие дела, потом не получишь место штурмана.

Стюард, хотя и бесплодно, изо всех сил пытался (по крайней мере, так показалось Эрику) убедить Мынту:

— Профсоюз норвежцев и тот поддержит! Сами же смеетесь, что даже чайки облетают стороной эстонские суда, еда паршивая — а на какие шиши ты чего получше купишь, если зарплаты — кот наплакал.

— Ах, и на эти деньги можно было бы питаться лучше, но ведь с них еще и стюарду в карман перепадает, — буркнул Мынту.

Требовалось терпение, чтобы склонить людей к забастовке. Решили, что в случае, если норвежцы в самом деле сдержат слово, а Тянак не пообещает прибавки, мужики на работу не выйдут. Боцмана и стюарда отправили передать это Тянаку.

Помощник капитана, пожилой седой штурман, человек семейный, надеялся стать капитаном «Капеллы», если старый (который, к слову сказать, был лет на двадцать его моложе) купит новое судно. Забастовка грозила уничтожить его надежды. Тянак отчитал обоих, потом взялся уговаривать добром. Позвал боцмана, как более старшего и уважаемого, к себе в каюту, предложил вина. Как же это боцман, нижний чин на пароходе, такой разумный, порядочный человек — и вдруг ввязался с мальчишками в забастовку! Подождали бы хоть, пока старый явится!

Боцман, конечно, был польщен, но, с другой стороны, такое обхождение лишь прибавило ему смелости. На полубаке пели гимн «Капеллы»:

Фьорд был чистым. В порту кипела работа, почти одновременно к причалу подошли два норвежских торговых судна, маленький пассажирский пароходик подавал гудки, лишь из трубы «Капеллы» с его двумя синими полосами сочился слабый, бессильный дымок. Сырвесец Мынту, единственный человек, который не участвовал в забастовке, уже второй день без перерыва оставался внизу и поддерживал в котле правого борта пары. Он хорошо зарабатывал на сверхурочных часах, но не осмеливался и носа высунуть из машинного отделения и был полуголодным, потому что кок тоже бастовал. Матросские банки с красками спокойно стояли в кладовке, в котлах не отбивали накипь, и люки уже второй день были задраены. Норвежцы держали слово.

Шли забастовочные праздники. Утром спали до десяти, потом нацепляли на шею воротнички, надевали выходные костюмы, шли в город. Общественный деятель, тот даже слазил на гору. Так как жизнь и без того была захватывающей, то палубный юнга уже не находил себе любителей на очко, а норвежский кабак был слишком дорогим. Самочувствие улучшилось, и поэтому забастовщики вели себя увереннее. Да, они все-таки сказали свое слово. Стюард тянул свою длинную трубку и поглаживал шрам на щеке, он был немногословен, все само собой ясно.

Шел второй день забастовки. Большинство забастовщиков находились в городе, но можно было оставаться и на пароходе. Для Бу‑Бу наступили хорошие дни. Хозяин, у которого теперь времени хватало, отпустил ее ненадолго с привязи. Обезьяна с превеликой радостью перевернула все на полубаке, утащила из шкафа ложки и обмочила матрас своего недоброжелателя, старого Мынту.

Погода была теплой. Кээрд вывел мартышку на палубу. Бу‑Бу резвилась в камбузе и на средней палубе, забралась на мачту. Норвежцы смеялись, и Кээрд ходил гордый. Лишь старый Тянак, который заклеивал в штурманской карту Северной Атлантики, сердито ворчал. Он любил порядок и не терпел озорства, кто бы им ни занимался — животное или человек.

— Кээрд, я требую от вас, — он сказал «требую», чтобы придать своим словам больший вес, — немедленно уберите обезьяну! Тут не зоопарк.

— Требую, требую, — проворчал Кээрд. — Что она тебе, мешает?

Он взял Бу‑Бу под мышку, спустился в машинное отделение и устроил мартышке ванну. Мыл ее с мылом и нежно приговаривал:

— Цепляются к тебе, крошка, ну за что... самое последнее существо на полубаке, но ведь у тебя тоже есть душа и все другое... Ну за что, ты такая кроха, лапки замызганные, под ногтями полно грязи. Чертовы психопаты, каждый только смеется, но чтобы кто-то хоть... тараканы несчастные... Вот такая она, эта жизнь... у каждого нервы.

Бу-Бу с удовольствием плескалась, мыльная пена летела в лицо Кээрду:

— А ну, чертова кукла! Ты думаешь, что... — Но тут же голос его снова зазвучал нежно.

Пока Кээрд возился внизу с обезьянкой, Рийзик приводил в порядок сорокатомную матросскую библиотечку, которая обычно находилась под койкой в ящике, обитом оцинкованной жестью. Общественный Деятель и кок Паю читали роман Марана. В последних, вчера только полученных номерах «Свободного народа» было его окончание. Главный герой романа Аугуст вернулся на Хийумаа, построил парусник для прибрежного плавания и взял Айну в жены.

— Хорошая вещь, — сказал Общественный Деятель. Он, наряду с другими занятиями, целый год состоял у себя в деревне в помощниках библиотекаря и знал толк в литературе.

— По первым номерам газеты казалось, что роман повествует о «Капелле». «Полярная звезда» как две капли воды походила на «Капеллу». Тоже на скорую руку сколоченное во время войны американцами судно — на одно океанское плавание — разве наготовишься для немецких подводных лодок хороших пароходов. Однако в дальнейшем сюжет романа и жизнь «Капеллы» уже не совпадали. И про команду не скажешь с уверенностью, что это вот тот-то и тот. Какие-то черточки, конечно, сходились. Аугуст в романе был прекрасным, сильным парнем. Когда дошли до сцены, где он один вышвырнул из пивной несколько датчан, у мужиков заходили под кожей мускулы — недостатка в них ни у кого не было. Вихалемм стянул с себя рубашку, согнул руки в локтях и заиграл мускулами. В романе боцман выглядел порядочным, заботливым человеком, отцом нескольких малолетних детей, капитан был кряжистым и дюжим, подобно Юрису с «Капеллы». Но плохо ни о ком сказано не было, и догадки надоели.

— Когда он был тут зимой, — продолжал Общественный Деятель, — вначале ничего из себя не представлял, два раза всего и сунул нос на полубак. А на рождество разразился такой речью, что я сразу подумал — ого! И жену отбил у капитана.

— Какое имеет значение для романа то, что он отбил жену?

— Не имеет? А переживания, знаешь ли! Ты думаешь, что писать — как тебе суп варить. Мясо, крупу и картошку в котел, развел огонь и знай вари. Разок помешаешь поварешкой, чтобы не подгорело. А роман — это, знаешь ли... искусство. Предмет, трактовка, стиль — вот ты, человек, вообще-то представляешь, что такое стиль?

— Но и для супа свой предмет нужен. Ты ел суп, в котором нет предмета? Баланда, ее и собака лакать не станет. Поставь тебя сейчас выпекать булки, то ты их так истрактуешь, что выйдет какая-нибудь блямба.

— Ах, спорить с человеком, у которого нет никакого понятия. Мог бы уже отправляться варить свой суп, второй день чай да заплесневевшие сухари, пока забастовка кончится, все дух испустят. Но я ведь спросил у тебя, знаешь ли ты, что такое стиль?

— Стиль — а чего там знать. Скажем, булочки с изюмом — стиль. Булочка обливная — стиль. А скажем, сдобная булочка с изюмом, с маком и с шафраном — тоже стиль, а вот булочка на воде, из муки, наполовину подплесневевшей, хотя изюма и шафрана положено изрядно, — уже не пойдет.

— Ах, попробуй с поваром поговори об искусстве! — Общественный Деятель махнул рукой. Однако Рийзик тихонько засмеялся, и Общественный Деятель снова раззадорился. — Знаешь, мы в Мяндвере организовали курсы библиотечного общества. Думаешь, простые курсы, где какой-нибудь доктор показывает тебе, как делать искусственное дыхание или поросячий инструктор рассказывает о свинячьих сиськах! Нет, кок, есть серьезные курсы. Приехал из Тарту магистр. Слушай, а знаешь ли ты, кто такой магистр вообще?

— Чего там знать. Надо думать, у него такие же сопелки и гляделки и те же два конца, что у тебя и у меня.

— Два конца! В том-то и дело, что есть разница между концами. Магистр — это человек, который двадцать лет головой занимался работой. Своей мудрейшей частью тела, а не глупейшей, кок. Так вот на этих курсах шел разговор и о стиле. Литературный стиль — это, знаешь ли, тонкое дело, как игра на скрипке. У одного смычок ходит тили-пили, а у другого ведется ровно, будто шелковая ниточка. С книгой то же самое. Взялся бы какой-нибудь невежа и выложил бы все напрямую, как тут на судне говорят и поступают. Жизнь эта и без того надоевшая, чего там о ней в книге еще читать. А вот роман Марана. У человека есть талант, все уравновешено. Есть море, есть пароход, есть даже клопы в койке, но все передано так тонко, что, когда читаешь, как они кусают человека, тебе даже не больно... Волна катится, ветер задувает, шум — сосредоточенный шум... Луна светит на море... Шторм, природа играет. Мужественный эстонский моряк. Дьявол и котерман[62]. А бывает, выкладывают все в открытую, грубо. Как этот, который написал «Углекопы». Одно похабство, помои и куражи. Если бы и Маран подобным образом слепил свой роман, ну...

— Не говори, «Углекопы» хорошая книга, — сказал Рийзик.

— Хорошая? Да, тебе подобный похвалит. Такие бывают и среди ученых людей. На тех же курсах, знаешь ли, тоже шел разговор; вкус — это все равно что слух на песню: у одного он уже с рождения, а у другого вообще не появляется, учи ты его сколько хочешь. Один понимает только задорную польку, а другому по душе и грустная мелодия, танго или, скажем, попурри.

Он стал насвистывать «Deine Augen», пальцы сами собой начали перебирать воздух, он сидел чуть склонив голову, словно прижимая к груди баян.

— У тебя там в ящике есть «Виктория». Дай коку, пусть почитает. Вот где хорошая вещь, ну, как бы это сказать, дискретная. Я еще реферат на курсах по нему писал.

— Я читал, — сказал кок, — сплошная любовь. Тарзан куда лучше.

Общественный Деятель не смог дальше развивать свои мысли, потому что из города пришли стюард, Рутс и Вихалемм, у всех животы подвело, и они в свою очередь взялись за Кока — что это за штучки, не дают поесть.

— Хочешь, чтобы я стал штрейкбрехером, — сказал кок стюарду, наседавшему больше всех.

— Тебе вообще не надо бастовать. Кок на судне все равно что жена в семье. А у жены нет никакого права на забастовку. Если суп не сварен — получай по шее. Много ли с пустым брюхом набастуешь!

— А кто же тогда мне приплату вытребует, а? Кто мне эту прибавку даст, а?

— Я буду стоять за тебя, как муж стоит за жену. Пусть для начальства жаркое останется не сделанным, а у нас чтобы еда на столе была.

Так как все были голодные, второй день питались всухомятку, то и Рийзик с Общественным Деятелем стали наседать.

— Иди и покажи свой стиль! — сказал Общественный Деятель.

Но кока взяло зло, он плюнул и вышел. Натянул на себя новую одежду и отправился в город, в столовую. Обошлось, правда, дорого, но не посмотрел на это. Паршивцы! Он и без того все время в упряжке, за целый год ни одного свободного дня, другие в порту все праздники гуляют, а его еще и в забастовку принуждают работать.

* * *

Вечером около девяти по судну прокатился шепоток: вернулся старый. В девять часов всех позвали на мидшип[63], к бункерному люку. Лишь начальство оставалось в каютах. Капитан вышел из салона, поглядел на небо и на море, прошелся взад-вперед по палубе и остановился среди собравшихся. Мужики с привычной почтительностью расступились.

— Слышал, что вы тут устроили свинство. Когда Тянак рассказал мне об этом, я хотел всех вас, кроме Мынту, шугануть с судна. Но потом поразмыслил немного. Вы же совсем дети — боцману всего шестьдесят. Убыток, что вы принесли мне, — сущий пустяк. Сейчас летают самолеты, и послезавтра утром новые люди из Эстонии будут уже здесь. А теперь сделаем так, что прямо отсюда вы пойдете к мистеру Тянаку, он выплатит приблизительно причитающуюся каждому сумму, точный расчет и вписание в книжки рейсов отнимает время. После вы сможете ночью еще подумать. Я сразу никого увольнять не стану, да большинство из вас никуда уходить и не хотят, но завтра утром ровно в семь чтоб была ясность. Те, кто в семь будут на работе, останутся на своих местах, остальные получат окончательный расчет. В девять часов отправляется поезд, сможете еще успеть на него. Сейчас и в Эстонии неплохо, отдохнете пару месяцев в Пярну или Нарва-Йыесуу. А теперь идите, получите у мистера Тянака деньги...

Как Юрис и рассчитал, он выбросил верную карту. Получив деньги, мужики отправились в кабак набираться храбрости. Это делалось основательно, а так как норвежские пивнушки были дорогими, то оказалось, что вскоре на билет денег уже не хватало. Думали, что смогут занять друг у друга, но так как никто не считал шиллинги другого, то в конце концов лишь у двоих-троих осталось столько, чтобы надеяться уехать в Эстонию.

Утром явился Мынту и распахнул кубрики — у матросов и кочегаров. Кто на работу, тот на работу, а уезжать, так уезжать, чего тянуть.

— Пошел вон! — и сапог Рутса пролетел возле головы Мынту. И с других коек полетело вслед ему что попало. Но спать уже не могли, лишь один Кээрд остался лежать и проклинал почем зря весь свет. Но когда Мынту принес жареную треску, картошку и кофе, то и Кээрд выбрался из койки и уселся за стол.

Ели молчком. Полседьмого — тридцать пять минут — сорок — без четверти семь.

— Уезжаешь? — спросил Общественный Деятель у Вихалемма.

— А ты что? — в ответ огрызнулся Вихалемм и начал латать свою кожаную рукавицу.

Затем оба натянули быстро робы и, не оглянувшись, вышли друг за дружкой из кубрика.

— Видишь! — буркнул Рутс.

— Вижу, вижу, ребята! — И Кээрд, сопя, стал шарить в карманах и в кошельке.

— Этой радости я ему не доставлю, — проворчал Рутс, засовывая ногу в ботинок, — чтобы на свои деньги ехать из Норвегии в Эстонию. Ну и на корыто же я угодил! В следующий рейс, в Лондоне, уйду на английский пароход — в месяц одиннадцать фунтов, дармовая баланда. В Марселе все сорвалось из-за стюарда... Шведское судно, двадцать тысяч тонн, в месяц двести пятьдесят крон, а он, гнида, жрет вырезки. Когда наконец пришли в порт, нас тут же списали, а новые мужики были уже на борту.

Он стучал ногой о пол, ботинок ссохся, и нога не хотела влезать.

— Затевать в крошечном норвежском закутке забастовку. Да где тут устроишься на новый пароход... Ничего, придет однажды день, когда я с этого мужика шкуру спущу.

Кээрд все с большей нервозностью искал свои деньги. Он ничего не говорил, мрачно ходил, переворачивал матрас, шарил в ящике и в шкафу. Рутс вначале не обращал на него особого внимания, но когда из общего шкафа на пол в числе прочего полетел также его новый синий плащ, он вскочил и схватил Кээрда за плечо:

— Подними!

Глаза Кээрда были прищурены, казалось, что он вообще не замечал его, продолжал ворошить, топчась при этом на плаще Рутса.

— Подними, гнида! — И Рутс прижал Кээрда к стене.

Глаза Кээрда вдруг налились кровью, и он двинул Рутса кулаком по лицу. Тот пошатнулся, из носа потекла кровь, тут уже Рутс вскипел и, как бык, бросился на Кээрда. Они грохнулись на пол и в следующее мгновение сплелись в клубок. Затем Рутс оказался наверху и принялся бить Кээрда головой об пол.

— Перестань, ты убьешь его! — вступился Эрик.

— Подними, гнида! — Рутс ничего не слушал.

Эрик испугался, он пытался стащить своего напарника с Кээрда. Из этого, правда, ничего не вышло, но все же он переключил внимание на себя.

— И ты, чертов сачок! Прихвостень! — Рутс бросился за Эриком. Но тот забился в угол, и Рутс не ударил его. Провел лишь рукой у себя под носом, на руке осталась кровавая полоса, и, тяжело дыша, опустился на скамейку. — Получил, гнида!

Кээрду явно досталось. Он шевельнул раза два головой и остался лежать бесчувственный. Эрик подбежал к нему, усадил его на полу, встряхнул. Наконец все же привел в чувство, Кээрд смотрел на него красными выпученными глазами, которые еще ничего не выражали. Его лицо и одежда были в крови. Когда Эрик выскочил на палубу, чтобы принести воды, стюард выбивал плюшевый коврик из салона. Заметив товарища по забастовке, он отвернулся и принялся колотить еще сильнее, будто очень торопился и не хотел, чтобы ему помешали.