Какая-то переломившаяся ось товарного вагона вывернула метров двадцать рельсов. И пассажирский поезд, который должен был прибыть в Таллин в двадцать два семнадцать, опоздал на два часа.

Капитану Юрису носильщик был не нужен. У него всего один чемоданчик. Приехал на денек-другой, пока разгружают судно. Еве сегодня исполняется двадцать девять. До сих пор ему ни в один ее день рождения еще не удавалось быть дома. Привез сыну игрушку, жене два небольших подарка, тестю бутылку шерри — и, наконец, почему это всегда нужно приезжать в Таллин по делам, почему он не может разок явиться без всякого повода, просто навестить семью??

Юрис взял такси и назвал адрес.

Всю дорогу он горел ожиданием встречи. Ева не знала, что он приезжает. Узкий семейный круг, может, парочка подружек. Ева сама откроет дверь...

После того как стало ясно, что поезд опаздывает и придется добираться домой ночью, он стал играть ключами от французского замка — тот, что побольше, — от парадной, меньший — от квартиры. Сделает, как на пароходе. Войдет бесшумно — умение это сохранилось у него с тех пор, как занимался перевозкой спирта, — и разбудит Еву поцелуем. И свет включать не будет, оставит на столе свой карманный фонарик. В его слабом отсвете сын выглядит особенно красивым. Боже, как он все-таки похож на Еву. Кое-кто, правда, говорит, подобно тому же Эрику, который разглядывал фотографию, что парень пошел в отца, однако Юрис не верил в это. Конечно, его телосложение и легкие у парня могли быть, но своего квадратного подбородка, плоского рубленного топором лица он своему ребенку не желал, или уж пусть будут от него какие-то менее приметные черты.

Но когда такси остановилось перед домом, он увидел, что их квартира на втором этаже освещена. Отсюда, с фасада, казалось, что свет горит во всех комнатах.

Они не позвонил, на лестницах тоже никого не встретил. В прихожей висели женские меховые манто и мужские пальто, в комнатах слышался разговор.

Когда Юрис пытался пристроить свои галоши, он заметил внутри другой пары инициалы ХМ. Снова глянул на вешалку и увидел еще с рождества до отвращения знакомое ему клетчатое пальто. Ах, Маран... И тут же поймал в зеркале свое отражение. Приблизился к нему и попытался собраться с мыслями. Ничего, ничего! Маленькое семейное торжество. Он снял еще с пиджака несколько волосинок и толкнул дверь.

В тот миг, когда он вошел из передней в комнату и увидел среди сидящих вокруг диванного столика людей Еву и Марана, помещение вдруг показалось ему необычайно вытянутым, будто он смотрел в перевернутый бинокль. Беседа оборвалась, и все повернулись к нему. Ева поднялась — она была очень далеко — и, шаг за шагом приближаясь, словно бы росла на глазах.

— Это ты, — она взяла его руку. Поцелуй Евы, казалось, отдавал не радостью встречи, а скорее страхом.

Их окружили люди, он здоровался с ними, пожал руку и Марану. Тесть и два других пожилых господина в соседней комнате играли в бридж. О, смотри-ка ты, из Данцига. Ну, это прекрасно! Значит, рельсы снова на месте. Ох уж эти эстонские инженеры и их железные дороги. Значит, все же приглядел? Три тысячи пятьсот тонн — тогда это больше «Капеллы». Ладно, поговорим завтра, можешь поехать и послезавтра.

Они продолжали играть.

Юрис хотел видеть сына. Тот лежал, полууткнувшись в подушку, с резиновым котом в руке. Под воротом синей пижамки пульсировала маленькая жилка, из-под одеяла выглядывала бахрома правого рукава. После грохота кранов и стука вагонных колес комната эта казалась странно тихой и умиротворенно счастливой. Игрушечный медвежонок на стуле и деревянная ящерица под кроваткой возле белого ночного горшка. На этот раз он привез сыну собачку и обезьянку. Что там ни говори о немцах, но детей они любят, нигде в другом месте нет такого выбора игрушек.

— Говорит-то хоть уже понятно?

— Завтра услышишь, а сейчас потише, чтобы не проснулся. — Ева ступала осторожно, и ее платье из тафты слегка шуршало. Муж не смог удержаться, притянул жену к себе и стал жадно целовать, пока не раздался ее слабый беспомощный вскрик.

Ребенок шевельнулся в постели.

— Не сейчас, видишь, я уже не могу в таком виде выйти к людям. — Ева коснулась кончиками пальцев своих губ. — Ну пойдем, тебе надо поесть. — Она потушила свет и потянула мужа в столовую.

Однако ни кофе, ни сладостей он не захотел. Боясь, что Ева оставит его здесь одного, а сама пойдет к гостям, он принес из прихожей чемодан и потянул жену в спальню. Поставил чемодан на широкую семейную кровать и щелкнул замками. Сверху были игрушки Рейна... Ну что ему привезешь, для машины и паровозиков он еще мал, и строительных кубиков не стал брать. Вот тут тестю и теще, а это самой Еве. Он протянул жене браслет из слоников.

— Дурачок, это же страшно дорого, зачем тратишься! — Еве было, видимо, все же приятно, она тут же надела браслет на свою тонкую ручку и поцеловала мужа в щеку.

Юрис перебирал ноты, которые лежали на ночном столике. «Я знал, что этот браслет ей понравится», — подумал он. Четыре фунта — меньше чем за три с половиной араб не отдавал, хотя Юрис дважды отходил от него.

И тут же Юрис увидел под нотами длинные узкие страницы.

— Что это? — спросил он и прочел: «Харальд Маран. Роман».

Жена повернула голову:

— Корректурные гранки. Попросил меня посмотреть, я ведь немного разбираюсь в литературе.

Юрис пробежал глазами строчки.

«—...Спускайся вниз, — позвал Аугуст.

— Поднимайся наверх! — смеялась Анна, вращая белками своих больших, вобравших море и солнце необыкновенных глаз. Одним махом Аугуст оказался на промежуточной палубе и оперся рядом с Анной на поручни. Кромка солнца уже касалась моря, и золотые капли воды стекали по бокам судна. Аугуст услышал шаги и обернулся. От капитана сегодня веяло каким-то холодом, и Аугусту показалось , будто напротив стоит не человек, а громадная морская рыбина, этакая гигантская треска».

Ничего, ничего, повторял про себя Юрис. Поднялся и увидел в зеркале свое отражение. Во всяком случае, тот человек, которого описывал Маран, это был не он... Треска...

Но откуда Маран знает его детское прозвище, которого уже никто не помнит?

— Чего дуешься, не для этого же ты приехал! — донесся до него тихий голос жены, и, прежде чем он смог удержать ее, Ева исчезла в гостиной. Вскоре оттуда донесся громкий разговор, к которому примешивались звуки грустного этюда Шопена.

Юрис бросил корректуру романа на стол. Треска... К черту эту литературу и музыку... Но из-за сына... Предки Евы уже в четырех поколениях числятся культурными людьми. Если Рейн впитает в себя культуру матери и отцовскую крепость, тогда он пробьется в жизни, и ему не понадобится робеть ни перед каким писателем, пусть там хоть все газеты будут заполнены его именем и в каждом городе поставят ему памятник.

Когда Юрис снова вошел в гостиную, то увидел, что некоторые гости ушли. У диванного столика сидели слегка экзотичная барышня Пяртель и литературовед, магистр Кауна. Магистр поспешил Юрису навстречу и усадил его на диван. И Ева присела рядом. Маран чуть в стороне курил.

Магистр и барышня-студентка сразу же засыпали капитана вопросами. Юрис старался думать, что это не только из вежливости. Пусть расскажет! Маран побыл всего две недели на пароходе, и пожалуйста — новый прекрасный роман, ничуть не уступает произведениям Лондона. Что думает об этом морской волк?

Юрис, к счастью, прочел один роман Джека Лондона и попытался выйти из положения.

— Ну, Лондон, положим, описывает добрые старые времена. Теперь парусников нет, нет и морских волков. Я, например, совершенно выдрессированное домашнее животное.

— Да ну вас! — засмеялась маленькая барышня.

— В самом деле, у меня даже трубки нет. — И он предложил барышне толстые сигареты.

— Это как раз и есть проделки морского волка. Действует исподтишка, но при жене показывает, что он паинька.

— А что моя другая половина думает об этом, разве я действую исподтишка? — Юрис засмеялся было широко и открыто.

— Откуда мне знать, — пожала плечами Ева.

В гостиной наступила тишина. Маран сидел поодаль, пускал в потолок колечки и, полуприкрыв левый глаз, листал какой-то журнал. Магистр тоже крепко дымил.

— Да, — сказал наконец магистр. — Шутки шутками, но море в нашей литературе еще мало описано. И не удивительно, что роман Марана кажется открытием. По тем отрывкам, которые появились в газете, еще трудно судить о целом, лишь когда выйдет книга, можно будет по-настоящему оценить. Но и по тому, что напечатано, — вы читали, господин Юрис?..

Капитан покачал головой.

— Не читали! Жаль, обязательно прочтите. Все согрето каким-то нежным чувством. Если это проходит по всей книге, то кроме художественных достоинств она будет обладать и педагогическим воздействием. Есть главы, которые могут великолепно подойти для хрестоматии.

— Не надо так уж превозносить! — сказала барышня Пяртель. — У автора уже начинают уши шевелиться.

Однако Маран продолжал безразлично пускать синие колечки дыма.

— Да чего тут хвалить, было бы интересно знать, что думают о романе сами моряки. Верно ли передана среда, а также типажи? Жалко, что господин Юрис не читал. Ах, вот как, у вас на пароходе нет ни одной женщины? Почему?

— Да, господин Юрис, почему вы не берете на пароход женщину? Я как раз думала, а не попроситься ли на «Капеллу» коком? Боитесь, что мужчины одолеют? — Барышня Пяртель кокетливо посмотрела на Юриса.

— Никого они не одолеют, но неприятности будут.

— Какие неприятности, вы говорили, что команда у вас дисциплинированная.

— В романе Марана главная героиня женщина-кок, — объяснил капитану магистр, — вокруг нее и закручиваются любовные интриги. Барышня Пяртель мечтает о такой же судьбе.

— Совершенно уверен, что барышню Пяртель будут любить. Однако в большинстве на пароходы попадают такие женщины, которые не очень высоко ценят свою любовь, а после улаживай их дела.

— Боже, как интересно вы говорите! — засмеялась барышня Пяртель.

— Если спрос больше предложения, то цена должна быть высокой, — заметил магистр. — А как ты, Маран, решаешь в своем романе эту проблему?

— Прочтешь, увидишь, — сказал Маран. Он в это время листал журнал.

— А в действительности? — повернулся к капитану магистр.

Юриса раздражало спокойствие Марана, раздражало большое зеркало у противоположной стены. Уже начало разговора пошло вкось, и словно вихрь какой все больше сбивал его с курса.

— Ах, черт! — рубанул он сплеча, надеясь обрести таким образом уверенность. (В конце концов тут не какой-то средневековый французский салон, он у себя дома, кого бояться!) — Я ничего не знаю о романе Марана, да и нет у нас времени на чтение, только я думаю, что жизнь вообще трудно втиснуть в книжные обложки. Взять, скажем, теперешнюю жизнь на пароходе. Полубак. Четыре часа на вахте, восемь свободные, четыре в бункере с углем, восемь часов ешь, перевариваешь пищу, спишь, куришь, пьешь, играешь в карты, препираешься с товарищами по вахте, думаешь о жене или портовых девках, возишься с обезьянкой или просто выплескиваешь похабство, чтобы на душе было чище и легче. На камбузе и в салоне чуточку изысканнее, а в общем одна и та же песня. Иногда шторм, иногда хорошая погода, а так все молотишь и молотишь море — ну что там писать об этом!

Барышне Пяртель слова Юриса показались странными, но и в шутку их воспринимать не годилось.

— Как? Может быть, на море и правда жизнь суровая и монотонная, но неужели там не бывает также красивого? Ведь у моря своя душа!

— Душа у моря?.. — Юрис следил за Мараном. — Во-первых, у моря есть тело. И вот нашелся человек, который не мыльные пузыри пускает, а хочет подробно и в точности описать море... И чтобы все было по правде и так, как эти люди разговаривают на полубаке. Скажите, кто это напечатает?

Юриса, который до этого все же следил за своими словами, вдруг охватила неодолимая ярость. Спустя много месяцев он видит свой дом и жену — чего нужно здесь этим людям! Будь это на пароходе, он бы вежливо попросил всех посторонних удалиться. Но здесь у него недоставало смелости, и ощущение того, что это невозможно, было весьма острым. Он, правда, никому прямо в лицо не накричал, но, не удержавшись, выпалил три-четыре фразы на языке полубака. Он смотрел на Марана и ни о чем не думал. Но когда он глянул на других, то, словно при свете молнии, увидел себя со стороны. Магистр и барышня Пяртель ошеломленно уставились на него. Ева вжалась в дальний угол софы, и лицо ее пылало от смущения.

— О да, — вдруг засмеялся Маран, поднялся и посмотрел на часы. — Видите, господин магистр, предмет неисчерпаем. — Он распрощался, пожал руку Юрису и ушел.

Ева проводила гостей в прихожую. Юрис встал и прижался лицом к оконному стеклу.

— Ничего, ничего, — повторил он.

Зима перешла в безрадостную весну, весна — в грустное лето.

Колеса поезда катились по однообразно простершейся Похъянмаа[59], низкие, тоскливые луговины которой были утыканы маленькими сарайчиками. Книзу суженные, они сруб за срубом становились вверху примерно градусов на тридцать шире. Ловко придумано, ветер больше продувает, а для сена это явно лучше. Юрис подождал, пока из-за туч выглянуло солнце, и сделал снимок.

Странное дело с этими видовыми открытками. Торгуют изображениями церквей, королевских замков, восходов и закатов, Иматры, Тампере, Пункахарью, Каллиоского собора. Водопады и церкви есть и в других местах, но еще нигде он не видел подобных тоскливых, бесконечных, плоских земель, с такими своеобразными сараями. Захочешь приобрести открытку — нету. В Африке и в Индии, правда, отыскивают типическое, но у себя на родине этого не видят. Кто знает, когда они тут косят, может, так же, как в Эстонии, после Иванова дня. Юрис открыл окно побольше и подождал, чтобы сделать еще один снимок. Даст проявить и пошлет... И захлопнул окошко.

Он тяжело опустился на место. На пальце его виднелся след от кольца. Белый — никак не загорал.

Юрис ехал в третьем классе, как и тогда, когда в четырнадцать лет отправился в Таллин на заработки. Разница была лишь в том, что тогда не хватало денег, чтобы ехать в другом вагоне, а теперь другого и не желал. Когда имел дела с контрабандным спиртом, ездил во втором классе, что считалось хорошим тоном. Потом познакомился с Евой, начал зарабатывать деньги дозволенным способом и разъезжал уже в первом классе. Сейчас он зарабатывал столько, сколько и в те времена, однако сам уже не был прежним.

Время исцеляет раны? Некоторые все-таки остаются или обрастают диким мясом. Теперь, после развода, прошлое должно казаться перечеркнутым и счеты сведенными. Но почему-то все еще...

Из-за этого развода и в нем самом тоже что-то изменилось. Он снова ехал в третьем классе. Снова! Спустя двадцать лет! В первом и во втором могли встретиться прежние знакомые, есть они и среди финнов. «Tervehdyksia rouvallesi![60]» Это — если след от кольца не бросится раньше в глаза. Нельзя, чтобы каждый бередил его раны. Только и третий класс с его пассажирами стал ему совершенно чужим. Разумеется, он бы разглядел и признал бы их, узнал бы даже людей из четвертого и пятого класса, будь они здесь. Уже десять лет он повелевал людьми из третьего класса, из четвертого и пятого позволял угощать камбузными остатками, если кок являлся испрашивать его разрешения. Днем люди, принадлежавшие к четвертому и пятому классу, заискивали, выпрашивали окурки, клянчили деньги на табак и вино, а ночью в переулке приставляли к горлу нож или предлагали женщин, которые награждали по дешевке триппером или сифилисом. Третий класс днем не был столь изворотливым, а ночью столь злобным, но, чтобы иметь с ним дело, требовалось все же держать ухо востро.

Пассажиров в вагоне было немного. Напротив, на лавке, сидели простые люди: муж, жена и примерно пятилетний мальчик — по-видимому, семья фабричного рабочего, которая заканчивала свой обед. Было заметно, что их смущают его кожаные чемоданы, дорогой фотоаппарат, может, и одежда, в последние годы он заботился о своей наружности. Мальчишка пролил молоко в масленку, и мать приглушенно ругала его. Юрис был уверен, что, если бы вместо него тут сидел человек, который всегда ездит третьим классом, они бы даже посмеялись над неловкостью Тойво. Теперь же всем было чуточку неприятно.

Когда финская семья поела, Юрис протянул ребенку апельсины. В Хельсинки он купил сперва один килограмм, потом еще и другой, но теперь увидел, что и одного бы хватило, чего там везти этот товар через всю Скандинавию — завтра вечером он уже будет в Нарвике.

Тойво взял один апельсин и вернул пакет Юрису.

...Да нет, пусть угостит родителей, теперь это его, Тойво, апельсины.

— Как же это, господин, так нельзя, — воспротивилась мать Тойво.

...Ничего, ему, Юрису, хватит. Пусть Тойво повезет брату или сестре.

— У Тойво нет брата или сестры, — беспомощно улыбнулась хозяйка. И муж не знал, что сказать на это. Тойво боязливо держал в руках пакет с апельсинами.

Теперь и Юрис понял: что-то не так. Легче, оказывается, давать, чем брать... Он бросил пакет с апельсинами из своего первого класса в третий. И попытался исправить ошибку. Взял нож, очистил апельсин, разделил его на дольки и протянул ребенку. Теперь парнишка ел сам и предлагал родителям. Так Юрис скормил ему еще второй и даже третий апельсины. И женщина, казалось, стала подоверчивей. Однако мужчина сидел непроницаемый. Какой-нибудь социалист или коммунист, подумал Юрис, известное дело, пролетарий, и порядком красный.

Через остановку финская семья сошла с поезда. Тойво, правда, взял пакет с апельсинами, однако Юрис не был полностью уверен, что его не станут ругать: «Перкеле![61] Тойво не какой-то побирушка. Господин мог бы ехать в своем классе!»

А какой его настоящий класс? Пока он ездил со своими кожаными чемоданами в господском вагоне, он об этом своем классе не думал. Но сегодня ему стало досадно из-за Тойво — он, Юрис, не был для него своим человеком. Будто причинил боль своему кровному ребенку, нанес ему рану, которую трудно залечить.

Как теперь жизнь пойдет? Тяжелее всего было сознавать, что, видимо, Рейна уже приучали звать Марана отцом. За ним, Юрисом, будто из жалости, оставили право навещать сына, при условии, что он будет заранее извещать Еву. Может, она боялась, что он уведет у нее сына. Мысль эта, правда, порой мелькала в его сознании, но сейчас сынишка был слишком мал, чтобы его похищать. Где, на чье попечение он оставит ребенка?

Женись по новой, не раздумывай, посоветовал ему в Таллине прежний друг по контрабандным дням. Тот стал киномехаником и обзавелся другой женой. Вторая-де куда лучше первой, хвалился он. Но ему, Юрису, придется пока повременить с этим. Можно и выбирать и менять, только второй раз разводиться уже не хочется. И новый пароход останется в этом году некупленным. Субсидий тестя он лишился, нового компаньона с положением не так легко найти.

Березы, поле, хутор, поселок, станция и остановка — и снова пустынный луг с конусообразными сараями. Что, если однажды на эти сараи накинется настоящий шторм — держатся ведь больше на честном слове...

Он задремал. А когда проснулся, то над пылавшим до этого горизонтом уже поднялось солнце. И тогда в течение нового дня встретились все старые знакомые: Торнио, Хаапаранта, Боден, Кируна. Все оставалось по-прежнему, ничего не изменилось. Река Торнио текла в старом русле, В Хаапаранта — вежливый шведский паспортный контроль, два скоростных моторных вагона и суровые волнообразные горы северной Швеции, в низинах кое-где приблудились то болотный глазок, то озерко. Возле дороги домик железнодорожных рабочих, хотя казалось, что людей здесь вроде бы вообще нет. Только одинокая птица кружила в вышине над горным кряжем с редкими кустами. Остановка, пропускают моторный поезд. Традиционный, хороший и бесплатный кофе от железнодорожного управления в станционной столовой. Парочка туннелей. Целина. Лошадь и лес, озерцо, быстрая речка, дома и сараи. Такие, как в Финляндии, сараи встречаются и здесь, в северной Швеции.

В Бодене он поел в знакомой столовой. После пересадки на поезд в Нарвик соседями по купе были шведские матросы, которые спешили на дожидавшийся их в Норвегии пароход. Поезд теперь шел прямо на север, природа становилась все суровей, и вскоре то тут, то там уже можно было увидеть нерастаявший снег. Кируна, старая среброглавая гора, из чрева которой люди добывали железную руду — они, казалось, тут особенно старательно хозяйничали, — и чуть правее, возле железной дороги, город, живший этой рудой. Дальше — опять березки, только уже не выше колена, ни одного селения или дома, лишь отдельные шумные речки и волнистые, жутковато посверкивавшие на солнце горы со снежными куполами.

Затем пошла Норвегия со своими пропастями, обрывами, горными троллями и многочисленными туннелями. Раза два он проезжал по этой дороге с Евой. Вот подрастет сын, тогда он будет ездить вместе с ним.