Шторма не было, но Северное море все же давало о себе знать. Клеенка была скользкой, карты норовили соскользнуть со стола. А так как не было беспристрастного человека, который бы держал их, то из покера тоже ничего не получилось.

— Неча с иголкой на войну ходить! — сказал триммер Вихалемм и выложил туза.

Мынту надеялся на эту взятку. Увидев туза, который увел его десятку и короля сидевшего напротив игрока, он подумал, что дело тут нечисто.

— Прочь руки, гнида! Откуда ты туза выудил?

Теперь обозлился Вихалемм. Он хлопнул картами о стол, откуда они разлетелись на пол. И остальные трое швырнули свои карты. Юнга начал быстро подбирать их. Это были хорошие английские карты. Пачка в Бристоле стоила целых два шиллинга.

— Ну и звери, настоящие звери, — тихо ругался юнга.

В следующее мгновение слышался только напряженный гул двигателя и чувствовалось, как рыскает судно в полуштормовом море. Вихалемм выпрямился. Это был молодой, но дюжий, достававший почти до потолка кубрика парень, он угрожающе пошатывался вместе с судном, которое кренилось то в одну, то в другую сторону. Однако настоящая ссора все же не разгорелась.

— Чего задираешься, — сказал Общественный Деятель. Он видел, как Вихалемм дрался в Марселе — удар, и противник на полу. Но то были итальянцы, а здесь все свои ребята. Стоит кепу пронюхать, и каждый скоро недосчитается тысячи марок.

— Чего задираешься, — успокаивал он набычившегося Вихалемма и тут же погладил Бу‑Бу, мартышку Кээрда, в последнее время она была не в духе и хандрила. — Старый все равно свалит на вино. Жалко будет, если мужики на трезвую голову сами себе кулаками вывернут карманы.

Напоминание о вине немного смягчило мрачное настроение. Долговязый триммер прислонился к стенке кубрика. Чертов сырвесец! — он смотрел на Мынту исподлобья. Но слова эти прозвучали уже не столь злобно, разговор перешел на предстоящее веселье. Хотя «Капелла» и была приобретена за контрабандный спирт, капитан Юрис обычно не терпел на судне выпивох. Лишь один раз в году, в рождественскую субботу, устраивал он экипажу праздничный ужин и позволял себе и мужикам умеренное возлияние. Конечно, тех паров, что в пивной, не набирали, но у двух-трех матросов в изножье коек всегда бывали припрятаны бутылки шерри, и старый не делал из этого историй. Теперь у капитана жена и писатель на борту, того и гляди еще бал закатит.

Грубоватый, с шуточками разговор все разгорался, делая резкие, неожиданные повороты, касался пережитых в рождественские вечера штормов, переходил в воспоминания о кутежах и тут же переносился в детство, с его идиллическими рождественскими картинками. Как у волн имеется своя глубина и высота, которые не задевают нижних слоев океанских вод — каким бы сильным ни был ветер, — так же пребывали в ограниченном пространстве и мысли мужиков, и их личные отношения. Некое дружеское, компанейское чувство не позволяло разговору стать слишком серьезным. Ругали на все корки Леппа, второго механика, из зависти низводили до потаскухи жену капитана, мол, таких, как она, в кабаках Бордо бери за десять франков, писателя называли выскочкой и чернильной душой. Капитана, известное дело, величали буржуем, лупоглазым четырехрогим бычком, и пусть-де юнга загодя присмотрит веревку и крюк, куда его вздернуть.

Потом разговор перешел на заработки. Не грех бы вечером спросить, до каких пор здесь будут обдирать, на доброй половине судов уже действует коллективный договор.

— Пусть тот говорит, у кого ногу жмет, — сказал сырвесец Мынту. Он был третий год на «Капелле», человек семейный, и Юрис платил ему больше, чем тот получал бы в соответствии с установками Союза моряков.

— Тебя, знаешь ли, и не просят. Большинство мужиков получают меньше твоего — вот и не суйся куда не следует!

Мынту промолчал. Сердито сплюнул, посмотрел на часы — черт возьми, когда же это время еды подойдет — и плюхнулся на койку. Юнгу позвали на палубу на помощь, и за столом остались трое свободных от вахты мужиков: Общественный Деятель, триммер Вихалемм и матрос Хагьяс, который, вопреки обычаю палубной команды, частенько наведывался к кочегарам.

— Что за птица этот новенький?

— Капитанская родня, известное дело, чьей стороны держится.

— Сродственничек! Брат, полубрат, черт бы его драл!

Кто-то спускался по трапу, и голоса мужиков за столом стихли. И только после того как шаги удалились к матросскому кубрику и донесся голос боцмана, стали допытывать Мынту, что за человек этот новенький. Мынту ведь тоже островитянин и должен знать. Но Мынту ничего не знал. Мынту был с Сырве, а капитан то ли с Мустьяла, то ли с Тагамызы. К черту, Сааремаа не крапинка какая, и он тут не адресное бюро.

Мужики переглянулись, и в кубрике воцарилась тишина. Вихалемм потерся спиной о стену. Одна из кнопок, которой была прикреплена вырезанная из французского журнала фотография голой женщины, вылетела, и Венера в черных чулках и с закрашенными химическим карандашом интимными прелестями, заколыхалась.

У задней стены заскрипела койка, и безразлично слушавший Кээрд поднял свою кудлатую голову.

— Шпик! — сказал он и уставился из угла на товарищей, — Шпик!

Все обернулись в его сторону. Кээрд больше ничего не сказал.

— Капитан мог бы пристроить его и туда, где полегче, — возразил Общественный Деятель. — Рутс говорит, что парня уже дрисня пробрала.

— Туда, где полегче! И ты бы ходил ему тогда напевать?

Общественный Деятель сказал, что и сейчас никто не ходит напевать, но это лишь на время уменьшило напряжение, установившееся в кубрике. Этот новенький держится особняком, читает книжки, будто он из какого-нибудь высшего сословия... Граф, черт его дери!

У Бу-Бу, которая тем временем забралась на руки к Вихалемму, случилась беда. Вихалемм отшвырнул мартышку в сторону и принялся отряхивать штаны.

— Не смей, дьявол, животное больное! — крикнул Кээрд и взял мартышку к себе на койку.

— Больное! Катись за борт вместе со своей паршивой обезьяной! — Вихалемм тер штаны и принюхивался к ним. — Мать твою так, живи тут как в хлеву!

— Неужто эта капля убьет тебя, — успокаивал его Общественный Деятель. — Жизнь полубака, известное дело! Шлюхи — твои жены, обезьяны — твой скот, ящик на цепях — дом. Такое случается и в самых лучших семьях, а чего там говорить о полубаке.

Бу-Бу прижалась к своему хозяину, не потому что кого-то боялась, просто здесь ей было тепло. Всем этим людям она, по-своему, была за ребенка, объектом ласки, ей доставалась самая лучшая еда, и для нее же приберегали самую отборную брань! Тот, кому приходилось убирать за мартышкой, поносил ее почем зря, но в этих словах больше было дружелюбия, чем ненависти, и если бы у нее случалось меньше бед, может, ей тогда и не отводили бы столько внимания.

Но с Кээрдом, хозяином своим, Бу‑Бу водила большую дружбу, может, потому, что у них оказался одинаково капризный характер и что Кээрд был единственным человеком, который иногда наказывал ее. После этого он всегда, примирения ради, искал паразитов в шубке Бу‑Бу. Заботился, чтобы ошейник не сдавливал, а находясь в море, выводил на палубу и даже отпускал порезвиться.

Последнее все же случалось редко. Бу‑Бу позвякивала цепочкой и тосковала по свободе и солнцу родных Атласских гор. И сейчас была не в духе, уже две недели подряд стояла сырая и холодная погода, и новое, безволосое и бесхвостое существо, которое поселилось в кубрике, близкой дружбы с Бу‑Бу не заводило.

Тут Хагьясу пришло в голову, что не грех бы посмотреть, что же там у новичка в чемодане. По яйцам определяют и птицу.

Привычки рыться друг у друга в чемоданах не было, но не было также и того, чтобы чей-то чемодан или матросский сундучок содержал тайны, о которых бы не знали товарищи. Узкая, раскачивающаяся железная клетушка, общие беды и радости, даже возможность общей могилы сближали людей. Большинство ссор на полубаке были всегда лишь болезненным средством сближения. Долго не раздумывали. Четверть четвертого. Минут через десять, а то и раньше мог явиться новичок. Это был не какой-то истинно моряцкий рундук, а чемоданчик из искусственной кожи, замки его легко расщелкивались.

Кроме белья в нем лежало только две книжки. Хагьяс схватил «Грамматику латинского языка», в руках у Вихалемма оказался «Коммунистический манифест». Они разглядывали названия, листали страницы, читали отдельные строчки. И тут Вихалемма, долговязого триммера, у которого имелся печальный опыт общения с книгами в школе, охватил какой-то страх. Словно держал в руках взрывчатку, гранату, которая могла в любую секунду взорваться, и он отшвырнул книгу.

— Коммунист, красный! — ругнулись и другие и стали беспомощно оглядываться по сторонам. Казалось, вырвало защитный вентиль на котле и помещение заполнилось густым паром. Тут была неясность понимания первого послевоенного десятилетия, были бесцельные блуждания людей, стремление ни во что не вмешиваться, наивная боязнь всего нового и неведомого. Один не понимал другого.

Чемодан, полный манифестов и латинского...

Отрезвев от первого ошеломления, решили, что этому можно найти применение.

— К черту, товар этот надо сунуть старому под нос, вот будет смеху!

Хагьяс сказал, что пищеварение у капитана пойдет тогда в обратном направлении, и когда он представил себе это, его собственный толстый подбородок и солидная задница затряслись от злорадства.

— А ну ша, ребята! — предупредил Общественный Деятель.

Едва успели закрыть чемоданчик, как с ведром супа и чашкой картофеля ввалился новичок. Чтобы доставить сюда по заставленной грузом палубе еду, Эрику пришлось половчить, — хотя ветер и сдал немного, все же отдельные крутые волны перехлестывали через борт и судно под неуверенными еще ногами слишком сильно раскачивалось, Мужики сгрудились вокруг еды. Эрик заметил, что обычного порыва, когда все жадно набрасываются и перебраниваются, сейчас не было, но отнес это за счет рождественской субботы. Пока он бежал на ветру через палубу, пот и копоть успели застыть, и теперь тоненькая отсыревшая хлопчатобумажная рубашонка липла к телу. Эрик передернул плечами и поспешил назад, надо было поднять вверх оставшийся шлак и сдать вахту у печей.

— Что за похлебку он тут притащил, — буркнул Вихалемм, когда новичок ушел.

— Черт знает, что он за птица, но в разговоре теперь надо быть поосторожней.

Бу-Бу оставила суп и печально застонала, словно больной ребенок.

Кээрд насупился. Мужики мрачно жевали, и настроение в кубрике все больше падало. Было нехорошо от сознания, что среди них находится брат капитана, который мог донести тому каждое словечко. Разве мало приходилось участвовать в стачках и требовать повышения зарплаты, хотя наперед бывало известно, что ничего не добьются и господа будут платить еще меньше прежнего.

— Мать твою так! — заорал Кээрд и с грохотом швырнул на стол свою жестяную тарелку. Он вскочил и заметался посреди кубрика. — Я тоже человек! — кричал он и бил себя в грудь кулаком. — Я тоже человек!

Иллюминаторы кубрика окатила волна, в помещении стало почти темно, и угловатая фигура Кээрда и его взлохмаченная голова потонули в темноте. Когда корма снова поднялась над водой и тусклый вечерний свет Северного моря просочился в кубрик, все увидели его перекошенное от злобы лицо.

Они и раньше наблюдали его резкие вспышки злости и знали, что в подобных случаях вернее всего оставить Кээрда в покое.

Он провел рукой по лбу, будто вспомнил что-то, и плюхнулся на койку, так что доски загрохотали под ним. Прахом пошла эта жизнь, таким прахом, что в горле жжет. Рождественская суббота! И у него есть где-то жена и ребенок. Только жена ушла к другому и ребенка забрала с собой — его ребенка, — да и куда ему, бродяге, девать дите.

...Бродяга, мерзавец, пьяница, но ведь он не с рождения пьяница — это они сделали его таким. Они... Он испытывал подсознательную ненависть ко всем людям и сжимал кулаки, так, что ногти впивались в ладонь. Слезы все же покатились, он не мог их удержать и повернулся лицом к стене, чтобы другие не видели. Так и лежал он там в ярости, и все держались от него подальше. Только хворая мартышка поглядывала из-под койки на своего хозяина.