Альберт Юрис не мог уснуть. Он бесшумно поднялся и приблизился к жене, которая спала у противоположной стены каюты. Сквозь иллюминатор на лицо Евы ложился слегка трепетавший красный круглый отсвет левого бортового огня. Ева спала глубоким сном. Юриса захлестнуло теплое чувство к жене, но тут же снова закралось сомнение, а не опасно ли ему так сильно привязываться к одной женщине? Но ведь все достигнуто благодаря только Еве. Это она привела его в свой мир, где все было прекрасно и изысканно и где ему лишь в такие редкие ночи вспоминалась судьба бывшего мальчишки-побирушки, а после — крепкого выпивохи.

Тени, падавшие от носа и ресниц, придавали лицу жены облик некой страдалицы. Любит ли она его на самом деле?

Рука его медленно соскальзывала с подушки. На мостике отбили склянки — два двойных удара и половинка. Двигатель работал ровно, судно не раскачивалось, мощно резало воду. Капитан оделся и поднялся по трапу в штурманскую. Седовласый первый штурман склонился над вахтенным журналом и не заметил вошедшего.

— Ну как? Палдиски прошли?

— Да, господин капитан, я приказал взять полстрека[43] норд-вест, не хотел будить вас.

— Как идем?

— Семьдесят на оборотах, на вахту выйдет по тридцать восемь. Как думает капитан, море гладкое, может, прибавить паров?

— А чего глазеть на уголь?

Штурман уткнулся в вахтенный журнал. Хотя они и посмеивались между собой над Тянаком — первый помощник держался особняком и не очень-то ладил со вторым и третьим штурманами, — однако на него можно было положиться, как на старинный висячий замок. Тянак записал окончательные данные по пеленгу, поправил зюйдвестку и вышел. Капитан сверил свой карманный хронометр — у Ристны придется перевести стрелки. Затем натянул штормовку и отправился на мостик.

Снегопад перешел в мелкий холодный дождь, с северо-запада задувал слабый двухбалльный ветер. Но видимость по-прежнему была плохой, сквозь пелену дождя едва просверкивали огни Палдиского маяка. Штурман велел вахтенному матросу привести в порядок бакбортные огни, а когда матрос неумело занялся этим, пошел сам помогать.

Обычно Юрис передавал распоряжения матросам через штурманов. Это укрепляло дисциплину. Лязганье рулевой машины сейчас раздражало его. Он вошел в рубку, кинул взгляд на доску — SW en W 3/4 W — и тут же на компас. Ничего, судно шло почти по курсу, и все равно Юрису не нравилось, что матрос то и дело крутил штурвал.

— Довольно — пол-оборота, теперь оставьте штурвал в покое! Так держать!

Черная стрелка компаса легла на курс, задержалась там на мгновение и начала клониться влево. Капитан повернулся спиной к матросу и прислонился лбом к холодному оконному стеклу... «Капеллу» называют воспитательным домом. Не самое худшее. Приходилось видеть и плавающие публичные дома — с вином, драками, женщинами-коками, стюардессами и всем прочим, что туда прилагается. «Капелла», во всяком случае, судно приличное, по крайней мере, общих оргий здесь быть не может — фамильярности между начальством и подчиненными тут запрещены и дисциплину держат.

Набор команды составлял половину всех забот на судне. За людьми из города надо было смотреть в оба. Деревенские работали больше и требовали меньше, но и с ними приходилось быть настороже. Чем плут хитрее, тем он более просто себя ведет. Но самые лучшие мужики в общем-то шли с островов, с Кихну и Муху, с Хийу и Сааремаа.

На этот раз он взял на судно своего единокровного брата Эрика. Юрис повернулся, снял трубку и позвонил в машинное отделение.

— Третий механик слушает.

— Как там новый триммер, довольны?

— Не знаю еще, да чего там, господин капитан.

— Как это чего там?

— Ну, ничего.

Что он там крутит, этот третий! Парень худой, в силу не вошел, и от гимназического свидетельства ему при такой работе — лопатить уголь — скорее беда, чем польза. Или уже пронюхали, что триммер доводится кепу братом, и теперь стараются сделать хорошую мину... Юрис приказал, чтобы брали уголь с левого борта, там его в бункере больше, судно дает в ту сторону небольшой крен, — и повесил трубку.

...Были ли они единокровные братья? Видно, все-таки были, ибо тогда с какой стати Пээтеру Канню, таллинскому фабричному рабочему, человеку женатому и отцу семейства, было посылать через каждые два месяца кылуской Юуле в сааремааское захолустье определенные гроши. Да, все же были, иначе зачем бы матери давать ему адрес Пээтера Кання. Две ночи он на правах родственника даже ночевал там. Эрику тогда было лет десять, а Мартин уже ходил в среднюю школу. Когда он через два года снова наведался к Пээтеру Канню, то ни в чьей помощи уже не нуждался. Хотя в тот раз его и охватила злость к отцу, может, именно потому, что отец пытался быть настоящим отцом.

— Оставь, есть дела и почетнее контрабандного спирта.

— Сыну кылуской Юулы сойдет.

В следующий раз он напился и учинил скандал.

Вскоре после этого было первое декабря[44]. Пээтера Кання, командира одного из отрядов, арестовали и расстреляли. А жизнь шла своим чередом. Сегодня, когда он в Морском клубе увидел в длиннющем списке желающих получить работу фамилию Каннь и познакомился с бумагами — правда, в его матросском свидетельстве не было еще ни одного плавания, — он взял Эрика триммером.

— Ну как, помнишь еще меня? — спросил капитан, когда записал его в судовую роль.

— Помню... Я знаю.

— Ведь мы — родственники.

— Да, мать, бывало, рассказывала...

Парень выкал — иначе и не годилось между капитаном и триммером, — и разговор зашел в тупик.

Капитан Юрис глянул на компас — судно шло по курсу — и вышел из рулевой. На мостике маячил штурман, издали, из темноты, наплывали огни парохода.

— «Элизабета» — ждали со дня на день, — сказал старый Тянак.

Капитан спустился по скользким от снежной слякоти железным ступенькам на палубу. В полуоткрытом люке бункера проглядывал свет. Юрис оперся руками о край люка, нагнулся и заглянул вниз. Сперва он ничего не увидел, потому что керосиновая коптилка тускло дымила, — надо будет сказать механику, чтобы они провели сюда электричество! — потом глаза различили щуплую, тощую фигуру, которая копошилась у задней стенки бункера. Эрик ухватился за оглобли тележки, напрягся, как слабый вырывающийся стригунок, и, сдвинув с места груз, полубегом понесся с ним к отверстию бункера. Здесь он перевернул тележку, часть угля с грохотом посыпалась в нижний бункер, часть осталась на краю отверстия, и вверх взметнулось густое угольное облако — капитану пришлось даже отпрянуть от люка.

Когда он вновь заглянул вниз, Эрик сгребал оставшийся возле отверстия уголь и все еще не замечал капитана.

— Сколько вахт протопите этим бункером?

Лопата звякнула о шпангоут, и Эрик поднял вверх свое измазанное детское лицо. Он опешил и, кажется, не понял вопроса.

— На сколько вахт отсюда еще хватит? До стены уже дошли?

— Стена — да, она там, позади, — нет, там еще навалом.

Юрис не смог сдержать улыбки. Совсем еще зеленый, в этой работе не знаешь ни дня, ни ночи. И все же он почувствовал к Эрику странную нежность, готов был помочь ему перевезти несколько тележек угля. И явно эта нежность прозвучала в его голосе, когда он сказал:

— Ну, тогда давай!

— Да, да, господин капитан.

Юрис вернулся в штурманскую. Взгляд его задержался на пальто и галошах Марана, которые писатель оставил за дверью лоцманской каюты. Пощупал пальто, оно было тонкое, придется завтра подыскать ему что-нибудь получше, не то еще заболеет. Галоши новые, и внутри прикреплены именные металлические буквы ХМ. Харальд Маран. Писатель... Хм... писатель...

И тут же Юрис явственно увидел лицо и глаза маленького Рейна. Сынишка улыбался и протягивал к нему свои маленькие нежные ручонки. Может, проснулся и позвал маму — может, даже отца, Рейн в последнее время уже не чуждался и не боялся его.

«Папа, шоколада!»

Юрис сунул руку в карман. Лакомства там не было, а пароход все отдалялся и отдалялся от маленького попрошайки. И тут пальцы нащупали плоский ключ от квартиры. Он поразился этому, выхватил ключ и уставился на него, Утром надо будет отдать Еве, чтобы не забыть потом. Однако в ключе было что-то родное, и Юрис передумал. Пусть остается, Ева может заказать себе новый. Он спрятал ключ в бумажник.

Затем глаза его снова остановились на пальто и галошах Марана. Надо будет завтра намекнуть, чтобы он убрал свое барахло отсюда в каюту. Юрис спустился в салон и оттуда тихо прошел к себе. Однако свет горел — Ева проснулась.

— Я беспокоюсь о сыне, — прошептала она.

— Там же твоя мать, они позаботятся о нем.

Наступило молчание. Мысли Юриса снова вернулись к Марану. Зачем на судне этот человек? О чем он тут напишет? Да и что тут вообще писать?

— Откуда ты его знаешь?

— Кого? — спросила жена.

— Ну, Марана. По-моему, он странный.

— Как странный?

— Выглядит каким-то ветрогоном.

Ева оттолкнула его руки.

— Что тебе в голову взбрело? — спросила она медленно, почти со злобой. — Ты обменялся с ним двумя словами и уже знаешь, что он ветрогон...

— Брось ты — я прочитал книгу Марана — одна любовь и... Я же знаю, как живут на побережье, не такая она, эта жизнь, как описывает ее Маран.

В каюте установилось долгое молчание. Ева была по- настоящему рассержена. Боже мой, что знает Альберт о литературе. Маран получил общее признание. Один роман Марана даже переведен на финский.

До Юриса начало доходить, что он был неосторожен, возможно, и несправедлив. В самом деле, нельзя же судить о человеке с такой легкостью. Он снова нащупал руку жены и виновато сказал:

— Ладно... Я подумал, что ты вдруг начнешь заглядываться на этого Марана.

Ева звонко рассмеялась:

— Глупый, с какой стати мне заглядываться на ветрогонов, надо уметь ценить настоящих мужчин.

— Но ведь ты не считаешь Марана ветрогоном.

— Он не ветрогон. Ты лучше расскажи, как у твоего брата идут дела. Эта работа слишком тяжелая, надо подыскать ему что-нибудь полегче. Парень выглядит достаточно интеллигентным.

— Ничего, пусть привыкает. Мне в свое время было куда труднее.

— Тебе — у тебя кость вполовину шире и весишь ты вполовину больше его. Ты сильный.

— И у меня с рождения не было этой силы — жизнь заставляет быть сильным. — Размякнув от слов жены, он привычно обхватил ее. Затем они молча лежали рядом. В радиаторе шумел пар, в каюте было тепло, и Ева снова заснула. Она дышала все медленнее, и Юрис отправился на свой диван.

Однако и теперь он не мог уже уснуть. Его чуткий слух улавливал небольшие отклонения в работе машины, различал шаги штурмана и матроса на мостике. Затем склянки наверху отбили смену вахты.

Лишь к утру капитану удалось сомкнуть глаза.