Известный поэт не ошибся, когда назвал состояние сна робкой смертью. Сон Изабель действительно был ей подобен. Прохладный, блаженный и абсолютно пустой. Лучше бы этот сон не кончался.

Трудно сказать, что именно вернуло ее в реальность: набирающая силу головная боль или тихий голос прислужницы:

– Пора вставать, мисс. Уже полдень.

– Голова раскалывается, – простонала Изабель, с трудом приоткрыв опухшие веки.

Несмотря на то что ей позволили выспаться, она чувствовала себя так, будто всю прошедшую ночь страдала от жажды и бессонницы. Во рту пересохло. Хотелось задержаться в кровати и оттянуть начало нового дня, не сулившего ничего хорошего.

– Вам надо поесть, – дежурно улыбнулась прислужница, кивая в сторону прикроватной тумбы. Там уже стоял поднос с завтраком. – А я пока схожу за новой порцией обезболивающего.

Она развернулась, чтобы уйти, но Изабель схватила ее за запястье и умоляюще спросила:

– Пожалуйста, скажите, все ли в порядке с моей подругой?

Этот простой вопрос напугал женщину. Прислужница дернула рукой и, после того как высвободилась, прошипела:

– Мисс, не задавайте больше такие вопросы! Нам запрещено обсуждать дела протектора, вы же знаете! Мне не нужны проблемы!

– Хорошо. Прошу прощения.

– Просит она… Никто ее и пальцем здесь не трогает, а она все волнуется!

Оставшись в одиночестве, Изабель подошла к деревянному тазу с холодной водой и принялась умываться. Удивительно, как изменился ход ее мыслей всего за одну ночь. Вчера ей казалось, что жизнь окончена и впереди только ад. Но сегодня… Сегодня все казалось таким же, как и всегда. Да, сложным, запутанным, нерешаемым, но разве когда-то было иначе? Не было.

Изабель чертовски устала себя изводить. И усталость эта была такой неистовой, опустошающей, всеобъемлющей, что сил больше ни на что не осталось. Удушающая пустота заполонила все внутри нее, не оставляя места для чего-то иного. Не сохранилось и толики моральных сил. Все эмоции выжгло вчерашним пожаром, остались только зола да угли, трескающиеся под ногами. Прошлое выгорело дотла и теперь осыпалось пеплом, за танцем которого она наблюдала на удивление равнодушно.

Стрелка нравственного компаса балансировала, никак не желая указать направление. И это странным образом сулило облегчение.

Как только гипнотические чары спали, Изабель хотя бы начала понимать, что происходит. Появилась логика и в действиях протектора, и в ее неразумных поступках. Словно она наконец-то вернула себе свою жизнь и теперь могла писать ее так, как сама считала нужным. Даже несмотря на то, что вопросов все еще оставалось достаточно.

Расчесав волосы, Изабель решила позавтракать. На мгновение она замерла перед подносом, потому что сначала стоило помолиться. Теперь-то стало понятно, отчего она испытывала проблемы с едой. После того как отец несколько раз отчитал ее за нетерпение, аппетит стал для нее чем-то постыдным. Всякий раз, когда она ела, ее не покидало ощущение, что она поступает плохо по отношению к голодающим. А когда Изабель наедалась досыта, она винила себя за чревоугодие.

Вот почему каждый прием пищи был для нее опасным искушением. Со временем Изабель даже научилась не воспринимать вкус еды, машинально жуя и проглатывая то, что лежало на тарелке. Вскоре любая еда стала для нее пресной. И так продолжалось до тех пор, пока она не угодила в монастырь под новым именем, с очищенным от былых предрассудков сознанием. В монастыре же она смогла хотя бы отчасти вспомнить, каково это – наслаждаться свежеиспеченным хлебом с хрустящей корочкой, и горячей, пропитанной маслом кашей, и сладким тягучим медом.

Только сейчас Изабель сумела оглянуться назад и понять, насколько нездоровые мысли роились в ее голове. А затем просто подцепила вилкой небольшой кусочек омлета и положила себе в рот, не испытывая угрызений совести за пропущенную молитву. Нет ничего плохого в том, что она ест, раз уж сам Господь создал людей нуждающимися в пище.

Изабель отчаянно пыталась распробовать омлет. Бесполезно. Пустой желудок с трудом воспринимал крохи поступающей еды. Кое-как осилив половину блюда, Изабель съела персик, пощипала гроздь винограда и выпила полстакана сока, но даже от такого количества пищи ее настиг приступ тошноты.

Отодвинув поднос, девушка переоделась в чистое выглаженное платье и стала ждать служанку. Тишина вокруг мгновенно начала заполняться вкрадчивым шепотом страхов, сомнений и дурных воспоминаний. Девушке вдруг захотелось стать такой же холодной и отстраненной, как верховный протектор. Какое бы безумие вокруг ни творилось, он всегда остается непоколебимым. Вот бы уметь так же.

* * *

Когда явился Итан Клемент, Изабель не стала его умолять о встрече с Марион, поскольку это не имело смысла. Увидеться все равно не позволят. Главное, чтобы она была цела и невредима. В новой зыбкой реальности Изабель могла доверять лишь ей одной, потому что Марион была единственным человеком, который не ограничивал ее свободу и не диктовал, что ей делать и как думать. Пускай между ними порой возникали разногласия, Марион принимала ее всецело, ни разу не предприняв попыток переделать под себя. Она никогда ничего не навязывала, не пыталась переубедить или наставить на истинный путь, а потому с ней всегда было легко. Как и прежде, Изабель считала Марион своей подругой. Единственной и лучшей из возможных.

– Верховный протектор ожидает вас. – Сохраняя безучастное выражение, Клемент остановился возле уже знакомой двери и приоткрыл ее, вынуждая Изабель войти.

Обезболивающая настойка едва помогала. Голова не только болезненно ныла, но и кружилась, а колени подкашивались, пока Изабель шла вперед, опасаясь смотреть в сторону Кайрона Гесса. Тот стоял лицом к большому окну, будто бы не замечая ее появления. Пусть так и стоит. Пусть не оборачивается, ведь, если она хотя бы еще раз встретится с этими глазами, случится непоправимое. Гесс окутает своей удушающей магией и заставит ее рассказать все. Под гипнозом она выдаст планы и главный штаб Ордена, их соратников… Всех тех, кто на самом деле тайно служит не королю, а ее отцу.

– Сядьте, – скомандовал протектор, не оборачиваясь. Не справляясь о самочувствии, сразу перешел к делу: – Я не стану применять гипноз. Можете не волноваться по крайней мере на этот счет.

Его тихий, рокочущий голос отозвался вибрацией в груди Изабель. На мгновение она испытала подобие облегчения, но затем вновь навалилась тяжесть. Почему же она избежит гипноза? Не потому ли, что Марион уже все рассказала? Но ведь она не знает и трети из того, что известно дочери герцога… Так в чем же кроется причина?

– Не станете гипнотизировать? – Изабель тоже говорила тихо. – Но почему?

– Ваш разум подвергся пыткам. То, что он собой представляет сейчас, шаткая конструкция. Фундамент почти разрушен, а здание памяти держится всего на нескольких тонких сваях. Отсюда и нестерпимая головная боль. К сожалению, от этой боли не существует эффективного лекарства. Эксперименты, которым вы подверглись, нанесли глубокие шрамы, которые еще долго будут саднить. Сначала им нужно затянуться. Любое вмешательство в вашу память пагубно. Если же пренебречь и оказать давление на ваше сознание, вы обезумете прежде, чем произнесете хотя бы несколько фраз.

Как ни странно, услышанное вовсе не шокировало Изабель. Она чувствовала, что он говорит правду. Мозг ощущался сплошной раной, которая пылала и пульсировала так, что хотелось окунуть голову в ледяную воду.

«Догадывался ли отец, что творит, отдавая приказы беглому вампиру?»

– Это ваши предположения? – хрипло спросила Изабель, глядя в пространство. – Или кто-то уже сходил с ума от такого?

– Случаи были, – коротко ответил протектор, продолжая стоять спиной, словно и сам боялся повернуться. – Однако то, что пережили вы и ваша… «подруга», прецедент. Ни одному вампиру прежде не приходило в голову переписать всю жизнь человека, тем более на столь длительное время. То, что с вами проделали, чудовищно. На восстановление могут уйти годы. И нет никаких гарантий, что все придет в норму.

Изабель было сложно сосредоточиться на словах Кайрона Гесса. Ей приходилось делать над собой усилие, отодвигать мучения на задний план, и это давалось труднее всего. Иногда боль становилось такой острой, что девушка морщилась. Мысль о том, что теперь придется так жить годами… ужасала.

– Кровь вампира, – едва слышно произнесла Изабель и впервые скользнула взглядом по спине Кайрона. То ли с надеждой, то ли с вызовом. – Это самое совершенное лекарство из всех. Вы ведь можете меня напоить, а взамен я позволю и вам испить моей крови…

В тот же миг их взгляды пересеклись. Неужели она проверяла его? На лице Кайрона отразилось что-то непонятное. Уязвимость, которая никак не вязалась с его жесткой натурой.

– Никогда не предлагайте это, – отчеканил он. – Ни мне, ни тем более другим вампирам.

– Разве я ошибаюсь? Или вам попросту приятны мои мучения?

Кайрон порывисто двинулся навстречу, но тут же замер, увидев, как Изабель нервно дернулась.

– Не бойтесь, я не коснусь вас. – Это прозвучало обреченно. Кайрон сделал два шага назад, стараясь держаться на приемлемом расстоянии, чтобы не давить на нее своим присутствием. – Вы ведь знаете, что кровь вампира опасна. Исцелит от головной боли сегодня, и вы не сможете не думать о ней завтра. К чему это ведет, думаю, вы тоже осведомлены.

Изабель действительно знала, что, регулярно принимая кровь вампира, люди перестают быть людьми и становятся чем-то средним. Еще не бессмертный, но уже не человек. Их называют реципиентами. Такие, под покровительством вампиров, в теории могут прожить сотни лет, но охотники обычно уничтожают реципиентов наравне с их донорами, а потом сжигают в общем пламени. Ни отпевания, ни похорон, ни молитв за упокой. Потому как с первой каплей испитой вампирской крови всякий человек считался точно таким же проклятым.

Видимо, совсем помутился разум Изабель, раз она сама заикнулась о подобном.

– Что ж, вы не дадите того, чего хочу я. Чего же хотите вы сами?

– Спрашиваете, будто собираетесь это дать, – из прорезей маски послышался слабый смешок.

– Полагаю, правда вам уже известна. – Ей не терпелось подвести черту, потому что она была уже не в силах видеть его глаза. Колючие, резкие, они приказывали повиноваться, склонить голову перед его статусом, перед его неоспоримой властью, перед его отравленным могуществом. Изабель вдруг осознала, что уже никогда не забудет этот взгляд.

Склонив голову набок, протектор произнес:

– Ваша верная спутница подтвердила, что ее зовут Изабель Дайер. Также она сказала, что вы ее камеристка. Это объясняет тот факт, что вас также подвергли гипнозу.

Изабель плотно сомкнула губы. Она была горячо признательна Марион, которая не стала выдавать ее, исполняя уговор даже перед лицом явной опасности. Милая, несчастная Марион… Помилуй Господь ее тело и душу!

– Так как же вас зовут на самом деле? – после непродолжительной паузы спросил Гесс.

– Марион Веймор, – без заминки ответила Изабель. Ее голос звучал уверенно, а глаза, глядевшие прямо и твердо, старались убедить в достоверности сказанного.

Наверняка протектор нашел документы, в которых фигурировало полное имя камеристки, или еще хуже – вышел на ее семью. По денежным выплатам от герцога сделать это было явно не сложно.

– Наша новоиспеченная Изабель назвала то же самое имя. – Продолжая буравить взглядом, Гесс привалился к комоду и сложил руки на груди, выжидая непонятно чего.

– Это правда. Меня отвезли в монастырь пресвятой Августы и поручили находиться рядом с мисс Дайер, потому что, пока я ей прислуживала, мы успели подружиться. Я должна была помочь ей справиться с новой действительностью. А у нее должен был остаться хоть кто-то близкий из той жизни, которую отняли.

– Помочь за вознаграждение от герцога?

– Господин Дайер предложил заплатить, как я могла отказаться? Моя семья…

– Знаю я о вашей семье.

Изабель замолчала. Ее речь звучала настолько убедительно, что в какой-то момент поверила даже она сама. Если Марион лгала так же пылко и красноречиво, то еще был шанс запутать Гесса.

– То, насколько совпадают ваши с ней речи, поражает, – произнес он. Что-то подсказывало: под его маской крылась опасная ухмылка. Спустя мгновение догадка подтвердилась, потому что он бескомпромиссно завершил: – Поражает тем, насколько тщательно вас подготовили. Ведь я же предупреждал: не лгите… Никогда не лгите мне, Изабель.