Осознание было словно приговор.

Онемев от изумления, Изабель… да-да, именно Изабель, а не Анна, будто попала прямиком в воплотившийся кошмар. Она сама не знала, откуда в ней нашлись силы стоять прямо, сохраняя осанку. Каким чудом, испытывая невероятную, оглушительную головную боль, она все еще не вопила и не плакала, как это делала несчастная, бедная Марион. Изабель даже не сразу поняла, что этот крик на самом деле не ее собственный…

Только одна-единственная слеза все-таки вырвалась и скатилась по ее щеке. Кайрон Гесс сразу же это отметил, резанув стальным взглядом. По его лицу проскользнула тень чувств на границе между удивлением и неверием, однако он почти мгновенно вернулся к привычному бесстрастному виду.

Мысли ворочались в сознании Изабель так тягуче, что она видела происходящее слишком замедленно, чтобы реагировать. Как только она потянула руки к подруге, чтобы помочь той подняться, к Марион уже подбежали вампиры, и спустя мгновение они потащили ее на выход из камеры.

Кровь в жилах превратилась в лед. Что теперь будет с Марион? Станут ли ее пытать, чтобы выудить сведения об Ордене? Хотя что за вопрос… конечно же, станут. А может, и пытать не придется: сама все расскажет под гипнозом. Выдаст вопреки воле всю правду: о том, кто она и какую роль играет, о том, кто есть настоящая Изабель Дайер…

Боже, как ей нравилось это имя! Но только тогда, когда оно было чужим. А сейчас отдать бы все, чтобы вновь стать простой, никому не нужной безынтересной сиротой Анной Блан!

Из-за накрывших смертоносной лавиной воспоминаний голова стала невыносимо тяжелой. Только теперь стало очевидно, насколько простой и легкой жизнь была прежде. Как Изабель могла не замечать, что эта легкость обманчива? Как жила, ничего не заподозрив? Теперь это казалось чем-то немыслимым. Воспоминаний было так много… Слишком много для нее одной!

Отчаяние затопило ее до краев, как будто весь мир навеки лишили радости. В ушах все еще звенело, и приходилось напрягаться, чтобы вычленить из тягучей какофонии хотя бы что-то.

– Разделить обеих Блан и больше не давать им видеться! – отдал приказ верховный протектор. Его голос был пугающе спокоен. – Альма Торн может быть свободна. И сотрите бедняжке память.

Когда Гесс вновь повернулся к Изабель, он весь обратился сталью. Мышцы в его теле напряглись как перед нападением. Всматриваясь в лицо девушки, он ждал, чем еще она себя выдаст. О да, он прекрасно понимал, что после падения гипнотического барьера человек испытывает невыносимую боль. Терпеть подобную боль с каменным лицом попросту невозможно, но она терпела.

С самого детства Изабель училась подавлять эмоции, переключаться даже в моменты очень сильной боли. И хотя ни одна боль не могла идти ни в какое сравнение с этой, все же у нее почти получилось сопротивляться. Только тело от мысленных усилий предательски колотила мелкая дрожь.

Не отводя бесстрастного взора, протектор медленно подошел вплотную к решетке и сказал:

– Дрожите. Есть чего бояться? – В жестком голосе звучала угроза.

На лице Изабель даже мускул не дрогнул, хотя в груди все свернулось в тугой комок, мешающий нормально дышать. Собрав волю в кулак, она сухо ответила:

– Всего лишь чувствую себя в ловушке.

Каждое слово давалось с трудом. Еще больнее было видеть, как от Гесса исходит убийственный холод. Тон прозвучавшей фразы был под стать:

– Уверены, что я не чувствую то же самое?

Изабель умолкла в оцепенении, пытаясь расшифровать эту фразу. Но ничего не выходило. Боль в голове пульсировала, не утихая.

– Скоро вас доставят в спальню, мисс. – Он намеренно не использовал в речи ни одну из вероятных фамилий. – И принесут настойку, которая ослабит головную боль.

«Проклятие. Он знает!»

– Об остальном поговорим позже, – подытожил Гесс, разворачиваясь к выходу из камеры, и уже на ходу бросил через плечо: – Как только я побеседую с вашей подругой.

* * *

Настойка из орехов и трав была гадкой – горькой и одновременно приторной. И все-таки она действовала. Боль осталась, но уже не была такой, что хотелось выть. Изабель вновь могла мыслить более или менее ясно, но, как только это произошло, на девушку сразу навалилось столько всего…

Она вдруг вспомнила, что недавно прочла в родословной книге. Тогда это было ей безразлично, но теперь… Теперь отзывалось мощной волной неудержимой скорби. Ее милый, любимый брат Александр мертв! И ее друг… да-да теперь она могла называть его другом из далекого прошлого, Гектор Милбрайт, тоже погиб той страшной ночью.

Из-за нее Марион теперь переживает пытки! И ради чего? Все равно от протектора уже ничего не скрыть, прямо сейчас он наверняка слушает все подробности того, что творил с ними в келье предатель-вампир Редар.

Но кое-что в родословной книге было ошибочным. В ней говорилось, что именно Гектор основал Орден, хотя на самом деле основателем был ее отец! Значит ли это, что причастность герцога Дайера остается под вопросом до сих пор? Или ему и вовсе удается поддерживать идеальную репутацию сторонника короля, сторонника мира с вампирами? Если протектор уже знает об истинной роли ее отца, если он уже услышал подтверждение от Марион, если получил все доказательства его причастности, значит, дело куда опаснее. Оставалось уповать лишь на то, что Орден накопил достаточно сил и ресурсов для нападения или хотя бы для отражения атаки.

Иначе все было зря. Иначе в действительности отец позаботился лишь о том, чтобы снабдить ее и Марион колбами с ядом. Значит, даже он больше не видит иного пути, кроме смерти. Так к чему оттягивать неизбежное?

Схватив дрожащими пальцами медный кулон, Изабель едва удержалась, чтобы его не открыть и не закончить все прямо здесь и сейчас. От ошибки ее удержало лишь осознание: это будет самоубийство. Самый тяжкий из всех грехов. Принять яд сейчас – совершенно не то же самое, что и на алтаре перед обращением в вампира. Там иного пути уже не будет. А сейчас иные пути, может быть, еще есть.

Выпустив из руки кулон, Изабель в бессилии свалилась в постель. Запустила руки в волосы и до боли сжала темные пряди, словно собиралась их выдрать. В какой-то момент она даже начала задыхаться от приступа паники. Изабель вновь чувствовала себя марионеткой в чужих руках.

На протяжении всей жизни она ощущала, будто с ее рассудком играют. Ею манипулировали отец, Орден и даже, если вдуматься, покойный Гектор Милбрайт. Взвешивая все, что между ними происходило, Изабель постепенно приходила к выводу, что ее несостоявшийся жених на самом деле тоже исполнял приказы герцога. Для этого он и был приставлен к Изабель под предлогом наставничества.

Может быть, молодой граф и сам не осознавал своей истинной роли. Может быть, Изабель и правда ему нравилась, но теперь стало так очевидно: без подначивания герцога он ни за что не подступился бы к ней. Потому что в Ордене без воли герцога никто и пальцем не шевелил. А если учесть, что отец когда-то и думать запретил об отношениях, но затем вдруг сменил гнев на милость, это лишь подтверждало догадку. Так что возникшая у Гектора влюбленность (если таковая вообще имелась) была точно так же спланирована, как и все остальное.

В конце концов, отцу пришлось на руку то, что организатором Ордена сочли именно Гектора Милбрайта. Может быть, молодой граф таким образом прикрывал отца и перед лицом смерти взял на себя ответственность за создание самого крупного охотничьего отряда. Впрочем, состояла ли в том их с отцом договоренность – другой вопрос. Орден вполне мог бы заранее сфальсифицировать все необходимые документы, указав организатором именно Гектора, чтобы отвести подозрения от истинного главы «Длани Бога». Ричард Дайер всю жизнь использовал тех, кто ниже рангом. Использовал открыто, не испытывая угрызений совести. А уж если на кону стояли жизнь и душа его родной дочери, здесь и вовсе любые средства хороши.

Вот только нужна ли такая жизнь самой Изабель, если за нее продумывают каждый шаг, если все, что ей остается, – это кивать и бездумно делать то, что велит отец? Неужели для того, чтобы выжить, действительно необходимо поддаваться манипуляциям? Неужели отца настолько не волнует, что думает обо всем происходящем она сама? Неужели ему настолько плевать на ее желания и чувства?

И почему Изабель не задавалась этими вопросами раньше? Не понимала того, что поняла сейчас? Может быть, потому, что ни одного дня в жизни она не была по-настоящему свободной? Лишь только оказавшись в монастыре, избавившись от отцовского гнета, она ощутила некое подобие свободы. Да и то иллюзорное. Потому что Редар при гипнозе приказал ей оставаться богобоязненной и хранить ненависть к вампирам, тем самым давая очередную установку. Он очертил для нее очередные рамки, за которые ни в коем случае нельзя заступать.

Но разве можно добиться веры в Бога приказами?! Теперь гипноз спал, Изабель очнулась и подобные вопросы не давали покоя. Да, раньше она верила и молилась абсолютно искренне, но теперь ее будто заставляли это делать.

Даже то, что еще недавно казалось ей божественным предназначением, в действительности исходило от отца. Именно отец решил, что Изабель обязана втереться в доверие к влиятельному вампиру, а затем убить его. Отец, а не Господь.

Пускай все манипуляторы были где-то далеко, но незримо они всегда находились рядом. Какие же из жизненных принципов и ценностей исконно принадлежали ей, а не им? Где пролегает грань между ее личностью и навязанной? Ведь как бы ни любил ее отец, как бы ни стремился защитить, на деле он заставлял ее думать то, что думать она, вероятно, вовсе не хотела, да и не могла. От этого Изабель казалось, что она вообще не принадлежала самой себе. Не принадлежала никогда! И будто бы всегда целиком состояла из чужих установок…

О Боги, решала ли она хоть что-нибудь самостоятельно?! Или она была просто еще одной красивой куклой, превращенной рукой отца в кучку золы?!

Темнота окутала спальню, отражая мрак ее новой реальности. Перед глазами стояли ужасные картины. И одна из таких картин напоминала о том, как охотники «Длани Бога» держали в плену вампиров, как пытали их и выкачивали кровь, чтобы исследовать возможности бессмертного тела. Чем же они лучше самих вампиров, если творят такое?

Она ведь и раньше думала точно так же, просто рядом всегда стоял отец, чтобы контролировать ее мысли. А теперь, когда Изабель вновь вспомнила ту жестокость, мир уже не казался таким же простым, как раньше. Безжалостность и людей, и вампиров виделась замкнутым кругом, из которого не существует выхода.

Звенящая от напряжения голова грозилась вот-вот расколоться. Изабель с силой сжала виски пальцами, пытаясь переключиться на ту боль, что причиняла самой себе. Не помогло.

Дверной замок щелкнул, и под присмотром охраны в комнату снова вошла прислужница.

– Вот, выпейте, мисс. – Она протянула кубок с ароматным отваром. – Это поможет уснуть.

Изабель приложилась к кубку губами. Она была благодарна за эту мелочь, облегчающую ей жизнь. Жадными глотками выпила все без остатка, потому что только в крепком снотворном она и видела сейчас короткое, но все-таки спасение.