Съемки шли с фантастической скоростью. Реджи снимал свой фильм без перерывов на выходные.

Уже во второй съемочный день мой герой убил Самсона — а так как актера уволили, сцену снимали со спины. Несостоявшегося протагониста сыграл проходивший мимо качок. Я «сломал» ему шею одним резким движением, а потом ему дали двадцатку долларов и отправили восвояси, хотя на мой взгляд он идеально подходил на эту роль.

Реджи нашел замену Самсону нашел меньше чем за сутки. Новым Самсоном стал приятный в общении парень по имени Квентин, едва достигший совершеннолетия. И если прошлого Самсона я мутузил бы с удовольствием, то в сторону этого мне даже чихнуть было страшно — казалось, дунешь в его сторону, и он упадет. Я не обсуждал это с Реджи — все-таки я никто и звать меня никак, и с советами к режиссеру лезть не собирался. Странный выбор. Впрочем, прошлый Самсон тоже выглядел неубедительно. Оставалось надеяться, что это творческий замысел такой.

Сюжет развивался стремительно. Уже в пятницу мы записали пару диалогов с младшим Самсоном и даже немного подрались — или, точнее, помахались. Его удары больше напоминали пощечины, он бил широкими замахами, постоянно подпрыгивал с задранной кверху ногой, а от моих прямых хуков уворачивался почему-то перекатами. Когда он в очередной раз укатился от моего удара, я еле удержался, чтобы не пнуть черного колобка под задницу.

Квентин играл так, словно мы снимали фильм не в Гарленде, а в Азии. Как выяснилось на одном из перерывов, парень занимался акробатикой и любил фильмы про каратэ. Я же играл непробиваемого увальня, вроде того русского боксера из третьего «Рокки». Боевая хореография не складывалась, но всех это, кажется, устраивало. Я то и дело пытался объяснить Квентину, как ему лучше встать, показывал приемы, чтобы наш экранный дуэт получился более убедительным. Он постоянно кивал, соглашался, а потом шел к Реджи, и тот разрешал ему играть как прежде.

— Послушай, друг, — сказал Реджи. — Ты же не Клинт Иствуд, верно? Не надо лезть в мой фильм. И пойми меня правильно: я плачу тебе за актерскую игру, и только. А я честный бизнесмен. Будешь ставить трюки, давать советы — и тогда мне придется тебе еще и за постановку платить.

— Реджи, я готов делать это бесплатно, лишь бы кино было хорошее, — я говорил совершенно искренне.

— Люблю тебя за это, Джош! — он улыбнулся и похлопал меня по плечу. — За твое чувство юмора! Но не бывает бесплатных обедов.

— То есть? Ты нас и так не кормишь.

— Неужели в Юте и поговорки другие? Ну, задаром ничего не делается, вот что я имел в виду.

Это был не первый раз, когда я не раскусил американскую пословицу. Язык я понимал в совершенстве, но вот знание местной культуры от мозга Джошуа ко мне не передалось.

Всю неделю я ходил невыспавшийся. Приходилось вставать сильно раньше обычного, в районе девяти утра. Как назло, все мои рабочие смены в баре проходили сложно, я возвращался домой поздно, изнуренный и уставший. Пяти-шести часов сна на ветхом матрасе мне не хватало, и я дремал в автобусах и вагонах метро.

Реджи нравилось разнообразие локаций, поэтому каждый день он старался находить новое место для съемок. По утрам я изучал карты, наскоряк доедая бобы, приготовленные Кристофером, и затем уходил, никогда не уверенный до конца в правильности маршрута. Топографическим кретинизмом я не страдал, а потому всегда приходил в нужное место и к нужному времени, хоть и понимал, что за парочку опозданий никто меня из актерского состава не выпрет.

Фильм мне не нравился. Ерунда получалась. Без творческого запала, без четкого видения, без цепляющих моментов. И хотя мне платили по сто баксов за каждую смену, эти деньги я принимал с некоторым отвращением и скрепя сердце, чувствуя себя так, словно не заслуживаю ни цента. Если говорить откровенно, то зарплату за съемочные дни тут вообще никто не заслуживал.

— Слушай, Реджи, а откуда деньги? — спросил я у него однажды. Я искренне не понимал, как у такого халтурщика может быть спонсор.

— За былые заслуги, — ответил он. — Ты разве не смотрел «Черного Рокки»?

— Нет, — я лишь пожал плечами. — Смотрел только обычного «Рокки».

— Я снимал ремейк, ориентированный на расовую справедливость. Черный молодой боксер из гетто против белого чемпиона. Посмотри, очень хороший фильм получился. Кассовый хит!

— А вкратце можешь объяснить, о чем фильм был? — смотреть «Черного Рокки» я не собирался ни за что на свете. А раз я не видел его в прошлой жизни и даже не слышал о нем, значит, это фуфло не прошло проверку временем и не попало на носители, исчезнув навсегда.

— В моем фильм боксер все-таки смог взять чемпионский титул, но расисты не позволили черному стать лучшим боксером Америки, и его убила толпа белых расистов, прямо-таки растерзала на улице.

— А как же справедливость? В конце им даже никто не отомстил?

— Мой Рокки очень крутой, поэтому он из последних сил, перед смертью, встал и всех их избил, а потом упал без чувств, и дальше — титры под торжественную музыку. Ушел непобежденным.

В общем, деньги у Реджи водились с избытком. Но он лукавил: свои десятки тысяч долларов он сколотил не на кассовых хитах, а потогонкой. Я поспрашивал на площадке, и его постоянный оператор признался, что за прошлый год они сняли целых восемь фильмов и пустили их в прокат. «Черный Самсон» был уже третьей лентой этого года — и первой, снятой вне жанра межрассового порно.

Реджи редко светился в титрах под своим именем. В каждом из его так называемых шедевров были указаны псевдонимы, и ни один киновед на свете не смог бы выявить, что эти фильмы сняты одним человеком. Отношение Реджи к своей работе говорило само за себя.

В тот вечер, в баре, когда Реджи рассказывал мне о своем видении «социально-ориентированного боевика», мне казалось, что он — большой энтузиаст, человек с горящим сердцем, несправедливо обделенный продюсерским вниманием. Жаль, но я ошибся. Дальше лозунгов Реджи не продвинулся.

И тем не менее, в своем бизнесе он хорошо разбирался, раз доходы позволяли ему оплачивать счета, набивать живот — и продолжать в том же темпе.

Первые дни были, пожалуй, самыми скучными. Фильм снимался в хронологическом порядке — это позволяло импровизировать и сочинять на ходу. У Реджи в голове была только финальная сцена, а как к ней придет сюжет, он сам не знал. На третий съемочный день, в субботу, он заспойлерил мне концовку.

— Белый Ублюдок умирает в конце. Весь фильм он издевается над черными, но в конце его убьет Самсон младший.

— Да, я видел сценарий, — напомнил я, причесывая слегка отросшие, жесткие волосы на бок. — Одно не понимаю, ты назвал фильм в честь актера, которого потом уволил?

— Тот ниггер думал, что весь мир будет вертеться вокруг него. У него какое-то другое имя, но он помешался на моем сценарии и стал всем говорить, что его зовут Самсон. Впрочем, это уже не моя проблема. В любом случае, по сюжету это был Самсон старший, а мстить тебе будет Самсон младший. Ты понимаешь метафору?

— Нет, — ответил я, немного подумав.

— Я хочу сказать, что система может сломить одного черного, но на замену ему придет следующий. Идея справедливости будет жить, пока последний расист не умрет, — после этих слов он приложил ладонь к груди.

— Глубокомысленно, — я одобрительно кивнул.

— Короче, готовься к смерти. С такими темпами ты умрешь уже на неделе. Думаю, в среду.

Я чуть не выронил расческу из рук.

— Что, уже? А потом…

— Да, уже. А как ты думал? Время — деньги. Тебе нужно сыграть не просто умирающего белого. Своей смертью тебе нужно показать, как уходит эпоха. Эпоха угнетения. Ты понимаешь? Сделаешь это для меня?

Мне вдруг показалось, что ста долларов за съемочный день маловато. Теперь от меня требовалось играть не просто какого-то расиста, а олицетворение всего мирового расизма.

— Постараюсь, — только и оставалось сказать мне.

После этого разговора я весь день размышлял над характером своего персонажа. Я чувствовал, что могу играть лучше, могу показать сильный образ, и это стало действовать мне на нервы. Какой смысл стараться, если никому нет дела, даже режиссеру плевать на качество его собственной картины? Навряд ли кто-то оценит по достоинству мои старания, даже если я прыгну выше головы.

И все-таки я решил, что стоит приложить отдельные усилия, словно я играю в настоящем кино. Это сейчас меня снимают для унылого блексплотейшена, но я мечу в высшую лигу. В Голливуде нужен опыт, убедительные навыки, и раз меня попросили выложиться на полную — я это сделаю без всяких скидок на никчемность самого фильма.

После съемок я пошел на работу, и в ту субботнюю ночь на сцену впервые вернулись «Слипстрим Эмоушен». Стоило мне вновь увидеть и, главное, услышать Розу, как все те сильные чувства вернулись. Меня влекло к ней.

Они выступали час, и это время я провел в напряжении. Мне хотелось выпасть из реальности, снять бейджик и выбросить рацию. И слушать, просто слушать голос Розы, смотреть на ее прикрытые глаза, наслаждаться приливом тепла в своей груди. Но вместо этого я нервно ходил по ресторану, зная, что в любой момент рация может передать сигнал об очередном дебошире. И вскоре он объявился. Перепивший рабочий с ближайших доков. От него несло гудзонским канализационным дерьмом, куревом и виски одновременно. И еще он был черным.

Звучала особенно холодная, печальная песня Розы, чей голос звучал по всему ресторану. Синтезатор выдавал звуки, напоминавшие звон колокола. И в момент очередного удара, когда я вмазал негру по лицу, а он пнул меня под ребра, что-то щелкнуло в моей голове — и я понял, какие эмоции мне нужно поддерживать и что вложить в свой образ, чтобы сыграть роль правильно.

Реджи снимал свой фильм при естественном освещении, но для уличных съемок разрешение он не получил (и не собирался), поэтому играли мы постоянно в каких-то подворотнях и во дворах черных кварталов, где я был единственным белым. Все мои партнеры по фильму тоже были черными, и это хорошо сработало бы на идею ленты, если бы Реджи по-настоящему решил вложить в нее хоть толику таланта. Например, можно было бы назвать это кинопародией на роман «Я — легенда», где последний человек на планете каждый день сражался с вурдалаками и мутантами. Книгу я не читал, но смотрел ее экранизацию с Уиллом Смитом. Точно помню, что по роману выходила еще целая куча фильмов чуть ли не каждое десятилетие, начиная с семидесятых.

В понедельник мы снимали очередную погоню, где я преследовал Самсона. В этот раз он убегал от меня на крыше того ресторана, где я уже отметелил половину всех друзей и знакомых Реджи. Я носился за младшим Самсоном по кругу, а тот пинал всякий мусор мне под ноги. В какой-то момент по задумке режиссера Квентин должен был метнуть в меня мусорный бак. Он подбежал к баку, схватил его, поднял над головой — и тут же рухнул на спину, не выдержав ноши.

После этого мы досняли сцену, в которой я поднял с пола кирпич и бросил его как бы в Самсона. Как объяснил Реджи, на монтаже это будет выглядеть так, словно протагонист поднял мусорный бак, но упал из-за прилетевшего в него кирпича. И что так будет даже лучше, чем задумывалось изначально.

Затем Реджи вдруг осознал, что в его фильме слишком мало драк, и он стал снимать их для первого акта, хотя по сюжету мы уже ушли далеко вперед. Мы приехали на новое место, которое сразу же напомнило мне площадку из второй «Матрицы», где Нео дрался с миллионом Агентов Смитов. Кирпичный нейборхуд со внутренним двором, окруженным домами со всех четырех сторон.

Заморачиваться с постановкой никто не хотел, да и постановщика у нас не было, поэтому всем как обычно предложили импровизировать. Но толпа статистов, где каждому заплатили по пять баксов, попросту не знала, что им делать. Они молча пялились на меня, переглядывались друг с другом и пытались поговорить с Рейджи, но тот только торопливо махал рукой, сидя перед камерой на складном высоком стуле.

— Кидайтесь на него и бейте, но не бейте в полную силу, а так, чтобы кулаки немного не долетали. В общем, бейте на расстоянии. Когда он будет вас бить, падайте или отступайте.

И хотя Рейджи не хотел, чтобы я вмешивался в его творческий процесс, я все-таки вмешался. Объяснил им, где и кому нужно встать, какую дистанцию держать и в какой очередности атаковать, а потом еще и немного замотивировал:

— Парни, мы снимаем фильм про последнего расиста на Земле. Каждый из вас должен представить, что я — тот самый белый урод, который поднасрал вам в жизни.

Этот язык статисты сразу поняли. Когда раздался стук кинохлопушки, начался первый дубль драки. Задумывалось, что по одному дублю уйдет на каждого моего противника — Реджи, восседая на стуле, выкрикивал оператору, где тому встать для нужного ракурса, и тот бегал по площадке с двумя помощниками, которые таскали для него тяжеленную камеру.

Поначалу все шло как надо. Ракурсы подбирались такие, чтобы скрыть отсутствие физического контакта — чуть сбоку или из-за спины. Выглядела драка, наверное, нелепо: толпа негров бьет по очереди, но у меня не было времени поставить хорошую хореографию, да и такой задачи передо мной не ставили.

Но я старался вложить в каждый удар правильную эмоцию. В первые дни я играл напыщенного и высокомерного ублюдка, которому принадлежит весь мир, а теперь, зная замысел, пытался показать отчаянье и ненависть загнанного в угол идеалиста, чье время ушло. Дома я потратил кучу времени у зеркала, подбирая нужное выражение лица, и теперь повторял его.

Звукооператор держал длинную удочку, с кончика которой свисал микрофон, и он постоянно ловил фразы вроде «Я вам не дамся, обезьяны» и «Мне не нужен мир, в котором не будет белых».

И вот одна из этих фраз задела очередного статиста, и он ударил меня в лицо по-настоящему — я отскочил в самый последний момент. Меня поразила резкая вспышка гнева, и я ударил его в ответ. Мужик получил локтем в подбородок, его ноги подогнулись, и он упал без чувств.

— Да твою мать! — закричал Реджи.

Я уже приготовился, что на меня опять накинется полрайона, но статисты всерьез испугались. Мужика оттащили к ближайшей лавочке и досняли эпизод, теперь без драк вообще: сначала я бил в камеру, а затем камера снимала, как с ног валятся негры, падая и ломая под собой реквизит. За эти каскадерские трюки, если их так можно назвать, им должны были доплатить, но не доплатили. Людей подобрали буквально на улице, в актерском профсоюзе они не состояли и дополнительные деньги не просили, да они и не знали, что им полагается надбавка.

В предпоследний день мы сняли еще одну массовую драку, на этот раз людей было меньше, но это были более-менее настоящие актеры, которых Реджи снимал для других своих фильмов. С ними я провел отличный съемочный день. Мне дали бутафорный нож, которым я махал перед ними, а затем нож сменился на настоящий, и им я проколол один и тот же манекен несколько раз. На монтажной склейке вышло бы, что я заколол пять человек. Для последнего кадра лежащим на земле актерам залили одежду самым обычным томатным бульоном из ближайшего «Волмарта» — сцену сняли в отдалении, чтобы в глаза не бросалась дешевизна крови.

Наступила, наконец, среда. Очень быстро, за пять минут, на пленку попала кульминация — последняя драка Самсона и Белого Ублюдка. В этот раз Квентин смог подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы показать убедительный удар ногой, как в фильмах с Брюсом Ли. Мы сняли отдельным дублем, как его ботинок прилетает мне в лицо. Следующая сцена: я прыгаю спиной назад, выбиваю окно из сахарного стекла, которое тут же осыпается мелкой крошкой, и падаю на заранее подготовленный матрас, который в кадр, конечно, не попал. Реджи сказал, что этот момент покажут в замедленной съемке.

Небольшой перерыв на кофе я провел в компании режиссера. Он решил оставить изначально придуманный им эпизод, где Белого Ублюдка убивает его собственный револьвер. Самсон должен был ударить меня ногой по вооруженной руке, револьвер бы подскочил, и Ублюдок случайно застрелился бы. Но я предложил ему свое видение. Озвучил мысль, которая пришла ко мне накануне перед сном:

— Я думаю, Белый Ублюдок должен застрелиться сам, когда поймет, что проигрывает.

— Почему это? — спросил Реджи. Но стоило мне открыть рот, как он вдохновенно перебил меня. — А-а-а… Я понял. Белый мир покончит с собой сам, когда поймет, что черная эпоха грядет. Гениально. А фильм переименуем. Не «Черный Самсон», а вот так — «Последний белый», — он проговорил это, проведя рукой по воздуху, словно прочитал название с афиши. — Отличная идея, так держать!

Финальная сцена прошла обыденно и даже поспешно, без фанфар, поздравлений — и нормальной подготовки. Меня за пару минут загримировали в избитого человека, я вышел в центр площадки, окруженный статистами, ко мне вышел младший Самсон.

— Я не боюсь тебя! — пискляво прокричал он. — Бросай оружие, Ублюдок. Все кончено!

Я театрально огляделся по сторонам и приложил пластиковый револьвер к виску.

— Живите сами на своей Планете Обезьян, — прорычал я.

Стукнула хлопушка, снято. Никаких спецэффектов Реджи не предусмотрел, поэтому для следующей сцены я просто улегся на полу в драматической позе с пистолетом у головы. Выстрел произошел за кадром. Пока я устраивался, оператор снял момент гибели Ублюдка — камера в рапиде приблизилась к удивленному лицу Самсона. Звук выстрела появится уже на монтаже.

А потом сняли и меня, распластавшегося на земле. Когда я услышал заветное «Снято», встал, отряхнулся, отдал муляж пистолета Реджи, а взамен получил от него стандартные сто долларов за съемочный день.

— Хорошо получилось. Быстрые, комфортные съемки без лишних мучений, — сказал он. — Я позвоню тебе, когда фильм уйдет в прокат, сходишь, посмотришь.

— И когда это будет?

— Не знаю. Ну, может, месяц. Может больше. Может меньше. Как монтаж пойдет. Как ощущения вообще? Твой первый фильм!

Ощущения у меня были странные. Как будто бы ничего не произошло. Я надеялся на длительные съемки, которые станут новым этапом моей жизни. Но продакшен продлился меньше недели, пролетел как один день. И все прошло так заурядно, безыдейно, быстро… Как будто бы ничего и не было.

— Если честно, я ничего не чувствую.

— Вот как? Настоящий профессионал! Никаких сантиментов. Уже готовишься к следующему фильму?

— Нет, ничего на примете больше нет.

— Надо же. Я буду тебя рекомендовать всем друзьям в нашей кинобратии. Один мой приятель — белый, кстати — готовится к новому фильму. Я дам ему твой номер…

— Слушай, у меня нет телефона.

— Вот черт! Тогда давай так, ты сам мне звони с общественного, и я тебе скажу, как идут дела. Договорились?

Мы договорились. Реджи дал мне свою визитку с номером телефона, я взглянул на эту картонную карточку и наконец-то узнал его фамилию — звали его Реджи Гудман. Попрощался с людьми из съемочной группы, которые так и остались для меня случайными и безымянными знакомыми. Пожал руку Квентину и еще паре актеров, а затем ушел.

Заработанные деньги не грели, проделанная работа вместо гордости вызывала стыд. Одно только обещание Реджи не давало мне окончательно поникнуть духом.

Время шло к вечеру, и я медленно побрел на работу, ощущая пустоту внутри.