Прошло три дня, и пожалуй эти три дня были самыми сложными в моей новой жизни. Даже сложнее, чем та неделя, пока я чередовал съемки в блэксплотейшне с работой в клубе. Потому что мне приходилось ждать. Кто-то ведь сказал, что самое сложное в жизни — это ждать и догонять. Умный был человек.

Три дня я звонил Реджи с телефона-автомата на углу Сорок третьей, два раза в день, утром и вечером. Утром трубку обычно никто не брал, вечером брала женщина, говорила «Реджи нет дома» и заканчивала звонок еще до того, как я успевал сказать хоть что-то.

Так-то жизнь продолжалась. Я просыпался, ел фасоль, смотрел на карты Нью-Йорка, прибитые к стене. Ходил на смены, возвращался, ложился, слушал, как наверху шумят соседи, засыпал, просыпался снова.

Крис по утрам уходил на миссию. Один раз он снова вернулся с синяками, и я предложил опять сходить с ним. Он отказался, опять сказал, что апостолы страдали за веру, но в этот раз уговорить его я не смог. Я даже сказал, что апостолов потом канонизировали, а вот его навряд ли станут. Он никак не отреагировал.

Я подумал о том, чтобы уехать уже наконец в Лос-Анджелес. Деньги у меня были, около тысячи долларов, если считать, что доллары со съемок я так и не тронул, ну и со смен откладывал, сколько мог. Правда теперь мне приходилось скидываться на еду, но по крайней мере номер Крис по-прежнему оплачивал сам. А точнее его ему оплачивала миссия.

Если рвануть на автобусе, то этого хватит. И даже на первый месяц там тоже. Но придется искать работу уже на месте и пытаться пробиться в кино.

Но ехать прямо сейчас казалось неправильным. Рейджи обещал порекомендовать меня кому-то. Вот я и ждал — ехать с двумя дешевыми фильмами в портфолио все-таки лучше, чем с одним. Будет что показать агентам и продюсерам.

В пятницу я в очередной раз позвонил, и мне опять не ответили. Было время уже ехать на работу, но я решил подняться наверх и взять забытую куртку. И оказалось, что лифт не работает. Он не сломался, скорее всего, потому что я только что на нем спускался, скорее всего кто-то просто решил перевезти вещи и заблокировал его для разгрузки на своем этаже.

Я поднялся наверх пешком за дурацкой курткой. Под конец я даже почувствовал наслаждение — молодое тело было хорошо готово к этому, так что никаких проблем, даже боли в коленях не было. Вниз спустился почти бегом.

На улице оказалось душно и настолько жарко, что даже асфальт под ногами стал размякать. И я, оставляя после себя следы на битуме, отправился на работу.

Очередная пятничная смена. Люди приходили в «Дариуш» с наполненной за неделю усталостью и желанием как-то ее выплеснуть. Алкоголь, громкая музыка и приглушенный свет помогали им это сделать, а моей работой было не дать их отдыху зайти слишком далеко.

В девять вечера я разнял двух парней у барной стойки — один обвинил другого в том, что он смотрит на его девушку. Причем эта самая девушка визжала больше всех, говорила, что она — не вещь этого парня, и что на нее может смотреть кто угодно. Сама она больше поглядывала на меня.

В десять я вытащил за шиворот парня, который пытался пронести в клуб что-то, что я принял за оружие — поддерживал пальто, чтобы это что-то не упало. Но эта оказалась бутылка виски, он просто хотел сэкономить на баре. Я забрал ее, и он ушел обиженный.

Потом была драка, но уже на улице, Пьер вызвал подкрепление. Трое пытались прорваться без очереди, и мы их избили. И я понял, что эта работа помогает выплеснуть злость и мне самому.

Вернулся я домой уже сильно после полуночи, увидел спящего Криса, тихонько разделся, разложил стулья и сразу же уснул. А утром проснулся и отправился на улицу, чтобы опять позвонить Реджи.

— Джош! — тут же послышался голос в трубке. — Это ты каждый день звонил? Моя старуха уже подумала, что мы нарвались на телефонного маньяка.

— Это я, — ответил я, в душе почувствовав что-то странное — он все-таки ответил. — Ну так что там? Ты обещал прослушивание.

— Есть одно, специально для тебя, — сказал режиссер. — Есть парень, его зовут Джеймс, он белый. Джеймс Гликенхаус. Он собирается снимать кино, нормальное. Ну относительно. В общем, ему нужен крупный белый парень, который умеет двигаться. Я показал ему несколько записей с моих съемок, и он хочет тебя посмотреть.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня в два. Записывай адрес.

Я осмотрелся, подумал, не выдернуть ли мне листок из телефонного справочника с желтыми страницами, лежащего в будке — от него все равно осталось немного. Меня остановило то, что у меня не было ни ручки, на карандаша.

— Я запомню.

Он продиктовал, и я, подумав немного, сказал:

— Спасибо, Реджи.

— Не за что. Я сейчас монтирую, скоро пойдет в прокат. Фильм выходит отличным, благодаря тебе. Это я твой должник.

— Считай, что мы сочлись, — ответил я и повесил трубку.

Прослушивание. Не помню я никакого Гликенхауса в будущем, но это все-таки белый режиссер, так что шансы на то, что он снимает что-то получше дешевого боевика с черными, гораздо выше. Поэтому я отправился наверх, обратно в номер, побрился, причесался. Оставшиеся часы меня буквально трясло, а потом я отправился на место.

Адрес привел меня в Мидтаун. Я ждал офисного здания или чего-то подобного, но это оказался просто жилой дом. Фамилия «Гликенхаус» нашлась на домофоне, так что я позвонил, и мне тут же открыли, ничего не спросив. Я поднялся на этаж, постучал в дверь.

Гликенхаус оказался молодым белым мужчиной с круглым лицом и выдающимися залысинами. Он посмотрел на меня и спросил:

— Джошуа Клейтон?

— Да, — кивнул я. Мы пожали друг другу руки.

— Джеймс Гликенхаус. Можно просто Джеймс. Проходи, садись.

Я вошел и сел на диван. Квартира была вовсе не похожа на жилище Мартина — не было ни пленки, ни монтажного стола. Обычное жилое помещение, достаточно приличное.

Он закрыл дверь, посмотрел на меня оценивающе, после чего сказал:

— Реджи говорит, ты умеешь двигаться.

— Умею, — кивнул я.

— И драться?

— И драться умею.

— А актерский опыт? Где снимался?

— «Последний белый» Реджи Гудмана. Больше ничего.

Он кивнул, после чего сел в кресло напротив меня и сказал:

— Встань. Пройдись к стене и обратно.

Я прошелся расслабленной уверенной походной. Никаких указаний толком он не давал, просто сказал пройтись, вот и я не думал о том, как иду — шел естественно.

— Хорошо, — сказал он снова. — Теперь скажи что-нибудь, любую реплику. Сыграй злость.

Я подумал секунду, вспомнил три дня, которые я ждал звонка, и которые ничего не происходило. Повернулся к нему и проговорил:

— Я ждал. Каждый день шел к гребаному телефону на углу и набирал один и тот же номер. Но никто не брал трубку, а я все равно ждал. Потому что делать мне попросту больше нечего.

Он кивнул, мол, нормально. Потом снова посмотрел на меня и сказал:

— Я видел, как ты двигаешься, Реджи показывал съемки. Это хорошо, но мне нужен актер, а не каскадер. Человек, которого любит камера, и который хорошо смотрится, даже когда ему не надо махать руками и ногами. Понимаешь разницу?

Еще бы я не понимал. Именно в этом и была моя проблема в прошлом. Я мог сделать тройное сальто и раскидать пятерых человек, но все равно смотрелся чужеродно.

— Понимаю, — кивнул я.

— Тогда покажи мне сцену, — он огляделся, взял лист бумаги, после чего протянул мне. — Ты — ветеран Вьетнама, и на тебя и твоего друга наехали какие-то бандиты. Прочитай.

Я прочитал — стандартный диалог, жесткий, с давлением, паузы отмечены. А после него должна была идти драка, двое на толпу. В общем-то ничего сложного.

Я пожалел, что сегодня надел кожанку, а не армейскую куртку, она подошла бы гораздо лучше. Придала бы мне в этой роли веса и уверенности. Но увы, не то надел.

— Готов? — спросил он.

— Да, — кивнул я.

— Тогда начинай.

Я встал, расправил плечи, посмотрел на лист еще раз. Более-менее запомнил, так что отложил его в сторону. Сыграть ветерана, человека, который видел войну и который не нашел места в мирной жизни. Он не должен искать драки, но и не уходит от него. Мы не похожи, потому что драки я как раз-таки искал.

И я начал:

— Слушай, приятель, нам с тобой делить нечего. Мы просто идем домой, — я сделал паузу, посмотрел в угол комнаты, где должен был стоять тот самый бандит. — Но если ты сделаешь еще один шаг, я не могу обещать, что сдержусь.

Сделал еще паузу, потом добавил тише, так, будто говорю про себя.

— Я прошел через Вьетнам, и как ко мне относятся дома? Терпеть такого не буду.

Гликенхаус смотрел на меня. Я продолжил, уже быстрее.

— Пусть твои люди разойдутся. Я прошу по-хорошему, в последний раз. Потом будем говорить по-другому.

Я остановился — в общем-то это был весь мой текст на странице. Гликенхаус откинулся в кресле, потер подбородок и сказал:

— Еще раз, но без угрозы в финале. Просто покажи ее телом.

Я повторил, сделал шаг вперед, слегка наклонив голову, будто хотел боднуть собеседника. Джеймс помолчал немного, после чего сказал:

— Садись.

Мне не осталось ничего другого, кроме как сесть.

— Слушай, Джош, — проговорил он. — Ты — интересный парень, правда. Двигаешься хорошо, голос есть, лицо работает. Но видно, что ты думаешь, что делать. У тебя есть небольшие задержки перед репликой. Ты думаешь, как делать правильно, и делаешь это, но на полсекунды позже, чем нужно. Из-за этого получается фальшиво.

Я слушал. Ну в общем-то тут и так все было понятно, можно уходить. Но он продолжил:

— Я не критикую, просто говорю, что вижу. Ты — сырой материал, хороший, но сырой. Камера почувствует эти задержки, в монтаже не убрать. Неестественность останется, зритель это почувствует, так что…

— Понятно, — кивнул я.

— Ты с педагогом занимался? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой.

— А стоит, — он сунул руку в карман, вытащил из нее визитницу, достал две карточки и протянул мне одну за другой. — Вот тут контакт педагога — позвони, и за пару месяцев тебя подтянут. В этот фильм ты уже не попадешь, мы начнем снимать скоро, но я не планирую останавливаться. Через месяц-два, когда будет, что показать, позвони мне.

Я взял карточки, не глядя засунул их в карман.

— Есть еще один вариант, — сказал он. — Другая работа. Деньги хорошие платят, ты крепко сложен, и если у тебя нормальный агрегат, то будет зарабатывать неплохо. Заодно и попрактикуешься.

Ну в общем-то ничего неожиданного — меня звали сниматься в порнухе. Сталлоне снимался в порно, в «Итальянском жеребце», как его переименовали уже после выхода «Рокки», хотя его первое название было «Вечеринка у Китти и Стада». И ничего, потом стал и Рокки, и Рэмбо.

Значит прецедент есть. Но я — не Сталлоне. И он сделал это от нужды, у него не было денег и было нечего есть. У меня есть деньги, и есть работа. Это не нужда, это просто нетерпение.

— Я пойду, — сказал я.

— Пойдем, провожу, — Джеймс поднялся.

Мы вместе дошли до двери, пожали друг другу руки, и я вышел на улицу. И пошел пешком в сторону станции метро, чтобы доехать до дома.

Провалился. Простое и понятное, но очень точное слово — провалился на прослушивании. Не катастрофа на самом деле, и точно не конец карьеры. Это первый провал, потом будут еще наверняка.

Но, блин, все равно обидно. Гликенхаус сказал — полсекунды задержки. Это вполне честно, я сам ее чувствовал, когда читал диалоги. Голова ищет, как сделать это лучше, а тело уже должно действовать. Классы… Может, реально пойти на курсы? Сейчас не нужно театральное, просто месяц или два походить, пройти занятия, порепетировать и поделать домашние задания. Совмещать это с работой вышибалы будет, конечно, не так уж и просто, но возможно.

Только вот подвернется ли еще такой шанс с прослушиванием? Черт его знает, но сомнительно.

Я спустился в метро, доехал до нужной станции, вышел и двинулся в сторону отеля, проходя мимо кинотеатров. Лэ, как обычно, стоял на своем месте и в этот раз не спал. Он увидел меня и проговорил как-то озабоченно:

— Hôm nay trông ông có vẻ khá buồn, thưa ông Mormon.

— И тебе хорошего дня, Лэ, — ответил я. Интересно, до него когда-нибудь дойдет, что я не понимаю ни слова из этой китайской тарабарщины? Черт его знает.

Я поднялся на лифте, прошел по коридору. Мужика в халате и с сигаретой не увидел, хотя когда возвращался домой, он регулярно торчал тут у лифта. Я открыл дверь ключом, вошел.

Криса не было — значит, он еще на миссии. Захотелось есть, так что я вытащил открывашку с ее места под раковиной, открыл банку и принялся есть бобы с сосисками, прямо так, холодными. Прикончил порцию, оставил банку стоять. Потом снял куртку, повесил ее на стул и снова сел на диван.

Посмотрел на армейскую, которая висела на турнике. Может быть, если бы взял ее, было бы больше шансов. Одежда тоже решает в таких случаях. Хотя, никто ведь меня не предупредил, что будут снимать боевик про ветеранов Вьетнама.

Полсекунды задержки, мать его. Полсекунды задержки.

И ведь в «Последнем белом» этого не было. Потому что не было ни диалогов, ничего такого, я действовал естественно. Сценария не было, и я не просто играл, я вжился в роль. И вот это вот самое важное, и то, чего у меня никогда не получалось.

Нужно научиться вживаться в роль. Уметь двигаться мало.

А получится ли у меня в Голливуде? Черт его знает, даже с актерскими курсами этими. Там ведь тоже все непросто, так там еще и режиссеры гораздо более требовательные к умениям актеров. Понятное дело, что и там по большей части снимают дерьмо, но…

Я поднялся, встал, подошел к турнику, натянул на себя куртку. Повернулся в сторону зеркала и повторил своему отражению:

— Пусть твои люди разойдутся. Я прошу по-хорошему, в последний раз. Потом будем говорить по-другому.

На этот раз получилось лучше, чисто по ощущениям. Фальши больше не было, но не думаю, что дело в куртке. Может быть, если бы я знал заранее о своем образе, тогда вышло бы более убедительно. А там — новые съемки, знакомства и шанс на нормальное будущее.

Я схватился за турник и принялся подтягиваться до тех пор, пока руки не отказали. Получилось двадцать пять раз, потом руки разжались сами, и я мягко приземлился на пол. Но это все равно особо не помогло, мысли все так же крутились в голове.

Я потер лицо ладонями. Ладно, допустим. Курсы. Деньги на это есть, да и с голода я не умру, работа прокормит. Работа вечерняя, дни свободны. Надо бы еще и в спортзал записаться тогда, почему бы и нет. Заодно и там знакомства можно завести. Какие только люди не ходят в качалку, все-таки, не одни бандиты.

Был бы в Лос-Анджелесе, точно пошел бы в «Голдс Джим» в Венеции, только для того, чтобы познакомиться и подружиться с Арнольдом Шварценеггером. Если бы он, конечно, стал бы со мной общаться. Он не зазвездился, и никогда таким не был, но…

Да, полезное было бы знакомство, пусть он сейчас и сам никому особо не известен. Точнее знаменит, но как бодибилдер, а не как актер. Что там у него… «Геркулес в Нью-Йорке» да «Качая железо». Про другие работы до «Конана-варвара», который дал толчок его карьере, никто не знает. «Конан», кстати, выйдет только через два года.

Вспомнилось — а у нас пираты будут издавать старые фильмы на одной кассете с каким-нибудь «Терминатором». Даже тот же «Мусорная охота», где он появляется всего на пару минут и тренирует главного героя в качалке.

В голове загудело, и я понял, что чувствую себя совсем разбитым.

Отошел, сел на диван. Потом лег, закинул руки за голову, уставился в потолок, покрытый трещинами. Некоторое время пялился, будто в них можно было разглядеть, что мне дальше делать.

И тут в дверь постучали.