До места мы доехали на автобусе — недолго ехали, минут десять. Пешком добираться пришлось бы раза в три дольше, учитывая, что Кристофер прихрамывал на одну ногу.

Автобус приятно удивил меня ощущением тотальной безопасности. Крепкий, с толстыми стенами, высоким полом (подниматься в салон пришлось по лестнице) и узкими, исцарапанными окнами, через которые я смотрел на улицу, как через бойницу. Снаружи автобусы Нью-Йорка казались мне огромным, а внутри места оказалось мало. Над проходом, идущим между рядами сидений, шли полосы с рекламой, на которую никто не смотрел. Не знаю, зачем в этом городе нужна реклама — ее так много, что она сливается в разноцветное месиво брендов, слоганов, улыбок и причудливо одетых женщин.

Когда мы пришли в «Золотой доллар», рабочий день лишь недавно подошел к концу, поэтому бар только начал пополняться своими постоянными посетителями. Пьяницы стягивались к месту привычного обитания.

За стойкой стоял бармен. Я его не знал и не помнил, зато он хорошо знал меня.

— Привет, Джош. Шеф сказал, ты сошел со своего истинного пути, — сказал он.

— Сошел с одного, попал на другой, — мои локти упали на стойку. — Пит обещал выпивку за свой счет.

— Обещал, и он свое слово держит. Что будешь пить?

Я поднял голову на доску, удивившую меня разнообразием алкоголя. Вот только почти все названия мне незнакомы — вместо видов выпивки там были перечислены бренды. Откуда мне знать, например, что такое «Шайфер», «Олд Кантри» или «Бакарди»? Пить наугад не хотелось, и я остановил свой выбор на «Хугардене» — просто потому, что это пиво пил Кайл Маклахлен в «Синем бархате».

Я уже представил, как мне наливают огромный пивной стакан, но нет — бармен чуть присел и достал из-под прилавка стеклянную бутылку. Самую обыкновенную, как из магазина. На ее гибких гранях выступали капли конденсата.

— Слушай, приятель, а сколько бутылок можно еще взять? Мне этого будет мало.

— Мистер Пит передал мне, что ты можешь брать сколько хочешь, но не выноси ничего из бара и знай чувство меры.

— Идет. Давай еще три бутылки, и мне, думаю, пока что хватит.

— Без проблем. Орешки будешь брать? Еще есть картофель фри, картофельные шкурки, картофельные чипсы… Черт, сплошной картофель. Еще есть маринованные яйца. Гамбургеры за доллар.

Я удивленно поднял бровь.

— Доллар?

— Эй, это тебе не обжираловка вроде «Бургер Кинга», а приличное заведение с американскими традициями. Глубокими, как как глотка Линды Лавлейс. Настоящий, мать твою, бургер с говяжьей котлетой. Ты его будешь весь вечер жрать, пока не лопнешь нахрен.

— Не бесплатно, да?

— Уговор такой. Бесплатно — только выпивка. Все честно.

Я сунул руку в карман и достал монету — глянул, а это жетон для общественного транспорта. Перепутал. Все-таки прав был Крис. Надо было докупить специальный контейнер.

Убрал жетон, сунул руку в другой карман и достал горсть железок. Выбрал среди них единственную монету номиналом в один доллар. Какая-то коллекционная, похоже. На лицевой стороне — голова незнакомой мне женщины в профиль с подписью «Свобода», а на обратной стороне взмахивал крыльями американский орлан. Год чеканки — 1979.

Я не планировал коллекционировать редкие монеты, поэтому без зазрений совести отдал ее бармену. Затем набрал центами еще доллар, положил их на стойку и попросил два бургера.

Когда я получил свое пиво, открывашку и большую чашу с солеными орешками, бармен обратился к Кристоферу.

— Здарова, мормон. Чего сегодня пьем? Эй, Джош, ты же его урезонишь, если он опять начнет чудить?

— Не начнет.

— Просто воды… — сказал Крис самой унылой интонацией, которую я когда-либо слышал. Звучал он так, словно поезд пять минут назад переехал его любимую собаку.

Мы сели за небольшой столик на три места, скрытый за ширмой с бархатным покрытием. Над стойкой висел телевизор, по которому совершенно беззвучно шли гонки NASCAR.

Крис сел спиной к телевизору, чтобы не искушаться цветными картинками. Спортивные седаны на экране гонялись друг за другом по огромному овалу. По залу раскатывался незнакомый мне тяжелый рок, чем-то напоминающий группу Rolling Stones. А может, это они и были.

Я вскрыл бутылку и сделал глоток. Нормально.

Кристофер жадно смотрел на пиво. Когда мы пересеклись взглядами, его глазные яблоки крутанулись в сторону, как будто бы он просто изучает интерьер.

— Орешки бери, — сказал я.

— Ага… Да.

Мы некоторое время сидели молча и хрустели арахисом.

— Слушай, Крис, — начал я. — Может все-таки по пиву? Мне тут бесплатно наливают.

— А как так вышло?

— Я избил трех негров до потери сознания, — ответил я и многозначительно замолчал, наслаждаясь ошарашенным выражением лица Кристофера. — И так удивительно совпало, что они хотели ограбить это заведение. Точнее, они уже его ограбили — и тут я вылетел и избил их. Деньги остались у их законного владельца.

— Удивительно, как Господь направляет тебя, — отметил Кристофер, отпил воды и закинул в рот горсть орехов. — Я имею в виду… — говорил он, пережевывая, — имею в виду, что ты постоянно оказываешься в нужном времени и в нужном месте. Как будто бы кто-то ведет тебя.

Я задумался. И пока я думал, Кристофер продолжил.

— Ты веришь в судьбу?

— Я думаю, это все просто совпадение. Совсем ничего не происходит только с теми, кто сидит на месте. А я в последнее время постоянно двигаюсь к цели.

— И где ты в итоге хочешь оказаться?

— Ну… В Голливуде.

— Это я уже понял, — Кристофер кивнул.

— Нет. Это не обозримая мечта на далекое будущее. Хочу уехать как можно скорее. Я уже начал копить деньги на переезд. И мне интересно, не хочешь ли ты поехать туда вместе со мной.

— О… — Кристофер поставил стакан на стол и потупил взгляд. Я заметил тоску, отразившуюся на его лице.

— Вот скажи мне, Крис, почему ты от пива отказался? Я же знаю: ты пьешь.

— Я… — он отвернулся. — Я не пью.

— Кого ты обманываешь? Меня или себя? Если меня, то напрасно. Я знаю правду. А ты ее знаешь?

— Что знаю? — он посмотрел на меня, весь покрасневший.

— Знаешь, кому ты врешь? Самому себе? Или кому?

— Не знаю… Я… Я не могу сказать это вслух.

— Почему так?

— Только не смейся, — едва слышно проговорил он.

— Обещаю, — я поднял руки.

— Не хочу, чтобы Отец Небесный услышал мое признание.

— Боишься его?

— Да. И не только его.

— Ясно, — я не ожидал такого ответа. Думал, он боится вполне понятную, осязаемую человеческую организацию, а не гнева божьего. — Я…

— Если ты хочешь сказать, что «защитишь меня» от всесильной сущности, то это навряд ли… Я очень не хочу попасть в духовную тюрьму, Джош. И это не шутка.

— Что за духовная тюрьма? — я сохранил серьезное настроение. Ничего смешного в его словах я не услышал. — Я не помню такого.

— Это… если говорить на понятном языке, это что-то вроде ада. Он не вечный, но навряд ли эта мысль поможет тебе, если ты там окажешься. Ведь даже секунда — секунда! — настолько болезненна, что по ощущениям она длится несколько бесконечностей. Все плохие мормоны попадают туда. И ты попадешь, если не вернешься в церковь.

Интересно, что он впервые назвал себя мормоном. Видимо, неформальная обстановка слегка развязала ему язык.

— Я думал, ты боишься старейшин, или как их там.

— Конечно боюсь! — он пару раз кивнул. — Они могут записать меня в дисциплинарную книгу, и это тоже может повлиять на то, куда я попаду после смерти.

— Кстати, Крис, а скажи мне, правда, что у нас, — я осекся, — точнее, у вас есть какие-то книги, куда вы записываете всех неугодных? Чтобы они потом в ад попадали. Мне об этом сказал мой новый приятель, он всерьез вас боится.

— Такого у нас нет, — он отмахнулся. — Это клевета. Даже не знаю, полезна она для нашего имиджа или нет. Вот если бы те хулиганы на улице верили в эту чушь, они бы наверное меня не тронули. И тебя, Джош, тоже… Не произошел бы тот инцидент с утоплением в ванной.

Я прикончил первую бутылку и вскрыл вторую.

— Не знаю, как помочь тебе с этой твоей духовной тюрьмой, — сказал я. — Но ты уже сейчас живешь, словно в тюрьме. Я уснуть иногда по ночам не могу, потому что слышу, как тараканы трахаются. Воды нормальной нет, соседи вечно то визжат, то стреляют, то музыка гремит. На улицах тоже полный беспредел. Мы уже как в аду.

— Это всего лишь временные неудобства ради миссии, — спокойно парировал Кристофер голосом теледиктора. — Так закаляется святость.

Пока мы болтали, в бар стали заваливаться посетители, и с каждым выпитым глотком пива гам усиливался. По телевизору гонщики продолжали нарезать круги по овалу, словно пленку заело. Я зевнул, чувствуя, как алкоголь достучался до мозга. И продолжил:

— Я не о том, друг мой. Я говорю о том, что ты терпишь ужасную жизнь из-за страха… Да-да, из-за страха. Неужели всю жизнь придется бояться и скрываться за маской святоши, вместо того, чтобы принять себя таким, какой ты есть. Ты ощущаешь себя собой? Или притворяешься кем-то?

— Не знаю… — Кристофер вновь поник.

— Подумай на досуге.

— Подумаю.

— Пиво-то будешь?

— Пока нет.

Вот как, значит? «Пока нет». Это уже лучше, чем категоричное «никогда».

Забавно. Я годился ему в отцы, но мы беседовали почти как сверстники. Я испытывал к Крису странные чувства, он был одновременно моим другом — и кем-то вроде сына или младшего брата. Мозг двадцатилетнего Джошуа Клейтона отказывался принимать истину о том, что его новый обитатель на самом деле прожил больше сорока лет. Молодой ум Джошуа и мой зрелый дух причудливо перемешались, и я сам с каждым днем словно становился моложе.

Это что получается? Я прямо как Бред Питт из «Загадочной истории Бенджамина Баттона»? Молодеющий старик. Вау.

— Ладно, — сказал я, сделав очередной глоток. — Всему свое время. А про Голливуд я говорю предельно серьезно. Понятно, что я не прям завтра поеду. Мне еще копить и копить.

— Хорошо, когда есть мечта, — медленно проговорил Кристофер. — А я вот не знаю, о чем мечтать. О том, чтобы стать старейшиной? Так я им стану в любом случае, когда состарюсь.

— Как можно о чем-то мечтать, если ты живешь как в казарме? Каждая твоя секунда уже расписана в мормонском буклете для миссионеров. Не видел, чтобы в расписании была строчка, разрешающая тебе мечтать.

Крис промолчал. Я тоже помолчал. Тем временем эфир чемпионата NASCAR продолжался, и гонщики по-прежнему летали по овалу в страшной толкучке.

Меня отвлекло какое-то движение ниже телевизора. Это был бармен, он махал мне рукой и даже что-то говорил, но из-за гвалта я его не слышал. Встал, подошел к нему. Он выдвинул ко мне стальной поднос с двумя тарелками, на которых покоились огромные, размером с Эмпайр-стейт-билдинг гамбургеры, пришпиленные гигантской зубочисткой. Я схватил поднос, донес до нашего стола и поставил перед Крисом.

— Бери бургер, дружище, — сказал я ему.

— О, нет, спасибо, нам же нельзя… Слишком жирно.

— Слушай, во-первых, тебя избили, и тебе нужна энергия, чтобы восстановиться. Во-вторых, не беси меня, Крис. В-третьих… — я задумался, подбирая слова. — Ладно, хватит и двух причин.

Крис снова выдохнул, но все-таки поднес к себе тарелку и взялся за гамбургер. Я поднял говяжий бургер к лицу. Он так ароматно пах, что рот тут же наполнился слюной. Уже две недели я ел американскую еду, но впервые блюдо произвело на меня впечатление. Стоило мне откусить кусок, и я сразу же ощутил, как тепло разливается по телу, так это было вкусно. Вспомнился Элвис, который знатно растолстел к концу своей яркой и беспокойной жизни. Король рок-н-ролла жрал бургеры как не в себя, и теперь я понял, почему!

Кристофер перестал корчить из себя прилежного миссионера и тоже радостно жевал котлету с луком и золотистым беконом.

Ели мы долго, как и обещал бармен. Запивая бургер пивом, я прикончил третью бутылку. Последние куски дались мне тяжело: гамбургер развалился, и мне пришлось доедать ингредиенты по отдельности, нанизывая их на деревянное копье. Им же я в итоге стал ковыряться в зубах, поглядывая на телевизор, где ездили по овалу гонщики. После очередного круга я всерьез задумался, что меня дурачат, показывая повтор одного и того же круга уже в тысячный раз.

Как вдруг одна из машин врезалась в другую, потеряла сцепление с трассой и влетела в ограждение, разлетевшись на несколько кусков. Авария спровоцировала еще одну, и еще, и еще… Машины бились друг о друга, даже не сбавляя хода. Разлетались детали, отскакивали колеса, несколько седанов вылетели на газон, прочертив шинами темно-зеленые линии. Когда одна из машин вспыхнула огнем, весь бар триумфально заверещал, как будто бы местная футбольная команда забила гол на чемпионате мира.

Я познал еще одну американскую забаву: смотреть часами NASCAR ради массовой аварии со взрывами топлива. Это, конечно, очень брутально. Похоже, Стивен Кинг своего «Бегущего человека» не с потолка придумал.

И тут экран заслонило знакомое лицо. Удивленное, с отвисшей челюстью и черное, словно голову макнули в чернила. Это был Реджи. Он держал по бутылке в каждой руке.

Мы пристально смотрели друг на друга, ожидая какого-нибудь подвоха. Кристофер обратил на нас внимание.

— Эй, в чем дело? — спросил он.

— Помнишь, — начал я, не отводя глаз от глаз Реджи, — я сказал, что избил всю съемочную группу сегодня?

— Помню.

— Так вот это режиссер.

Реджи вдруг рассмеялся, поставил бутылки на наш стол и уселся рядом.

— О, Джош, ну ты просто зверь! — он похлопал меня по плечу. — Вышло одно большое недоразумение, да?

— Недоразумение? — я дернул плечом и скинул его руку. — Меня там чуть не убили!

— Ну ладно тебе. Повздорили слегка. Это же Гарлем!

— Я ни с кем не собирался ссорится. Это твой дебил Самсон решил до меня докопаться. Я ничего даже сделать не успел.

— Не надо оправдываться. Ты поколотил целую кучу людей, и этим нужно гордиться!

— Да ты хоть… — начал я и остановился, переварив услышанное. — Что?

— Это были отличные, просто замечательные пробы. Лучшие, которые я видел. Ты идеальный Белый Ублюдок. Вжился в роль, как никто другой. Сумасшедший расист, избивающих черных парней просто толпами! Идеальный антагонист для моего фильма.

— Погоди, это значит…. — я качнул головой и приложился к бутылке, не веря собственным ушам.

— Похоже, тебя берут в фильм, Джош, — громко проговорил Кристофер и показал мне два больших пальца, улыбаясь.

Я невольно улыбнулся в ответ, осознав, насколько искренне Кристофер порадовался за меня.

— Так точно, детка! О да! — Реджи, смеясь, ударил горлышком бутылки о край стола, и крышка с щелчком отлетела, обнажив бурлящую белую пену. — Я нашел Белого ублюдка! Точнее, он сам ко мне пришел! И теперь мы снова увиделись в моем любимом белом баре!

Он поднял бутылку, его рука замерла, ожидая моей очереди. Я ударил своим «Хугарденом» о его «Пабст Блю Риббон». К нам присоединился Крис, чокнувшись о бутылки своим огромным стаканом с прозрачной водой.

И мы стали пить. Четырьмя бутылками дело не кончилось, и я взял еще несколько. Реджи заплатил бармену и получил пинту разливного. А Кристофер по-прежнему пил воду, тоскливо посматривая на пузыри в стакане чернокожего режиссера.

— Это будут настоящие эмоции! — говорил Реджи. — Чистая ненависть, приправленная игрой… Зритель останется в восторге. Самое главное в этом жанре…

— В блексплотейшене? — вклинился я, козырнув познаниями.

— Эй, не называй мое кино так! Это слово ничего не значит! Его придумали тупорылые критики, ясно?

— С этим я согласен, Реджи. В жопу критиков!

— Это экшен-фильм. Экшен с расовым элементом, ясно? Остросоциальный боевик. Всем так нравится «Грязный Гарри», но это тот же самый жанр! А ведь никто не называет его вайтсплотейшеном, верно? Никто! А все почему? Потому что там крутой белый на главной роли. А если на главную роль попадает черный, то этот фильм называют эксплуатационным. Какого хрена?

— Я об этом не думал, — честно признался я.

— Ну так вот, самое главное в этом жанре — заразить зрителя чувством несправедливости. Черные хорошо знают, каково это, жить в несправедливости, и это чувство нужно усиливать, давить на него, постоянно давить, весь фильм, сильнее и сильнее, а в конце происходит взрыв! Ба-бах! — Реджи ударил ладонью по столу. Подпрыгнули, звякнув, пустые бутылки. Из пепельницы высыпался пепел. — И наступает большая черная справедливость! И зритель просто кончает в экстазе! Он платит за билет еще раз и переживает эти эмоции снова, пока не надоест.

— Прямо-таки аттракцион справедливости, Реджи, — наружу вырвалась отрыжка, и я закинул в рот новую закуску — картофельную шкурку. Странное название, которое не совсем точно отражает суть. Это что-то вроде картофельных тарелочек в кожуре и с майонезной начинкой.

— Джош, как в тебя только еще лезет? — спросил Кристофер, в тарелке которого лежал недоеденный бургер.

— Пива попей, Крис, братик, и сам не заметишь, как съешь еще один бургер, — я подмигнул ему.

На ум пришла аналогия.

— Кстати, Реджи. Я кое-что вспомнил. Твой фильм, это же прямо как в «Игре престолов». Вдумайся, зрителя больше 70 часов душат несправедливостью, да так, что в какой-то момент актеров убить хочется. Ты все восемь сезонов терпишь и терпишь, терпишь и терпишь. Ждешь, когда же наконец герои отомстят за всех тех несправедливо убитых родственников. Зрители жили этой ненавистью годами. Почти десять лет! И уже никакой финал их бы не устроил. А знаешь, почему?

Реджи приблизился, заинтересованный, чуть не ударившись своим лбом о мой. Я увидел его покрасневшие глаза.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что злодеи за эти годы совершили столько ужасных вещей, что справедливость уже не смогла бы восторжествовать. Потому что нет такого наказания, которое уравновесило бы их поступки. Ненависть и несправедливость — это крючок, на который можно подсаживать зрителя. Но нельзя перебарщивать.

— Да уж. Ты сам себе кинокритик! — Реджи показал на меня скрещенными пальцами, между которыми тлела сигарета. — Справедливость — дело тонкое. Но я не могу вспомнить, а что за «Игра престолов» вообще? Это типа «Конана-варвара», что ли?

Ах да. Я только что рассказал о сериале, который выйдет лет через тридцать. Упс. Надо держать себя в руках. Но я слишком уж сильно напился, и мне нужно выговориться.

— Да забей, Реджи, — я отмахнулся. — Очередное говно с кабельного от «Эйчбио».

— А-а, понятно, эти бракоделы так и будут снимать фигню, пока не разорятся. Вот увидишь. Через десять лет этого канала уже не будет! — Режиссер отпил пива. — В общем, мои белые друзья. Это случится в четверг.

— Что случится? — я вскрыл бутылку. Уже не помню какую по счету. — Второе пришествие?

— О! Я знаю смешной анекдот на эту тему, — быстро заговорил Реджи.

Вдруг откуда-то сзади кто-то хрюкнул, и затем по всему залу раздался оглушительный хохот. Пьяные мужики смеялись, задыхаясь и стуча по столам, секунд двадцать. У меня чуть уши не заложило.

— Как же громко! Я аж забыл, что хотел сказать, — пожаловался Реджи.

— Четверг, — напомнил я. — Чего в четверг-то?

— Начнутся съемки легендарного фильма «Черный Самсон»!

— Уже? Это же… когда? — я попробовал сосчитать дни на пальцах, но пальцы на моих ладонях предательски раздвоились. — Послезавтра или…

— Через три дня, сегодня понедельник, — отметил Кристофер, дожевывая свой гамбургер.

— Короче, Джошуа Белый Ублюдок Клейтон. Я жду тебя в…

Я быстрым движением вцепился в ворот его майки и потянул на себя.

— Кто тут белый ублюдок⁈ А⁈ — проревел я, тряся негра перед собой. Он пронзительно смеялся, чуть ли не плача. Я скорчил излишне злобную гримасу, и затем улыбнулся и отпустил его. — Ну что, как тебе? Обосрался?

Реджи, смеясь, ударил стаканом по столу, и пиво выплеснулось на последний кусок бургера Кристофера. Мормон поджал губы, вернул на тарелку почти доеденную булку и отодвинул от себя.

— Хорош! — сказал Реджи. — Надо записать. В моей заднице где-то спрятан блокнот… В заднем кармане… Это крутая сцена, она сделает весь фильм…

Что было дальше — я не помню.