Я горько рассмеялся, качая головой и прижимая полотенце к сочащемуся порезу.

— О-о, ну ты и мерзкая дрянь.

Конечно, мне на шею повесили «бомбу замедленного действия».

До сегодняшнего дня я не знал Витторию Веро. К несчастью, у меня было сомнительное удовольствие неоднократно общаться с её сестрой Винченцой. Корни наших семей переплелись глубоко. Это было нечто большее, чем просто солидное партнерство. Дружба моего отца с Ренато Веро длилась десятилетиями, и когда его убили, Винченца и Виттория остались сиротами. Они были не единственными, кто ощутил эту потерю. Если бы я не знал своего отца так хорошо, было бы самонадеянно полагать, что смерть Ренато стала причиной его досрочного ухода из нашего бизнеса. Я никогда не спрашивал об этом напрямую, но после той трагедии отца окутала тяжелая печаль. С тех пор он стал другим.

Именно отец предложил мне взять в жены одну из сестер Веро.

Я не потрудился скрыть своего пренебрежения к этой идее. Я уже был женат однажды. Отцу потребовались месяцы мягких уговоров, чтобы склонить меня на свою сторону. Он называл это искуплением. Я не считал, что для искупления нужны столь радикальные меры — если честно, я вообще не считал, что искупление требуется, — но вот я здесь, венчанный перед Богом с двадцатиоднолетней сумасшедшей.

— Надо было предвидеть, — пробормотал я себе под нос, разочарованный в самом себе.

Да. Надо было. Но в тот момент, когда я увидел её, я ослеп. Я не мог видеть ничего, кроме её красоты. В ней было что-то особенное. Её вечно широко распахнутые оленьи глаза были самого красивого оттенка карего цвета, который я когда-либо видел. Волосы — длинные и густые, ниспадающие волнами на хрупкую линию спины. Она была маленькой, но мягкой. У неё были бедра, а задница — полная, но упругая. Я не мог оторвать от неё рук, пока она терлась своей горячей, влажной киской о мой член, стремясь к разрядке.

Именно тогда я вспомнил, что она была девственницей, и взял её слишком грубо. Возможно, я должен был чувствовать вину. Нормальный мужчина, может, и почувствовал бы.

Я — нет.

Мысль о том, чтобы взять её снова, заставив страдать, превратила мой полувялый член в полустоячий. Я был её мужем. Она принадлежала мне. Не более чем живая игрушка для мужских забав.

Я мог бы выйти из этой комнаты, заставить её встать на колени, приказать открыть рот и вогнать свой член ей прямо в горло. Мог бы схватить за руку, перегнуть через подлокотник дивана, плюнуть на её вторую, нетронутую дырочку и войти туда, не заботясь о том, приятно ей или нет. Я мог бы брать её снова и снова, трахать до красноты, скручивать в самые унизительные позы, кусать её гладкую кожу, пока она не покроется синяками, как и мое уязвленное эго, а затем оттолкнуть, оставив её маленькое растянутое отверстие сочащимся моей спермой.

Я мог бы это сделать, если бы пожелал.

Я повернул голову и взглянул на закрытую дверь ванной. В тот момент я был достаточно зол, чтобы рассматривать такой вариант.

Послушай себя.

И в ту же секунду мой член опал вместе с яростью.

— Черт, — сказал я, выходя из ванной в спальню. Бросил окровавленное полотенце, перерыл сумку, найдя черные хлопковые штаны от пижамы. Не стал надевать нижнее белье, просто натянул штаны, сменил повязку на ране, взял телефон и набрал номер, стоя у окна и глядя на свой город.

Боже. Она же просто чертова девчонка.

Виттория была просто ребенком. Конечно, юридически она взрослая, но если быть беспристрастным, я видел лишь молодую, глупую девчонку, которая совершила идиотский, безрассудный поступок и теперь сжималась где-то в люксе, боясь за свою жизнь.

Я не пойду к ней. Она не заслуживает утешения, и уж точно не я буду тем, кто его даст. У поступков есть последствия. Сегодняшний день стал уроком для моей юной невесты.

Некоторые вещи невозможно исправить.

Как только отец ответил, он не стал тратить время на любезности:

— Ты где?

— В отеле.

— Виттория с тобой?

— Да.

Нунцио Скала не из тех, кто колеблется, но сейчас он замешкался:

— Она еще дышит?

Отличное доверие, пап.

— Когда я оставил её двадцать минут назад, да.

На том конце я услышал, как отец облегченно вздохнул:

— Хорошо. Это хорошо.

Действительно ли хорошо? Я постарался не обижаться.

— Ты, кажется, не слишком беспокоишься о своем сыночке.

— Это было лишь поверхностное ранение, — всё, что он ответил.

Да, поверхностное, но это не значит, что оно не болит как ад.

— Я звонил не ради этого. Как Элла? Мальчики в порядке?

— Я накормил их сладким, разрешил допоздна смотреть кино. Около часа назад они вырубились. Не хватило духу будить, укрыл одеялом, так и оставил на полу в гостиной.

— Хорошо. — По крайней мере, об этом голова не болит. Однако я с неохотой спросил: — А Элла?

— Э-э... — я услышал шорох, словно отец отходил от телефона. Я понял, что угадал, когда он понизил голос: — Ну, сначала она требовала, чтобы мы отвезли её обратно. Разозлилась, когда мы отказались. Потом сменила тактику и, милая как ангел, попросила позвонить тебе. Я сказал, что ты позвонишь, когда сможешь. Она вылетела из комнаты, хлопнула несколькими дверями, и теперь она со мной не разговаривает.

А, да. Я усмехнулся, потому что папа хорошо знал, что такое «опыт Эллы». Как только я рассмеялся, в сердце кольнуло острой болью, улыбка сползла с лица, и внезапно это перестало казаться смешным.

Бедный ребенок. После потери матери она стала другим человеком. За свои двенадцать коротких лет моя дочь пережила больше потрясений, чем большинство взрослых. Это несправедливо. Если бы я мог забрать эту боль и переложить на себя, я бы сделал это. Увы, мир так не работает.

Я знаю, люди желают добра, когда говорят: «Не волнуйся, это сделает её сильнее». Может, они и правы. Это сделало её сильнее, но ей не должно было приходиться становиться таковой. Она ребенок. Ей не нужна сила. Ей нужна защита.

— Она не спит?

Отец хмыкнул:

— А как ты думаешь?

— Дай её.

— Хорошо. Сейчас найду.

Это заняло секунду. Я услышал, как он постучал в дверь, прежде чем сказать:

— Элла? Папа на проводе, милая.

Быстрые шаги, легкая возня, и я не смог сдержать улыбку, когда она сердито потребовала:

— Папа?

Моя улыбка растянулась:

— Элла Белла, уже поздно. Что ты не спишь? Ты в порядке?

Услышав мой голос, она потеряла всю свою дерзость, голос дрогнул:

— Я в порядке. Когда ты приедешь за мной?

Внутри я заколебался, зная, что это не тот ответ, который она хочет услышать. Внешне я сохранил голос твердым и спокойным:

— Завтра, малышка.

Её дыхание стало частым:

— Ты можешь приехать сейчас? Я хочу быть с тобой.

Я закрыл глаза и взмолился о силе:

— Нет. Я не могу приехать сейчас, Элла. Но завтра увидимся, хорошо?

Раздался высокий всхлип, а затем глухой удар. Когда звуки стали далекими, я сложил два и два. Она уронила телефон. Бросила меня. В тот момент я стал просто ещё одним человеком, который её подвел.

Её громкие рыдания сломали меня. Элла спорила как взрослая женщина, но плакала как маленькая девочка.

Она так и не вернулась, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Вместо этого мы с отцом быстро попрощались, он пошел разбираться с Эллой, а я сел на кровать, прислонившись спиной к изголовью, и задумался о том, что действительно важно.

О защите моей семьи от новой угрозы.

После долгой бессонной ночи наконец забрезжил рассвет, и решение было принято.

Глава 7

Позорное шествие

Виттория

Я не сомкнула глаз всю ночь. Стоило мне задремать, как я просыпалась от резкого толчка, сердце бешено колотилось, словно меня ударило током. Напряжение в челюсти перешло на виски, и я чувствовала, как под ушами начинает пульсировать мигрень.

Как бы мне ни было больно, я отказывалась покидать спальню, в которой решила спрятаться еще вечером. Я не собиралась выходить в поисках обезболивающего. Если бы Этторе нашел меня и спросил, зачем мне таблетки, он бы бросил взгляд на свое раненое плечо, усмехнулся бы над моим «драгоценным» состоянием, и это унижение раздавило бы меня.

Было чуть больше восьми утра, когда мой мочевой пузырь потребовал облегчения. Я бесшумно подошла к двери, прижалась к ней ухом, вслушиваясь в звуки снаружи. Но было тихо.

Беглый взгляд в коридор, в сторону спальни Этторе, показал, что его дверь закрыта. Осмелев, я схватила подол платья, чтобы оно не развалилось, и босиком прокралась в туалет. Быстро сделала свои дела, помыла руки и собралась проскользнуть обратно, но замерла, услышав приглушенные голоса из комнаты мужа.

Любопытство взяло верх, и я осталась в «нейтральной зоне» — на кухне, совмещенной с гостиной. К этому моменту голова раскалывалась, а желудок тошнило. Я налила себе стакан воды, медленно потягивая его, а когда этого оказалось недостаточно, тихонько обшарила кухонные ящики, пока не нашла аспирин. Я знала, что он едва притупит мою мигрень, но приняла его — что-то лучше, чем ничего.

Я присела на край дивана, ожидая появления Этторе. Время тянулось медленнее, чем обычно. Моя поза обмякла, я утонула в спинке дивана и закрыла глаза, продолжая ждать, но Этторе провел большую часть утра на телефоне. Я не могла разобрать ни слова, но постоянная болтовня напоминала мне, что мой муж не хвастался прошлым вечером.

Он был важной персоной. Будучи одновременно печально известным капо и отцом-одиночкой, он ценил свое время, которое было расписано по минутам. А я была лишь препятствием, с которым ему теперь приходилось считаться.

Может, он говорил с детьми, а может, занимался минимизацией ущерба. История о том, как Этторе Скалу подстрелили у алтаря его нежелающая невеста, наверняка уже разошлась повсюду. В животе сжалось от беспокойства — мне было ужасно совестно из-за этого.

На диване было так уютно, что веки отяжелели, и только я начала проваливаться в сон, как вздрогнула от резкого звука — дверь спальни распахнулась. Этторе вышел, выглядя безупречно одетым, выспавшимся и до чертиков раздраженным. Он возился с левой запонкой, защелкивая её на месте. Его уверенная походка дрогнула лишь тогда, когда он заметил меня, и я поняла почему.

Он был чист, выбрит, после душа и выглядел чертовски сексуально. Я же, напротив, выглядела как разогретое дерьмо в трех вариациях.

Я видела, что его бесит задавать этот вопрос:

— Почему ты всё еще в этом? — Он застегнул вторую запонку и добавил: — После того бардака, который ты устроила вчера, меньшее, что ты можешь сделать - это не опоздать на обед к моему отцу. Иди в душ и переоденься.

За ночь от синяков на шее голос стал хриплым. Я сглотнула через боль и тихо произнесла:

— Я не могу.

— Что значит «не можешь»? Где твоя сумка?

С каждым новым вопросом я съеживалась всё сильнее. Я не хотела говорить, но когда такой человек, как Этторе, задает вопрос, ты отвечаешь.

— Я... не собирала её, — прозвучал мой неохотный ответ.

Утро начиналось относительно спокойно. Я знала, что буду скучать по этому ощущению через пару секунд, когда разразится буря.

— Почему ты не...?

Три, два, один.

Его лицо помрачнело, он замер.

Ну вот и всё.

Вздох, вырвавшийся из него, был исполнен смертельной усталости. Затем он медленно кивнул, издав злой смешок:

— Потому что ты никогда не планировала пережить церемонию. Зачем собирать сумку? Тебе не нужно чистое белье, когда ты мертва, верно?

Динь-динь-динь. Дайте человеку приз.

— Верно, — ответила я так тихо, что это был едва слышный шепот.

— Иисус Христос, — произнес он, прежде чем прикусить язык, но не нужно было быть гением, чтобы закончить фразу. Если угадывать, то остаток его высказывания звучал примерно как: «Ты, Виттория Веро, невообразимая сука, и меня от тебя тошнит».

После всего, что сестра наговорила мне об этом мужчине, я ожидала, что зверь нападет. Она внушила мне, что даже малейшее неповиновение закончится избиением. Поэтому я была удивлена, когда вместо того, чтобы разорвать меня в клочья — что, давайте честно, я бы заслужила — Этторе просто закрыл глаза и поднял руку, чтобы помассировать виски. Я видела, как его челюсть напрягается и расслабляется, снова и снова, и мне пришлось впиться пальцами в плюшевый ковер под ногами, чтобы удержаться и не подойти к нему. Я знала, что это неразумно, особенно после того, как он четко приказал мне держаться от него подальше. Но у меня возникло странное ощущение: покалывание в затылке — мне не нравилось видеть его в таком состоянии. И еще более безрассудное желание — коснуться его и утешить.

Мое сердце ныло, когда он ослабил бдительность и показал, насколько он устал. Он открыл глаза, окинул меня взглядом и спокойно произнес:

— Я позвоню вниз, тебе пришлют новую одежду. Иди в душ, Виттория. Мы опоздаем.

Что?

Озадаченная, но благодарная, я поняла кое-что, кивнув в ответ, и поспешила в ванную выполнить его просьбу.

Этторе Скала вполне мог быть моим худшим кошмаром, но это были не поступки монстра.

Этторе водил Aston Martin. Признаться, удивил меня не бренд, а модель. Я ожидала увидеть что-то изящное и спортивное, но когда подъехал черный внедорожник, я была уверена, что они подали не ту машину. Однако он взял ключи и шагнул вперед. Открыл пассажирскую дверь и протянул мне руку. Я посмотрела на его открытую ладонь и, медленно выдохнув, вложила свою. Его пальцы сомкнулись на моих, и пока я усаживалась, я увидела, как Этторе взглянул на мое предплечье. К счастью, он не стал вслух упоминать, что у меня «мурашки». Ему и не нужно было — мы оба их видели. Он закрыл за мной дверь и обошел машину со стороны водителя. Стоило мне бросить взгляд на заднее сиденье, как до меня дошло.

Разумеется, эта машина идеально ему подходила.

Два детских кресла на заднем сиденье вызвали на моих губах тень улыбки, которая мгновенно сменилась выражением чистого ужаса.