Его слова повисли в воздухе, пока я сидела посреди салона. Челюсть болезненно напряглась, я сжала свободную руку в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Увидев свое отражение в зеркале во весь рост, я внутренне съежилась. Мои длинные каштановые волосы больше не лежали изящными волнами, а спутались — то ли от насилия, то ли от секса. Естественно пухлые губы теперь были красными, ушибленными и припухшими. На щеках и подбородке красовалось раздражение от его щетины. А тот самый незнакомец, который только что трахал меня на заднем сиденье лимузина, теперь требовал ответов, которые я не знала, как дать.

После того как Этторе задал этот унизительный вопрос, лимузин к моему счастью остановился у отеля, и водитель вежливо постучал в перегородку. Этторе глухо зарычал, прежде чем привести себя в порядок и застегнуть брюки. Он открыл дверь и вышел. Я попыталась последовать за ним, но замерла, когда его большая рука потянулась обратно в салон. Он протянул её мне, и после секундного колебания я приняла помощь — хотя бы потому, что я была без трусиков и надеялась выйти из машины с достоинством, не демонстрируя свои прелести.

Он сжал мою руку, и первым моим порывом было вырваться. От этого движения он обернулся и посмотрел на меня так, что я сразу поняла: сейчас не время для борьбы. Мы шли, и я не могла не заметить, что он держит мою руку на удивление нежно для человека, который только что угрожал мне смертью, яростно вдалбливая в меня так, что едва не разорвал пополам.

Он больше не был внутри меня, но я всё еще чувствовала его. Моё нутро пульсировало, будто умоляя вернуться.

Мы привлекали внимание. Я знала это, потому что по пути к стойке регистрации каждый встречный останавливался и пялился на нас. А разве можно их винить?

Макияж размазан. Платье порвано. Пола рубашки Этторе выбилась из-под пояса брюк. Галстук висел на шее, бутоньерка сломалась, и белая роза болталась на одной ниточке. В одной руке я несла туфли на каблуках. Не говоря уже о том, что мы оба были в крови.

Я бы тоже пялилась.

Мы выглядели как ходячее место преступления.

Консьерж стоял с расширенными от ужаса глазами, ожидая, пока мы подойдем. Мне следовало догадаться, что он отвезет меня туда, где знают его имя. Но это было очевидно: в этом городе было мало мест, где не знали, кто он такой.

Мы подошли к стойке, и консьерж произнесла:

— Добрый вечер, мистер Скала. Вам нужна медицинская помощь?

Твердое «нет» было единственным ответом, но его челюсть была сжата до белизны, и я видела, что он испытывает боль.

Консьерж, видимо, достаточно часто имела с ним дело, чтобы лишь кивнуть:

— Хорошо, — и начать печатать. Вскоре она положила на стойку две ключ-карты: —Люкс готов для вас. Если что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь.

— Я никогда не стесняюсь, — пророкотал он в ответ, схватил карты, положил руку мне на поясницу и повел к лифту.

Тишина была желанной, но я боялась, что она продлится недолго. Когда двери открылись на 14-м этаже, я заметила, что здесь всего одна дверь. Интересно, где остальные комнаты? Я хотела спросить, но не хотела выглядеть глупо. Честно говоря, я никогда раньше не была в отелях. Никогда не выезжала за пределы штата. Дальше всего от дома я спала у дяди Комо, в четырех кварталах от нашего дома.

Мой отец был излишне опекающим. Когда он умер, я думала, что обрету свободу. К несчастью, я не учла, что уровень опеки моей сестры намного превосходит отцовский.

То, что я оставалась девственницей в двадцать один год, было исключительно заслугой сестры — она не позволяла мне встречаться с парнями. И, как послушная девочка, я подчинялась.

Я всегда подчинялась.

И много хорошего тебе это принесло?

Ядовитая мысль обожгла меня.

Еще бы.

Этторе вставил карту в замок. Красный свет сменился зеленым. Он потянул ручку, распахнул дверь и встал рядом. Я замешкалась. Он раздраженно потер переносицу:

— Виттория, в меня сегодня стреляли, и я потерял немало крови. Я грязный, и я чертовски устал. Уверен, ты согласишься, — он поднял голову, и в его глазах вспыхнул гнев, когда он заговорил сквозь зубы, — что я был терпелив с тобой так, как не выдержал бы даже святой. Так что марш в комнату, нам нужно поговорить.

Чувство вины испарилось, когда он окинул меня взглядом и добавил:

— И если ты думаешь, что я буду нести тебя через порог, ты чертовски ошибаешься.

Мы встретились глазами, когда я вошла в номер. Я знала, что он имеет полное право злиться. Но это не значит, что мне должно это нравиться.

Этторе вставил запасную карту в слот, и, как по волшебству, зажегся свет. Я огляделась.

Это был не номер. Это были апартаменты — роскошные, впечатляющие, обставленные с невероятным вкусом, словно страница из журнала о недвижимости.

Большая гостиная переходила в другие помещения. С первого взгляда было ясно, что спален как минимум две. Широкий балкон, высокие потолки, кухня с блестящими столешницами, где стояло ведерко со льдом и бутылка шампанского. Я больше всего хотела изучить уютный уголок для чтения, но замерла, ожидая атаки, которая, я была уверена, последует.

Винченца предупреждала меня об Этторе Скале. Он жестокий, кровожадный человек, который не остановится ни перед чем, пока семья Веро не будет уничтожена. Как же она разочаровалась бы, увидев меня сейчас. Узнав, что я позволила этому монстру прикоснуться ко мне. И узнав, что мне это понравилось...

Я тяжело сглотнула и отвела взгляд. Под платьем я невольно сжала ноги, вспоминая недавнее. «Слабая», — сказала бы она. «Жалкая. Позор».

Пока я истязала себя, Этторе прошел мимо меня к бару и налил себе стакан виски. Я с изумлением смотрела, как он залпом осушил его и поставил стакан на стойку с легким стуком. Началась дуэль взглядов.

Его густые брови были нахмурены, он явно вел внутреннюю битву, как и я. Молчание затянулось. Он наверняка ждал, что я смущусь и заговорю первой, но я по натуре тихая. Я редко повышала голос, а в редких случаях, когда это случалось, быстро извинялась. Дома главной была Винченца.

А я была... ну

... Жаль, что я вообще существую.

Этторе налил еще один, на этот раз более умеренную порцию. Поднес бокал к губам и неохотно спросил: — Сколько тебе лет? — прежде чем выпить.

Я прочистила больное горло, неловко переминаясь с ноги на ногу, и попыталась избежать его черного пронзающего взгляда.

— Двадцать один.

Этторе закрыл глаза, опустил голову и провел рукой по лицу, пробормотав:

—Черт возьми.

Я заставила себя сделать шаг назад, но тело не слушалось.

— Прости. — Я не имела в виду, что мне действительно жаль. Это была просто привычка извиняться, когда обстановка накалялась. Я привыкла брать вину на себя, даже в том, что не могла контролировать.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, отказываясь смотреть на меня.

— Я знал, что ты молода, но не думал, что настолько. — Его лицо исказилось от боли, он дотронулся до повязки на плече, прошипев: — Раньше, в лимузине...

О Боже, нет.

Сердце забилось чаще, щеки вспыхнули, и я выдавила:

— Я не хочу об этом говорить.

Пожалуйста, не заставляй меня об этом говорить.

Этторе выпрямился, и хотя, уверенна, он не хотел выглядеть угрожающе, я внезапно обрела способность двигаться и отступила еще на шаг. Его выразительные глаза впились в меня: — Как и ты, я боялся этого дня. Утром я отвез своих плачущих детей к их деду, обещая, что всё будет хорошо. Что я женюсь на хорошей женщине.

Трепет пронзил мою грудь, горло сжалось так, что я подумала, что больше никогда не смогу вдохнуть. Зачем он мне это рассказывает?

— Я пришел в церковь, и мне всё еще было не по себе. Орган заиграл, я не мог даже обернуться. Ужас приковал меня к месту. — Я непроизвольно сделала крошечный шаг вперед, потому что знала это чувство. — А потом настало время. Я ненавидел это. Я был зол и полон обиды. Но потом я обернулся, — он опустил взгляд, и голос стал тише, — и увидел тебя.

То, как он это сказал... У меня по рукам побежали мурашки. Этторе налил себе еще виски. — Красивая, — подумал я. — Боже, она красивая. Ходячий ангел.

Нет. Нет, нет, нет.

Стыд угрожал задушить меня. Одно доброе слово от этого зверя — и внутри меня разлилось тепло, что было оскорблением для всей моей семьи.

Может, Винченца права. Может, я слабая.

Или, может, ты тоже что-то почувствовала.

Он поднял бокал:

— Такая крошечная. Ты выглядела испуганной, и каким-то образом это заставило мой ужас отступить. Ты отстранилась от моего прикосновения, и я нашел это чертовски очаровательным. Всю церемонию я думал: «Знаешь что, из этого может что-то выйти». Фату сняли, я увидел твое лицо. Черт. Это буквально сбило меня с ног. Слово «красивая» кажется слишком маленьким. У меня даже нет слова, чтобы описать это. Мои чувства ошеломляют.

У меня во рту пересохло. Сожаление заставило сердце биться в болезненном ритме. Зачем он это делает? Он ведь знает, что я и так достаточно мучаю себя.

Мои колени почти подогнулись, когда он облизнул губы:

— А когда пришло время сказать «согласен», я сказал это, и я имел это в виду.

Хватит.

Остановись.

Я знаю, к чему это идет. Я знаю, чем заканчивается эта история, и не хочу её слышать.

— Этторе...

Но он проигнорировал мою мольбу. — А потом настала её очередь. Я знал, что она сделает правильную вещь. В конце концов, я очень важный человек. Человек, который дал обещание своим детям. Эта девушка не сделает меня лжецом.

Вина, позор, стыд... этого было слишком много. Было так унизительно, что мои губы начали дрожать, и я почувствовала обжигающие слезы.

— Этторе, пожалуйста...

— Ты знаешь, что случилось дальше. — Он запрокинул голову и залпом допил виски. — Ты посмотрела на меня, — пробормотал он. — Ты посмотрела мне прямо в глаза, когда она выстрелила.

Черт. Он звучал таким побежденным. Не знаю, почему это имело для меня значение, но по какой-то причине имело. Я могла выдержать его гнев. Его ярость. Но это горькое разочарование съедало меня изнутри.

Он указал на меня пальцем, имитируя выстрел:

— Бах. — Я отвела взгляд и зажмурилась, страдая от того, что он заставляет нас переживать этот ужасный момент снова. — Цель поражена. Прямо на глазах у моих детей. — Его лицо исказилось, он размахнулся и швырнул стакан в стену со всей силы. Звук разбитого стекла заставил меня вздрогнуть от страха. Когда я снова открыла горящие глаза, его поза была жесткой, лицо покраснело, а жилы на шее вздулись, когда он прорычал: — Прямо на глазах у моих чертовых детей!

Я вздрогнула от испуга. Я отчаянно пыталась держаться, но крики стали последней каплей. Я разрыдалась:

— Пожалуйста. Мне так жаль!

И это была правда. Да поможет мне Бог, это была правда. Я не хотела, чтобы всё так вышло.

Я не заметила, как он поранился, пока кровь не начала капать с его среднего пальца на плитку. Безразлично схватив льняную салфетку, он обернул её вокруг руки:

— Эти дети хорошие, и им пришлось нелегко. Они уже потеряли маму. Им не нужна была травма — видеть, как их папа едва не умирает у них на глазах. А ты... — он посмотрел на меня с такой ненавистью, что это ощущалось как физический удар. — Ты мерзкая маленькая сука. Ты забрала у меня сегодня больше, чем я когда-либо позволял кому-либо забирать. Я был настолько очарован тобой, что не видел угрозы, а должен был. Ты преподала мне урок сегодня. Твоя ядовитая красота — это оружие, на которое я больше не попадусь.

Я опустила подбородок и молча плакала. Мое сердце болело, словно разрываясь на части, которые невозможно восстановить. Хуже стало, когда он добавил бесстрастно:

— Ты опозорила меня сегодня. Сделала посмешищем. Люди умирали за меньшее. Только из-за твоего нежного возраста, из-за твоего детского наивного поведения я сохранил тебе жизнь. Но я дам тебе обещание прямо сейчас. В следующий раз, когда ты облажаешься, я не буду тебя ранить. — Его выражение осталось непроницаемым. — Я вырежу всю твою семью и заставлю тебя смотреть. Думаешь, я блефую? Попробуй, topolina.

Я подняла на него свои слезящиеся глаза и увидела лишь холод.

— А теперь. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё, что к тебе относится, потом я выкурю сигарету, чтобы унять боль, а после этого позвоню отцу, чтобы узнать, как дети. А ты, Виттория Скала, свободна делать всё, что черт возьми хочешь, пока ты находишься в этом номере и держишься от меня подальше.

Глава 6

Злая маленькая мышка

Этторе

Я стоял обнаженный, с меня стекала вода, перед раковиной в ванной. Вокруг вились клубы пара, затуманивая зеркало. Сердце колотилось в груди, пока я не сводил тяжелого взгляда с незаживающей пулевой раны прямо над грудиной. Я поднял руку и ощупал покрасневшую область вокруг, шипя сквозь зубы, когда задел особенно чувствительное место.

Сантиметром ниже.

Кровь в моих венах словно превратилась в лед.

Будь рана всего на дюйм ниже — и ничто бы меня не спасло.

Я сжал челюсти так сильно, что запульсировало в висках. Я видел, как в такт учащенному сердцебиению дергается жилка на горле. Глаза вспыхнули, когда в сознании пронеслась мысль о том, что могло бы случиться.

Губы искривились в отвращении при мысли о ней, плачущей в соседней комнате. Её слезы не трогали меня: несмотря на случившееся сегодня, я не был глупым человеком. Она плакала не от искреннего раскаяния. Она плакала, потому что её отвратительный план провалился, и теперь ей, как взрослой, приходится сталкиваться с последствиями.

— Злая маленькая мышка.

Покачав головой, я схватил полотенце с полки и вытерся. Я старался не мочить рану, но избежать случайных капель воды было невозможно. Мои движения стали осторожными, когда я провел по ране, но даже от легкого касания меня пронзила острая боль. С раздражением я заметил, как между скобами, стягивающими края, появилась капля крови. Одна капля быстро превратилась в две, а затем тонкая струйка поползла вниз по моему телу. В этот невероятно утомительный день это было всё, что я мог вынести.