— Попробуй другое, — сказал он, и мои глаза сузились, глядя на старика, потому что было очевидно — он что-то затеял.

Виттория с радостью согласилась. Когда она поднесла вторую порцию ко рту — это было похоже на тушеную говядину, — её губы сомкнулись, брови нахмурились в задумчивости, а затем она перестала жевать. Тихий звон вилки о край тарелки показался мне громким, и на секунду показалось, будто ей трудно думать, дышать или глотать.

— Что не так? — спросил я, встревоженный, глядя на отца и обвиняя его: — Что ты сделал?

Виттория оперлась локтями о стол, закрыла глаза и на мгновение прижала ладони ко лбу, покачав головой. Это встревожило меня настолько, что я схватил её вилку, зачерпнул немного тушеного мяса и засунул себе в рот. Чем больше я жевал, тем больше понимал, что это просто рагу. Обычное рагу. Насыщенный томатный соус на вине, кусочки нежной говядины, тимьян и легкая сладость, которую давала палочка корицы, которую я увидел, прислоненную к особенно сочному куску мяса.

Но тут Виттория шмыгнула носом, и я бросил испепеляющий взгляд на отца. Его легкая улыбка говорила мне, что беспокоиться не о чем. Через мгновение Тори потянулась, взяла стакан воды и отпила, запивая то, что было во рту. Когда она встретилась взглядом с отцом, она сдерживала слезы, дрожащим голосом произнеся:

— Это на вкус точно как… — слова словно застряли у неё в горле.

— …у твоего отца, — закончил за неё отец. Она разбито кивнула, и его улыбка стала шире. — Однажды вечером, за бокалом вина, прямо в этой самой комнате, он сказал мне, что лучшее говяжье рагу, которое он когда-либо делал, вышло случайно, и его девочки полюбили его так сильно, что оно стало любимым. Видишь ли, это было вскоре после смерти твоей мамы, и он всё еще осваивал кулинарию. Я спросил его, где он накосячил, а он ответил, что думал, будто семена сельдерея и корица взаимозаменяемы.

Виттория издала всхлипывающий смешок, и все за столом улыбнулись. Все, кроме Даниэле.

Наступил тихий момент, прежде чем улыбка папы Нунцио погасла.

— Хотел бы я вернуть его для тебя, дорогая. Правда. — Сожаление в его голосе было ощутимо, когда он добавил: — Он был моим другом, и мне его очень не хватает.

Моя жена и отец обменялись взглядами взаимной скорби, и я обнял жену за спину в безмолвном знаке поддержки, давая ей минуту, которая была ей нужна. Но вскоре трапеза возобновилась. Легкая беседа потекла снова, и всё стало казаться легче.

Я должен был это предвидеть. Не было ничего, что нравилось бы моему брату больше, чем ставить людей в неловкое положение. Правда в том, что мне это тоже нравилось, но не ценой счастья моей семьи.

— Я не понимаю, — Даниэле смотрел прямо на Витторию, и когда привлек её внимание, сказал: — Как это работает?

— Как что работает? — настороженно ответила она.

Его губы растянулись, но в этой улыбке не было ничего радостного. Если бы мне пришлось как-то это назвать, я бы назвал её насмешливой.

— Я просто не знаю, как ты это делаешь. — Он осмелился перевести взгляд на меня. — Как ты спишь с мужчиной, который убил твоего отца?

Весь стол замолчал, последовала неловкая тишина, которую нарушал лишь легкий стук столовых приборов. Я застрял между желанием вскочить, перемахнуть через стол и выбить из него всё дерьмо, и проверкой того, не слышат ли дети то, что было сказано. Последнее победило, и моя голова резко повернулась к детскому столу, где мальчики болтали, блаженно не осознавая бурю, назревающую рядом с ними, но Элла…

Твою мать.

Элла сидела неестественно прямо, с напряженными плечами, её пальцы вцепились в подлокотники стула; она выглядела обескураженной услышанным и совершенно шокированной. Она тревожно переводила взгляд с Виттории на Даниэле и меня, понимая, что грядёт что-то плохое, и готовясь к этому.

— И я не о сексе, — Даниэле взял бокал вина и взболтал содержимое. — Типа, ты спишь с этим парнем. Ты активно выбираешь заниматься сексом с мужчиной, который нажал на курок. Тем, кто выпустил пулю, оборвавшую жизнь твоего отца. Как ты это делаешь, Виттория? — Его выражение лица стало мрачным. — Как можно пасть так низко?

Лицо Виттории стало серьезным. Она положила руки на колени и сидела неподвижно. В её глазах не было… ничего.

Моя жена отключилась.

— Даниэле, — предупредил отец, в то время как я вскочил так быстро, что мой стул с грохотом ударился об пол.

Я указал на брата жестким пальцем и прорычал:

— Знаешь что? С меня хватит, ты, чертов избалованный, бесполезный кусок дерьма. Я знаю, что тебе нравится тыкать и подначивать, пока не получишь реакцию, и обычно я не ведусь, но сегодня ты надавил не на того человека. Сегодня ты зашел слишком далеко.

Джада попыталась вмешаться, но я поднял руку, добиваясь тишины, которой требовал. Только тогда я посмотрел на этого жалкого ублюдка, вжавшегося в свое кресло, и сказал ему, как обстоят дела.

— Я — чертов наследник, а ты — не более чем запасной. — В этом не было сомнений. Я не собирался играть. Я окинул его брезгливым взглядом. — Посмотри на себя, живешь в лучах славы имени, которое построил отец, пользуешься всеми благами, которые дает власть, которую поддерживаю я. Греешься у огня, — я с силой ткнул себя в грудь и прогремел, — который разжигаю я!

Рядом я почувствовал, как холодная рука Виттории обвилась вокруг моего запястья, и её сломленное «Тор, остановись. Пожалуйста» заставило меня замереть.

Моя грудь вздымалась, расплавленная лава текла по моим венам. Но её мягкая просьба прорезалась сквозь ярость, и всё, что я мог сделать, — это скривить губы, глядя на этого ребячливого мудака. Мой голос прозвучал грубее, чем я намеревался:

— У тебя есть один шанс. И всё. Одно предупреждение. Следующее будет в форме отсутствующей конечности.

Прежде чем сесть, я встретился с ним взглядом и увидел там раскаяние, но мне было плевать. Было слишком поздно, и он зашел слишком далеко.

— Приятно знать, что ты меня прикроешь, как я всегда прикрывал тебя. Гадить на моё счастье, будто я не прошел через ад и не выцарапывал себе путь обратно, будто моя семья не заслуживает чертовой передышки. — Я покачал головой, глядя на него. — С такой семьей и врагов не надо, верно?

Даниэле попытался что-то сказать, но мой твердый взгляд заставил его замолчать. У меня оставалось только одно, что нужно было сказать:

— Если ты еще хоть раз проявишь неуважение к моей жене, я вобью тебя в чертову стену.

И я был серьезен.

С этими словами я поднял свой стул и сел рядом с моей мягкосердечной женой.

Под столом мои руки дрожали.

Трапеза закончилась так же бестолково, как и началась. В тишине и напряжении, от которого воздух буквально искрил. Только после этого я понял, что мне нужно поговорить с дочерью, но, когда я начал искать её, нигде не смог найти. Я дважды проверил каждую комнату, и лишь когда в панике направился на задний двор, я услышал, как она с кем-то разговаривает.

— Почему ты такой злой с Витторией?

Уже по одному его вздоху я понял, с кем она. Даниэле ответил:

— Я не злой. Взрослые так шутят.

Вы только послушайте этого парня!

Я замер, ожидая ответа дочери.

Элла немного подумала, прежде чем сказать:

— Это шутка только тогда, когда смеются все. — Она помолчала секунду. — Меня этому мама научила.

Голос моего брата стал чуть тише:

— Похоже на то, что сказала бы твоя мама.

Когда Элла заговорила снова, я почти не мог поверить своим ушам:

— Она не такая уж плохая, знаешь ли.

Даниэле раздраженно застонал:

— О черт, Элла Белла. А я думал, ты на моей стороне.

— Я не знаю, — ответила Элла. — На самом деле приятно, что в доме появилась еще одна девушка. Она заставила мальчишек перестать трогать мои вещи. Да и папе она нравится.

— Да, — тихо признал он. — Нравится, не правда ли?

— Может быть… — Элла сделала паузу, и когда она заговорила снова, это звучало так, будто она услышала эти слова с новой стороны. Под другим углом. Будто сама себе давала совет: — Может, она бы тебе тоже понравилась, если бы ты дал ей шанс.

Мой брат промолчал, и как раз когда я подумал, что он не собирается отвечать, я услышал:

— Может быть.

Глава 21

Всего лишь люди

Виттория

Элла избегала отца весь остаток дня. Даниэле, проявив благоразумие, тоже держался от него подальше. Джада старалась изо всех сил разрядить обстановку, но ущерб уже был нанесен. Тор и папа Нунцио на какое-то время уединились в кабинете, и я знала, что они обсуждают отнюдь не дела. Им обоим нужно было несколько минут, чтобы не притворяться сильными, а такие мужчины не могут позволить себе такой слабости на глазах у всех. Теперь мы снова были дома. Мальчики спали, а перед нами с Тором стояла тяжелая задача — поговорить с его дочерью о том, что она услышала.

Я предполагала, что Тор займет место во главе стола, но когда я села с одной стороны, он удивил меня, выбрав стул рядом со мной. Элла оказалась напротив нас, и, в свойственной ей манере, она не стала ходить вокруг да около:

— Это правда, то, что сказал дядя Дэнни?

Вопрос был обращен ко мне, поэтому логично было ответить мне.

— Я… — начала я, но осеклась, обдумывая ответ. «Да». «Нет». «Я не знаю». «Это не то, что ты думаешь». Я вопросительно взглянула на Тора.

Как нам подступиться к этому?

Но Тор не стал медлить с ответом дочери. Он произнес твердое:

— Да.

— Что? — Шок Эллы был настолько очевидным, что мне захотелось встать и подойти к ней, но мое место было рядом с мужем. В этом вопросе мы должны были выступать как команда. Единое целое. То, как она покачала головой, не в силах поверить, разрывало сердце, особенно когда она обвинила: — Ты говорил, что ты не из плохих парней. — О, милая… Она выглядела такой преданной. — Я тебе верила.

Я молчала, сторонний наблюдатель, предлагающий безмолвную поддержку человеку, который сначала украл у меня отца, а потом — сердце.

Краем глаза я видела, как он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем сказать:

— Это был несчастный случай.

Но Элла ему не верила.

— Нет. Нет, я в это не верю. Ты всегда говорил мне, что не целишься, если не готов стрелять. — Она злилась всё сильнее. — Ты говорил, что хорошо стреляешь. — Её голос задрожал. — Что никогда не промахиваешься. — Она нахмурилась, выкрикнув: — Почему ты мне врешь?

Тор закрыл глаза, и я почувствовала, как от него исходит боль, словно разбивающиеся о скалы волны в неспокойном океане.

Настало время говорить, и я сделала это мягко:

— Твой папа не плохой человек, Элла. Он не лжет тебе. Это был несчастный случай. Просто… иногда ситуации бывают сложными. Это как раз такой случай.

Девочка, пережившая так много боли в своей юной жизни, казалась разрываемой на части. Она хотела поверить мне, это было видно, и когда она посмотрела на отца, а затем туда, где моя рука лежала поверх его руки, её лицо исказилось, и она спросила дрожащим голосом:

— Поэтому ты в него стреляла?

Я посмотрела на мужа. Он сжал мои пальцы. Я повернулась к Элле и тихо сказала:

— Да.

Плечи Эллы затряслись, она заплакала. Слезы текли по её лицу, голос сорвался:

— Я ненавидела тебя. — Она вытерла лицо и попробовала снова. — Я ненавидела тебя за то, что ты сделал. — Её дыхание перехватило, когда она уставилась мокрыми ресницами на отца. — Но ты этого заслуживал.

Мое сердце болезненно сжалось при мысли о том, что Тор слышит эти слова от собственной дочери. Я не собиралась сидеть и молчать:

— Это несправедливо, — сказала я ей. — Элла, твой папа и я… мы оба причинили друг другу ужасные вещи. Страшные, отвратительные, очень плохие поступки. Но это не делает нас плохими людьми. Это делает нас людьми.

Её взгляд на отца изменился. Было ясно, что её маленькое сердце разбивается.

— Я не хочу больше ничего слышать. — Она выскользнула из-за стола и попыталась убежать.

Тор оставался безмолвным и неподвижным. Я перевела взгляд с него на неё и в следующее мгновение уже стояла на ногах:

— Элла, стой. Давай поговорим.

— Я не хочу говорить. Ты идиотка, и он тоже.

Она не отделается так легко. Я была у неё на хвосте:

— Можешь говорить обо мне что угодно. Я всё приму и буду молчать, но я прошу тебя послушать меня хоть минуту.

Элла действительно была дочерью своего отца. Она доказала это тем, что единственным её ответом было холодное:

— Нет.

Дело в том, что она была не единственной, кого всё это изменило, и я не знаю, что на меня нашло — может, страх или чистое отчаяние, — но то, что я сказала дальше, заставило её замереть на месте:

— Да, что ж, плевать, милочка, потому что вот как всё было. — Я протянула руку и крепко сжала её за плечи, убеждаясь, что она не вырвется, посмотрела ей прямо в глаза и начала рассказывать историю: — У меня тоже был отец, и я его очень любила. И однажды мы с ним повздорили. У нас была ссора. Большая. В тот день я наговорила ему вещей, которых не имела в виду. Вещей, от которых я зареклась отказаться на следующее утро, после того как мы оба остынем. — Мое горло сжалось. — Но у меня не было шанса, потому что той же ночью он погиб. — Я с трудом произнесла: — Я никогда не смогу извиниться. Я никогда больше не смогу обнять его, или подурачиться с ним, или закатить глаза, видя, каким нелепым он иногда бывал. И, боже помоги мне, — недолгий смешок, сорвавшийся с моих губ, был болезненным, — он был нелепым.

Элла стояла неподвижно, слушая эту трагическую историю.

Моя хватка на её плечах ослабла.

— Теперь я заперта в ментальной тюрьме, зная, что его последними мыслями обо мне был гнев. — Переносицу защипало, и я заморгала, сдерживая слезы. — Поэтому не надо, милая. — Я отпустила её и погладила по волосам. — Не говори вещей, которые, возможно, никогда не сможешь взять обратно. Потому что жить с мыслью о том, что он сердился на меня, когда он уми… — Мои губы дрожали. Я сглотнула и прошептала: — Это пытка.