— Что я сделала?

Я поняла, что дело плохо, когда он сказал: «Парни, идите наверх». Я дождалась, пока они уйдут, а затем он похлопал по сиденью рядом с собой и мягко произнёс:

— Садись, малышка. Давай поговорим.

Когда он начал говорить, мой желудок напрягся. В середине рассказа он сжался. А к концу его истории он просто заныл от боли, вместе с моей грудью.

Мой голос был тихим, как перышко:

— Она покончила с собой?

Тор кивнул:

— Мальчики этого не помнят, но именно Элла нашла её.

Моё сердце рухнуло вниз, вслед за желудком.

О, черт. Моя идиотская шутка только что стала триггером для моей падчерицы, и в тот момент я не винила её за ненависть ко мне. Я бы на её месте тоже себя возненавидела.

У меня никак не получалось наладить контакт с Эллой, и я по-настоящему боялась, что мы никогда не найдем общий язык.

Позже, тем же вечером, после тихого ужина, где разговор не клеился, я набралась смелости и тихо постучала в её дверь. Когда она открыла, я была готова к тому, что меня прогонят. Каково же было моё удивление, когда она отступила назад, позволяя мне войти.

— Привет, — нервно произнесла я. — Твой папа забрал мальчиков на тренировку по футболу, а мне немного одиноко в этом огромном доме. Я подумала, может, приготовить горячий шоколад, если хочешь?

Она обдумывала это долгую секунду, прежде чем подняла подбородок и один раз кивнула, всё еще не в силах отбросить подозрительность ко мне:

— Ладно.

Забудьте о плачущих статуях Марии или чипсах в форме лица Иисуса. Это было настоящее чудо.

Она последовала за мной на кухню и внимательно наблюдала, как я пытаюсь сварить какао, не устроив при этом пожар. Когда я, наконец, поставила перед ней кружку, она оставалась с серьезным лицом, пока я бросала в неё горсть маршмэллоу. А когда она взяла ложку и начала их топить, я тихо начала:

— Элла, насчет этого утра…

Она прервала меня:

— Это была не очень смешная шутка.

То, как она это сказала — тихо и с такой болью, — заставило меня согласиться:

— Ты права. Это была не шутка. Мне так жаль, милая. Я не знала.

Элла играла с какао, поднимая ложечкой и позволяя напитку стекать обратно в кружку:

— Она тоже любила шутить об этом. А потом она сделала это. — Впервые с тех пор, как я встретила холодную как лед Эллу, она прозвучала как обычная маленькая девочка: — Я до сих пор не знаю почему.

Мне захотелось обнять её, но я не была уверена, что это будет уместно. Поэтому я просто протянула руку и слегка накрыла её свободную ладонь своей. Она позволила себе лишь пару секунд утешения, прежде чем вспомнила, что презирает меня, и когда она отстранилась, я не удивилась.

Элла встала, оставив кружку с горячим шоколадом на столе, и сказала:

— Я устала.

— Хорошо.

Грусть заполнила меня целиком. Не потому, что она хотела сбежать от меня, а потому, что ей было настолько некомфортно со своими собственными чувствами, что это заставляло её спасаться бегством.

— Что ж, спасибо, что составила мне компанию.

Старая Элла проглянула сквозь неё, когда она пожала плечами:

— У меня всё равно не было дел получше.

С каждым шагом вперед мы почему-то откатывались на три шага назад.

Но это не значило, что я перестану пытаться.

— Элла, убери здесь, пожалуйста, — рассеянно попросил Тор.

— Почему я? — пожаловалась она.

Тор просто посмотрел на неё:

— Потому что я тебя попросил. Давай, пожалуйста. У меня сейчас нет сил на эти разборки.

Прошло несколько дней с нашего последнего разговора. С тех пор Элла меня избегала. Наверное, не стоило вмешиваться, но я не смогла удержаться:

— Милый, это мальчишки устроили бардак.

Тор бросил на меня взгляд, а затем посмотрел на часы:

— Я знаю, но…

Не знаю, что на меня нашло, но я перебила его:

— Тогда ты знаешь, что лучший способ вырастить мужчин, уважающих женщин, — это относиться к ним равноправно во всём, в том числе и в уборке за собой.

Его тяжелый вздох подсказал мне, что я перегибаю палку:

— У меня нет на это времени, Тори.

Ничего страшного. У меня есть.

— Позволь мне разобраться. Я покажу им, как это делается. Превращу всё в игру.

Муж посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:

— Думаешь, сможешь заставить этих маленьких монстров убираться? — он усмехнулся. — Посмотрел бы я на это.

Ну, держись, приятель.

— Вызов принят.

Когда Элла посмотрела на меня, я подмигнула ей, и, когда она отвела взгляд, клянусь, на её губах появилась крошечная улыбка. Едва заметная, но она была.

Было около девяти вечера, когда Тор вошел в дом. Я ждала его в прихожей. Мои волосы были в беспорядке, я была уверена, что выгляжу как человек на грани нервного срыва, а улыбка вышла кривой. Но в гостиной больше не было того хаоса, и когда его взгляд скользнул по чистому, свободному от игрушек полу, глаза Тора сузились от подозрения:

— Это твоих рук дело?

— Нет, — возмущенно пропищала я.

Он вошел в комнату, медленно оглядываясь, прежде чем упереть руки в бока:

— Ты хочешь сказать, что мальчишки, мои мальчишки, Адриано и Доменико, эти два ходячих стихийных бедствия… они сделали это?

Моя улыбка стала чуть менее кривой:

— Угу.

— Как?

Как? О боже. Я не могла сказать ему, что была в секунде от того, чтобы сойти с ума. Вместо этого я неровным голосом ответила:

— Терпение и упорство.

В тот же момент прядь волос упала мне на лицо. Он смотрел на меня целую минуту, прежде чем подошел и взял мое лицо в свои ладони. Я знала, что он не вкладывал ничего дурного, когда сказал:

— Мне нравится, когда ты играешь в мамочку.

Я не хотела надуться:

— Я не играю.

Его лицо изменилось, стало задумчивым:

— Нет. Не играешь, правда?

Он притянул меня ближе и поцеловал, и я буквально впитала его в себя. Когда он повел меня наверх, я взглянула на кровать и замешкалась. Тор явно почувствовал это, раз спросил:

— Что такое?

Я так боялась его обидеть, что запнулась на полуслове:

— Я просто… я так устала. Не думаю, что у меня есть силы, чтобы…

Увидев выражение его лица, я тут же пошла на попятную:

— Но ты можешь, если тебе нужно. Я просто слишком устала, чтобы…

Какое слово лучше подобрать?

— …участвовать.

Это было неправильное слово. Я не понимала, почему он разозлился, когда прошептал:

— Что ты сейчас сказала?

О черт. Я опять всё портила:

— Ты очень темпераментный мужчина и… я твоя жена… тебе должно быть позволено… ну, ты знаешь… когда захочешь.

Тихо и немного испуганно я робко напомнила ему:

— Ты сказал мне никогда не отказывать тебе.

На мгновение он замер. Просто стоял и оценивающе смотрел на меня. Его грозный вид немного смягчился, и он ровно произнес:

— Раздевайся.

Мой желудок сжался от его обманчивого спокойствия. Но он был моим мужем. Это было его право.

Я сделала так, как он просил, и как только я осталась обнаженной, я повернулась к кровати, но он схватил меня за руку и потянул в противоположную сторону. Я растерянно моргала, пока он включал свет в ванной, снимал пиджак и тянулся к рычагу душевой кабины. Горячая вода хлынула из лейки, пока пар не окутал нас со всех сторон. Он отрегулировал температуру, протянул руку, и я, не раздумывая, взяла её.

Он завел меня под струю воды. Вздох облегчения вырвался из моей груди — чистое блаженство.

Я даже не заметила, что он разделся, пока он не оказался за моей спиной. Блаженный вздох перерос в райский стон, когда он поднял руки и начал разминать узлы в моей шее и плечах. Я прижалась к нему, и хотя мои колени дрожали, он удерживал меня, омывая с нежностью и заботой, в которых я даже не подозревала его.

После душа он одел меня, прежде чем одеться самому, и усадил между своих широко расставленных колен. Он расчесывал мои волосы и целовал в шею, пока мои глаза устало закрывались. Я зевнула, когда он откинул одеяло и помог мне лечь. Моя голова коснулась подушки, и я сонно пробормотала:

— Тор?

Матрас прогнулся, когда он занял место рядом:

— Да?

Я была уже наполовину во сне, когда пролепетала:

— Я правда люблю тебя. Ты ведь тоже меня любишь, правда?

В тот момент я провалилась в сон, поэтому не была уверена, что слышала его ответ, но готова была поклясться, что мне приснилось, как он сказал: «Пока смерть не разлучит нас и даже после».

Конечно, это был всего лишь сон. Но, несмотря на это, я уснула с улыбкой.

Глава 20

Как ты это делаешь?

Этторе

Был ранний полдень, а мне уже хотелось придушить этого неуважительного ублюдка — моего младшего брата.

Как обычно, воскресенья были зарезервированы для семьи, и когда отец накрывал стол, ему не нужно было приглашать нас. Мы чувствовали запах приглашения еще на полпути к дому. Вскоре после нашего приезда я увидел мамину темно-синюю эмалированную кастрюлю в белую крапинку, стоящую в центре стола, и уже чувствовал вкус того, что было внутри.

Когда вся семья расселась, Джада открыла кастрюли, и у меня тут же потекли слюнки. Кроличье рагу моей матери стояло с одной стороны от огромного горшка с полентой, а с другой было что-то, чего я не узнал. Но пахло это великолепно.

Пока Виттория накладывала еду мальчикам, я пристально наблюдал за ней. Она наклонилась к ним, спрашивая, чего они хотят. Это вызвало во мне неожиданное чувство. Удовлетворение. Она довольно легко вошла в роль мачехи, что многое говорит о ней, учитывая, что мои дети не всегда вели себя идеально. Впрочем, я делал им скидку. Они пережили то, чего другие дети их возраста просто не могли понять, и собственные потери Виттории находили отклик в их душах.

Я смотрел на свою жену, на её мягкие изгибы, когда она без усилий передвигалась вокруг семейного стола, и часть меня начинала терять терпение, задаваясь вопросом, какого черта всё так затянулось. Она была молода, я был полон страсти, и мы не предохранялись, но каждый месяц у неё приходили месячные.

Мой взгляд упал на её живот с тоской, которая, как я думал, давно прошла.

Желание увидеть её беременной было мучительным. Я хотел, чтобы она округлилась, нося часть меня. Я хотел сына с выразительными глазами моей жены или дочь с её добрым сердцем. Но больше всего я жаждал еще одного ребенка, которого можно было бы баловать.

Её. Моего.

Нашего.

Пока она заботилась о детях, моей работой было заботиться о ней. Я взял её тарелку и начал наполнять её. И почувствовал на себе его взгляд с другого конца стола. Когда я холодно посмотрел на него, Даниэле просто опустил глаза. Пока я держал тарелку жены, он медленно покачал головой, поднял руку и изобразил движение, словно кого-то хлещут кнутом.

Моя челюсть сжалась от намека, что я — подкаблучник. Я сдержался, чтобы не вылить черпак обжигающе горячего соуса ему на колени, только потому, что видел, как здоровье отца угасает, и очередной скандал между братьями не улучшил бы его состояние.

Даниэле был еще молод, у него было время совершать ошибки. Чего он не понимал, так это того, что я свои уже совершил, и чувство вины съедало меня каждый день с момента неожиданной потери моей любимой Амары. За годы, прошедшие после её ухода, я многое понял о себе. Того, чего я не делал. Того, что должен был сделать. Пока Амара держала наш дом, я работал вне его. Часто я возвращался поздно. Некоторые ночи я не возвращался вовсе. Взять на себя эту роль, стать главой этого дома — на это потребовалось время и усилия, и я запустил многие вещи. Людей.

Я понятия не имел, что Амара страдала психически. Как и большинство матерей, она хорошо это скрывала. Но теперь, когда я поставил тарелку перед Витторией, и она заняла свое место, она улыбнулась мне — широко, открыто и с такой любовью.

Критические мысли атаковали меня в самые неподходящие моменты.

Возможно, если бы ты приходил домой раньше…

Возможно, если бы ты проводил с ней больше времени…

Возможно, если бы ты проявлял больше нежности…

Возможно, если бы ты забирал детей время от времени, чтобы она могла отдохнуть…

Возможно, если бы ты водил её куда-нибудь поесть время от времени…

Возможно, если бы ты относился к ней как к женщине, которой она была, а не только как к матери, которой стала…

Возможно, если бы ты, черт возьми, сам накладывал ей еду…

Под столом тонкая рука Виттории легла на мое колено и сжала его в знак благодарности, и я не смог удержаться, чтобы не наклониться и не коснуться её губ коротким поцелуем. Её глаза расширились от удивления в тот самый момент, когда мой рот коснулся её. Когда я отстранился, она быстро оглядела стол, затем взяла вилку и посмотрела в свою тарелку, но я не пропустил, как её губы смягчились в едва заметной улыбке, а щеки слегка порозовели.

Если бы я сделал хотя бы часть этих вещей, возможно — только возможно — она бы осталась.

Это были ошибки, которых я больше никогда не допущу. Моим единственным сожалением было то, что я не стал тем, кто был нужен Амаре в тот момент, когда она нуждалась в этом. Стыд, живущий внутри меня, никогда не утихнет. Но я поклялся стать лучше, и для Виттории я дал обет быть мужем, которого Амара — как бы стыдно ни было это признавать — никогда не получила.

Некоторые уроки усваиваются тяжело.

И мой брат вот-вот должен был это обнаружить.

Еще до того, как я начал есть, я заметил, что отец пристально наблюдает за Витторией. Когда её губы сомкнулись вокруг вилки, она медленно прожевала, и её глаза закрылись от удовольствия.

— Тебе нравится? — спросил отец.

Виттория кивнула, издав звук чистого наслаждения, который я не слышал от неё вне спальни. Я заерзал на стуле.