К черту Винченцу и к черту её манипуляторские игры. Завтра я разберусь с семьей Веро и объясню им, как теперь будут обстоять дела.

Надеюсь, я прозвучал убедительно, когда сказал:

— Я сам им это верну.

Должно быть, убедительно, потому что, когда я попытался подхватить её второй раз, она позволила это сделать, и её рот нашел мою пульсирующую вену, присасываясь и целуя — так мы и дошли до нашей спальни. Её нетерпение превратило то, что должно было быть приятным и уютным возвращением домой, в неистовый секс у столбика кровати: одна её рука была заведена за спину, а другая царапала мое предплечье, пока моя ладонь сжимала её шею.

А после, изможденные, но удовлетворенные, мы задремали, обнявшись. Я гладил её роскошные волосы, а она проводила ногтями по жесткой щетине на моей челюсти. Наши лица были так близко, мы дышали в унисон, не в силах перестать оставлять едва ощутимые поцелуи там, где могли достать. И когда Виттория потерлась щекой о мою шею, сердце гулко стукнуло в груди. Не думаю, что в чертовой вселенной есть что-то более естественное, чем быть здесь, вот так, с ней.

Мне это очень нравилось.

Вместе мы уснули.

Мы спали крепко.

Глава 18

Границы

Этторе

— Тор?

Я старался быть тихим, собираясь в новый день. Очевидно, недостаточно тихим, потому что она сонная моргнула одним глазом, приподнявшись на локте, и сонно спросила:

— Куда ты уходишь?

Её лицо, смягченное сном, заставило меня замереть, просто чтобы налюбоваться им.

Мое сердце выкинуло странную штуку.

Следующий удар оно сделало уже ради неё.

Она выглядела совершенно «аппетитно». Я не удержался, шагнул вперед и сел рядом с ней. Наклонившись, я прижался губами к её оголенному плечу:

— Решить маленькую проблему.

Будто под влиянием навязчивого импульса, моя рука легла ей на бедро и отказалась слушаться, блуждая по мягким изгибам, словно заявляя права на собственность. Но утром у меня не было времени на игры.

— Еще рано. Спи дальше. Я разбужу тебя, когда вернусь. Позавтракаем вместе.

Она была слишком уставшей, чтобы спорить.

— Хорошо, — выдохнула она, сквозь подавленный зевок, и когда её голова снова коснулась подушки, дыхание почти мгновенно выровнялось.

Я наблюдал, как она спит, еще несколько мгновений, прежде чем встать и направиться к машине. Солнце еще не взошло. Я доехал до скромного двухэтажного дома. Сигнализация была самой простой, мне понадобилось меньше семи минут, чтобы её отключить, меньше трех — чтобы найти способ войти, и меньше двух — чтобы найти его: он спал в своей спальне, окутанный темнотой.

Его легкое посапывание подсказало мне, что я его не разбудил, поэтому я занял пустой стул в углу комнаты, переставил его к кровати и опустился на него, положив лодыжку на колено. Я выудил из кармана пиджака свою зажигалку Zippo и начал привычное движение, выработанное еще в подростковом возрасте: щелк-открыть, чирк-загорелась, щелк-закрыть.

Каждый раз, когда появлялся огонек, мягкое пламя отбрасывало тени на его черты лица. Через минуту он заворочался. Сначала медленно, а потом, осознав, что он в комнате не один, в панике подскочил, в тот самый момент, когда я щелкнул зажигалкой, оставив пламя гореть.

Встревоженно он прохрипел:

— Какого черта?

— Доброе утро, Комо.

Щелк-щелк. Щелк-щелк.

Комо Веро потянулся к прикроватной лампе, и когда он включил её, комната залилась теплым светом. Пожилой мужчина моргнул, глядя на меня:

— Скала? — Он выглядел озадаченным. Ну, а кто не был бы? — Что ты здесь делаешь?

Щелк-щелк.

— Нам с тобой нужно немного поговорить.

Щелк-щелк.

— О чем?

Щелк-щелк.

— О границах.

Щелк-щелк. Пауза.

Подушечка моего большого пальца легла на шарнир зажигалки, пока я осознавал иронию только что сказанного. Поняв это, я полез в карман, достал обычную USB-флешку и бросил её в него. Он даже не попытался поймать.

Мой гнев закипал, когда я начал говорить:

— Ты стоишь перед этой девушкой в день её свадьбы, в комнате, полной единственных людей, которые у неё остались в мире, и говоришь ей, что она для тебя мертва. — Я склонил голову набок, не сводя глаз с мужчины. — А теперь ты считаешь приемлемым заставлять её работать? — Щелк-щелк. — Нет. Этому не бывать.

— Какое тебе дело? — у дегенерата Комо хватило наглости спросить.

— Какое мне дело? — Щелк-щелк. Мой взгляд стал тяжелым, скрытым под прищуром. — Это моя жена.

— О, умоляю, — горячо ответил Комо. — Ты не хотел этого брака.

Щелк-щелк. В этом он был прав, но я надеялся, что до него скоро дойдет смысл моих слов.

— Да, что ж, она тоже не хотела, но я — муж, который ей достался. Так что, когда я говорю, что этому дерьму не бывать, значит, ему не бывать.

Тонкий лед, по которому он ходил, стал еще тоньше, когда он попытался оправдаться:

— Виттория всегда это делала.

Щелк-щелк.

— Больше нет.

Мой гнев превратился в расплавленную ярость, когда он сказал:

— Она единственный человек, которому я доверяю вести бухгалтерию.

Следующий щелчок зажигалки заставил пламя танцевать у меня в руке. Мой взгляд потемнел, когда я прорычал:

— И теперь она для тебя мертва.

Впервые с момента моего прихода Комо понял, к чему я клоню, и испугался:

— Послушай себя, Скала. Ты ведешь себя как сумасшедший.

— Сумасшедший? — смех, сорвавшийся с моих губ, был пропитан кислотой. — Ты еще не видел меня сумасшедшим… пока что.

Комо провел рукой по растрепанным волосам. Он посмотрел мне в глаза, признаваясь:

— Послушай, я не имел в виду то, что сказал. Она моя племянница, и я люблю её, но я сказал бы что угодно, чтобы разрядить ситуацию. Сказал бы что угодно, чтобы задобрить тебя.

Он думал, его показное почтение меня задобрит?

Все, что я видел, — это трус, дрожащий под своими простынями.

— Включая то, что ты разбил ей чертово сердце. Верно?

Подбородок Комо опустился, он отвел глаза, и единственное, что заполняло долгую тишину между нами, — это щелканье моей зажигалки.

Затем я подумал о жене и её отчаянной потребности сохранять связь с семьей. Я нашел способ, при котором и семья Веро, и Виттория получили бы желаемое.

— Хорошо, — начал я. — Ты хочешь, чтобы Виттория вела твои книги? Приходи в дом обсудить условия и оплату.

Голова мужчины резко вскинулась в недоумении:

— Что?

Он слышал меня.

— Если Виттория захочет взяться за эту работу, ты будешь платить ей за труд.

У этого мудака хватило наглости сказать:

— Но мы же семья.

Я рассмеялся:

— Да? Забавно, Комо. Очень забавно. — Я быстро посерьезнел. — Ты от неё отрекся. — Я наклонился ближе, и он отпрянул: — Теперь она — моя семья, и когда ты обижаешь моих, я это чувствую. Это как прямое ранение в мою плоть. Моя работа — защищать её, даже от таких кусков дерьма, как ты.

Понимая, что ситуация того требует, он сдался с дрожащим:

— Прости.

Но я не был впечатлен:

— Извиняться нужно не передо мной. — Мой холодный взгляд скользнул по пространству вокруг. — Сегодня вечером. В семь часов. Ты устроишь для нас ужин как для семьи. — Последнее слово прозвучало с нескрываемым презрением. — Я скажу жене, что ты звонил мне и умолял встретиться с ней. Я скажу это, потому что думаю, её осчастливит вера в то, что ты о ней заботишься. Уверен, она скучает по дому, в котором выросла. Без сомнений, у неё там остались вещи, которые она хотела бы забрать домой. — Щелк-щелк. — Ей не обязательно знать правду, и если она её узнает, — я сузил глаза, глядя на него, — я заставлю тебя страдать. Ты меня слышишь?

Комо Веро внимательно наблюдал за мной:

— Ты ведь действительно заботишься о ней.

Это было утверждение. К тому же, скептическое. Затем он признал поражение:

— Я уже потерял из-за тебя брата. Я не хочу потерять никого больше. — Он вздохнул: — Привози её домой.

В этот момент, с опущенными плечами, он вдруг показался мне каким-то маленьким, и я понял: единственный из Веро, кто был способен достойно занимать место за Высшим столом, — это отец Виттории. Комо слишком слаб для этой роли. А мысли о Винченце на этом месте… от этого бросало в дрожь.

Не сказав больше ни слова, я выпрямился и вышел из его комнаты. Затем я поехал домой и разбудил жену поцелуями, завтраком и хорошими новостями. Её первоначальный шок перерос в тихий смех и широкую улыбку, а затем всё это исчезло. Разбитое сердце, траур и острая тоска прорвались наружу. Я обнимал её, пока она тихо плакала мне в шею, и это было знаком: я поступил правильно, подавив в себе инстинкт уничтожить Комо Веро.

И тогда я понял: я бы сделал что угодно ради такой реакции.

Что угодно, чтобы сделать её счастливой.

Виттория

Ужин прошел лучше, чем я могла надеяться. Как только дядя Комо открыл входную дверь, я не стала медлить и бросилась в его объятия. Когда из глаз брызнули слезы, он прижал меня к себе, положив руку мне на затылок. Я едва расслышала его извинения за шумом в голове, от которого наконец-то стало легче, но правда в том, что даже если бы он не просил прощения, я бы всё равно обняла его.

Комо, может, и не был лучшим примером для подражания, но я не могла просто так забыть, что он для нас сделал.

Он был холостяком без каких-либо обязательств, жил свободной жизнью, когда нас свалили на его плечи. Он принял нас, не раздумывая. Никогда не жаловался. Не обижал. На самом деле, он изменил всю свою жизнь, подстраиваясь под наши нужды. Я не могла обесценивать всё хорошее, что он сделал.

Иногда люди говорят вещи, о которых потом жалеют.

Внезапное воспоминание о той ночи, когда умер отец, бросило тень на мою душу.

Я сама была виновата в подобном.

Конечно, поначалу было немного неловко. Когда Винченца обняла меня, я чувствовала, как она буравит Этторе взглядом в какой-то причудливой попытке доминирования. К счастью, у моего мужа хватило ума не поддаваться на провокацию. К тому же, эта схватка закончилась бы за секунды. Как ротвейлер против чихуахуа: я знала, что Этторе просто ждет, когда Энца перейдет черту, чтобы у него был повод оторвать ей голову.

Он сдерживался ради меня.

Разговор временами был натянутым, но вежливым. Вечер постепенно близился к концу, и когда я спросила дядю, можно ли мне подняться в свою комнату, он ответил: «Конечно. Это твоя комната, Вики. Она всегда будет твоей».

Я не ожидала, что Тор пойдет следом, и слегка смутилась нежно-розового постельного белья и кружевных оборок на кровати с балдахином. Боже правый. Почему у меня до сих пор на полке стоят куклы? Мои щеки густо покраснели, я нервно рассмеялась:

— Наверное, я не так уж стремилась повзрослеть.

Мой муж подошел ближе и попытался меня утешить:

— Это всё равно переоценено.

Знаете, после всего того времени, что мы провели в ссорах в самом начале, казалось, что мы наконец-то преодолели этот перевал, и теперь я считала себя невероятно счастливой, что он у меня есть. Этторе Скала мог быть чертовски пугающим типом, но со мной он был мягким. Мое сердце выбрало его, и я гордилась тем, что ношу его фамилию.

Когда он прижался ко мне сзади, он положил руки мне на бедра и сжал их.

— Полгода назад это сделало бы меня извращенцем. — Я хотела спросить, что именно, но тут он настойчиво прижался ко мне, и мои губы приоткрылись. — Но теперь я просто снисходительный муж.

Он был снисходительным.

Мы провели в моей комнате больше времени, чем планировали, и когда мы с размаху врезались в закрытую дверь, я оторвалась от его губ лишь на мгновение, чтобы прошептать:

— Нам стоит остановиться.

Моя голова склонилась набок, давая ему возможность оставлять влажные поцелуи вдоль моей шеи. Сильная рука Тора скользила по позвоночнику, ниже, пока он не впился пальцами в мою ягодицу. Глаза чуть не закатились от удовольствия, когда он крепко сжал её и просто ответил:

— Нет.

Поэтому, когда некоторое время спустя мы вышли из комнаты, держась за руки, мой тихий смех умолк, стоило мне увидеть сестру, которая наблюдала за моими раскрасневшимися щеками и припухшими губами.

Её губа скривилась:

— Вы там этим занимались? Фу, гадость. Нам только что почистили крыло. Если вы сможете не распускать руки друг на друга хотя бы пять минут, кофе готов. — Она начала уходить. — И помойте свои чертовы руки.

Мы с Тором долго смотрели друг на друга, прежде чем он усмехнулся. Униженная, я уткнулась лицом в его воротник и застонала.

Его голос был полон веселья, когда он спросил:

— Как думаешь, она выглядела ревнивой? — Я особо не заметила. — Как думаешь, она жалеет о своем решении?

Я отстранилась, растерянно хлопая глазами:

— О каком решении?

Он бросил на меня взгляд:

— Ну, ты знаешь. — Но я не знала. — О том, самом главном. — Моё лицо, должно быть, выражало полное непонимание, потому что его взгляд немного сузился. — О браке? — он слегка наклонил голову. — Это о чем-то говорит?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ты не знаешь? — недоверчиво произнес он.

— Что именно не знаю? — рассмеялась я от чистого недоумения.

Он моргнул, и то, что он сказал дальше, вызвало во мне физическую реакцию:

— Что мое предложение руки и сердца предназначалось Винченце, а не тебе.

Сердце сжалось, лицо вытянулось. Я почувствовала, как кровь отхлынула от щек, и сделала маленький шаг назад:

— Что?

Этторе нахмурился, наблюдая, как я отступаю.

— Она отказалась, очевидно. Предложила тебя вместо себя. — О боже. Казалось, моё сердце раскололось надвое, когда он спокойно добавил: — Ты правда не знала?

Глаза начало щипать от осознания масштабов её предательства. Я заморгала, сдерживая слезы. Всё, что я могла — это покачать головой.