Это было то самое первое свидание, которого у нас никогда не было.

Мы сидели молча, держась за руки. Он прижимал меня к себе, и мое сердце сжималось от боли, когда он прижимался губами к моему виску — просто так, без причины.

Как бы нелепо это ни звучало, мне было страшно видеть его таким, быть здесь с ним таким образом. Было куда легче называть его зверем, когда я верила, что он не человек. Я видела этого мужчину в его худшем проявлении. Но теперь все изменилось. Я узнала, что Этторе может быть нежным, если ты не угрожаешь его жизни. Он был ласков так, что это меня удивляло. И, как и я, он был связан долгом.

Терзаемая противоречиями, я молча разбиралась в своих мыслях и чувствах. И, как оказалось, пришла к шокирующему выводу: несмотря на все то, что мы сделали, чтобы причинить друг другу боль, мы были всем, что у нас осталось. И я была опасно близка к тому, чтобы влюбиться в собственного мужа.

Целуясь, казалось, целую вечность, я отстранилась, чтобы заглянуть прямо в его тяжелый взгляд, когда произнесла слова, которые, как он знал, прозвучат:

— Я хочу домой.

Долгая пауза ответила мне раньше, чем он сам.

Он изучал мое лицо, и когда он потянулся ко мне, я закрыла глаза. Он нежно убрал выбившуюся прядь волос за ухо и наклонился. Он прижал свои теплые, полные губы к моей щеке, позволяя поцелую задержаться. А затем сказал то, от чего мое сердце подпрыгнуло:

— Скоро.

О Боже мой.

Скоро.

Скоро.

Это маленькое слово было огромным контрастом к «Нет» и чуточку лучше, чем «Еще нет». И хотя я старалась изо всех сил не показывать этого, я видела, что он почувствовал мое ликование. Я узнала это наверняка, когда он откинулся назад, плашмя на ковер, закинув руки за голову, посмотрел на потолок и сказал:

— Я хочу, чтобы твой рот был на мне. — У меня все внутри перевернулось, когда его глаза потемнели, и он произнес эти грубые слова вслух: — Соси мой член.

Черт возьми.

Я бы никогда не призналась в этом вслух, но мне нравилось, когда он отдавал мне приказы в таком тоне.

Не знаю, что это говорит обо мне.

Я сделала то, что он потребовал. Я достала его полуэрегированный член из брюк, согнулась и взяла его в рот. Я лизала, дергала, сплевывала и причмокивала. Я поклонялась ему, и когда он прижал мою голову вниз, мое горло сжалось вокруг него, а его шипение и стоны заставляли меня чувствовать себя такой чертовски обожаемой.

Он трахал мой рот, а затем кончил с содроганием и рыком, и когда он выплеснул свое соленое подношение на мой язык, я жадно проглотила его.

Я была в отчаянии, пытаясь доставить ему удовольствие.

Все менялось. Я чувствовала это.

Поэтому, когда на следующее утро я проснулась, одна, но довольная, я с радостью выпрыгнула из постели. Я почистила зубы, затем скользнула в душ, напевая песню, слова которой забыла. Я быстро оделась, натянув кремовые атласные трусики и подходящий бюстгальтер, прежде чем натянуть на ноги потертые джинсы и застегнуть прозрачную белую блузку. Я собрала волосы в высокий хвост, нанесла гигиеническую помаду на свои распухшие от поцелуев губы, а затем вышла из ванной с маленькой улыбкой, чей срок жизни оказался короче, чем у мухи.

Все ящики были открыты. Все они были пусты. А движение в коридоре привлекло мое внимание. Марко нес два чемодана вниз по лестнице, и я впала в настоящую панику.

Какого черта?

Мое горло сжалось, а колени задрожали. Я подняла руку к стене и прохрипела:

— Что это такое?

Все шло так хорошо. Я не понимала.

Стараясь не свалиться кубарем вниз по лестнице, я крикнула вслед Марко:

— Что происходит? Куда я еду?

Нет.

Он наконец делает это. Ты, чертова дура. Пара поцелуев, и ты повелась.

Нет, нет, нет.

Он сыграл с тобой, а ты в него влюбилась.

Черт. Это происходило. Он наконец избавлялся от меня.

Мои глаза расширились от страха:

— Что я сделала? — Но Марко просто продолжал идти. — Поговори со мной. Что я сделала? — Я смотрела, как он сносит чемоданы в вестибюль, и, не останавливаясь, он двинулся прямо к входной двери. Мое сердце подступило к горлу, и я была на грани слез, когда прокричала дрожащим голосом: — Марко, пожалуйста. Что я сделала?

Не раздумывая, я бросилась вниз по остаткам лестницы и выбежала следом за ним. И когда я увидела, куда Марко несет мои чемоданы, я замерла на месте, босая.

— Откуда столько шума? — Этторе стоял на дорожке, глядя на меня со знающим выражением лица. Одна бровь приподнялась, когда он произнес с притворным безразличием: — Я думал, ты хотела домой.

О Боже мой.

Мое сердце колотилось в груди.

О Боже мой.

Мои губы дрожали, когда я сорвалась с места и побежала к нему. Я прыгнула, и он поймал меня, прижимая к себе. Я обхватила его за талию ногами, закинула руки ему на шею и крепко обняла, громко всхлипывая. Этторе отстранился, чтобы посмотреть на меня. Он взял мое лицо в ладони, приблизил свое к моему и любяще поцеловал сквозь мои слезы. Переполненная эмоциями, я одновременно смеялась и плакала, и когда мы отстранились, Тор свободной рукой нежно вытер влагу с моих щек.

— Готова ехать? — тихо спросил он.

Из меня вырвалось, когда я ответила сквозь всхлип:

— Да.

Мой муж не улыбался открыто, но его глаза улыбались. Как маленького коалу, он нес меня на руках, пока мы шли. Я беззаботно положила голову ему на плечо, пока он подносил меня к пассажирскому сиденью автомобиля. Я позволила ему опустить меня на землю и помочь мне сесть. Он пристегнул меня, закрыл дверь и вернулся на водительское место. Он скользнул внутрь, завел машину и выехал с подъездной дорожки.

И я бросила последний взгляд на свою тюрьму.

Марко стоял на крыльце со скрещенными на груди руками, выглядя как крутой парень. Но я могла бы поклясться, что на его губах играла едва заметная улыбка.

Когда я лениво помахала рукой, он ответил тем же.

И с последним взглядом мне в голову пришла мысль: несмотря на то, что дом был прекрасен, я поклялась прямо тогда, что умру, прежде чем когда-либо вернусь в Нортпорт.

Глава 17

Целая миска дерьма

Этторе

Приходилось признать: наблюдать за тем, как моя двенадцатилетняя дочь «сверлит» взглядом Витторию, пока они сидят на разных концах стола, было весьма занимательно. Мальчишки засиделись ровно настолько, чтобы заново представиться своей мачехе, а потом тут же исчезли. Но Элла… Элла хотела, чтобы Виттория страдала. И начала она с холодного вопроса:

— А где твоя обувь?

Со своего места за кухонным островом я позволил им самим во всем разобраться.

Виттория посмотрела на свои босые ноги и ответила с легким смешком:

— Я торопилась. Кажется, я их оставила позади.

Элла сухо кивнула:

— Понятно. Я просто подумала, судя по тому, как ты одета, ты можешь позволить себе любую пару.

Оу.

Виттория посмотрела на меня широко раскрытыми, хлопающими глазами, а едва заметная ухмылка Эллы подсказала мне, что она добилась именно того, чего хотела.

Моя дочь не собиралась делать этот процесс легким, но пока дело не заходило в крайности, я решил сидеть в сторонке и не вмешиваться. В конце концов, не у меня одного были проблемы с доверием. Элле потребовалось бы нечто большее, чем просто появление в доме молодой жены её отца, чтобы снова начать доверять.

Ее осторожность была оправданна.

У меня было подозрение, что Элла вела бы себя трудно в любом случае, независимо от тех прискорбных событий, что произошли много месяцев назад. Она была предана до самопожертвования, и любила свою мать больше, чем можно выразить словами. Такая преданность означала, что Элла не осмелится сдаться так быстро, потому что посчитает это неуважением к маме.

В тот вечер я пригласил семью, и когда они приехали и увидели Витторию, нервно стоящую в ожидании приветствия, реакция была самой разной.

Джада ахнула, посмотрела на нее, затем на меня, и снова на Витторию. А потом бросилась вперед, чтобы обнять Тори. По удивленному смеху моей жены и её ответному, крепкому объятию было ясно, что они обе счастливы видеть друг друга.

Тем временем отец вошел в дом и поприветствовал внуков поцелуями, объятиями и деньгами, которые незаметно подсовывал им в карманы, когда, как он думал, я не видел. Когда он притянул к себе Эллу, он посмотрел на нее сверху вниз, похлопал по щеке и спросил:

— Как ты, милая? Поела?

Элла ответила милой улыбкой:

— Я поела.

Эта сладкая улыбка стала язвительной, когда она повернулась ко мне:

— Целую миску дерьма.

Она ушла, и в том, как она это сделала — так похоже на свою мать, — мое сердце сжалось от боли.

Попс посмотрел на её удаляющуюся фигуру и сказал:

— Эта девчонка… ну и язык у неё. Интересно, в кого она такая? — Но через мгновение он сузил глаза, глядя на меня, и осторожно спросил: — Что ты натворил?

Виттория подала голос из дверного проема:

— Не думаю, что дело в нем, скорее во мне.

Мой отец обернулся, чтобы посмотреть на нее. Его брови медленно поползли вверх, а она улыбнулась той самой медово-сладкой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание:

— Привет, папа Нунцио.

Отец цокнул языком, покачал головой и упер руки в бока:

— Надо было догадаться.

Столько итальянской драмы в одном маленьком человеке.

Он не подошел к ней. Вместо этого он протянул руки, и это стало ударом под дых, когда она бросилась к нему, чтобы снова почувствовать отцовские объятия — пусть даже это был не её родной отец. Мой папа взял её за руки, крепко сжал их и без колебаний сказал ей:

— Он был чертовым медведем целых несколько месяцев. Четыре дня назад он начал улыбаться, и я гадал, что же изменилось. — Он бросил на меня многозначительный взгляд, который выдавал во мне скрытного засранца. — Теперь я знаю.

Я бы возразил, если бы он не был прав. А когда он обнял Витторию по-отечески, поцеловал в лоб и поприветствовал дома, огромный груз упал с моих плеч. На мгновение стало легко, но эта легкость продлилась недолго. Она сменилась тяжестью в животе, когда я увидел, что Виттория закрыла глаза, а её губы дрожат.

В конечном итоге нам придется поговорить. О Винченце и тех неприятностях, что она создает за Высшим столом. О тихой цене, назначенной за её голову. О том, что случилось с её отцом. Обо всем.

Это был наш новый старт, и мы не собирались строить отношения на шатком фундаменте. Нам нужно было быть твердыми. Мне нужно было, чтобы она была твердой ради меня. И глядя на неё сейчас, когда она сидела рядом с моим отцом, держа его за руку так, будто боялась, что, если отпустит, то проснется от этого отчаянного сна, я убедился: для меня она может стать такой женщиной.

Виттория была стойкой.

Я стал свидетелем этой стойкости, когда мой брат появился с опозданием на два часа, вошел в дом без стука и прошествовал так, будто владел этим чертовым местом. Даниэле дошел до кухни, прошагал своей угрюмой задницей к холодильнику, открыл дверь, засунул голову внутрь и спросил с безразличным видом:

— Ну и какие тут новости?

Он дернул галстук и небрежно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прежде чем открыть бутылку пива. Крышка звякнула, упав на пол. Он поднес холодную бутылку к губам, запрокинул голову и пил целых десять секунд:

— Есть что пожрать, мужик? Я подыхаю с голоду.

Ну что за человек.

— Ты думаешь о чем-нибудь, кроме еды?

Бутылка болталась у него в пальцах, и он оглянулся с озорной ухмылкой:

— Еда. Бабы. Наркотики. Именно в таком порядке.

Боже.

Иногда я задаюсь вопросом, что не так с моим братом. Должно быть, приятно не беспокоиться о тех элементарных вещах, о которых приходится беспокоиться всем нам. Я всегда был к нему снисходителен. Так что, возможно, это моя вина, что Даниэле стал таким.

— Садись. Давай поговорим.

Он уже понял, что что-то не так. Он внимательно посмотрел на меня и — впервые — прочувствовал атмосферу. Его ухмылка исчезла, поведение изменилось, стало более жестким:

— Ты говори. Я постою.

Хорошо.

— Речь о Виттории.

Его ухмылка вернулась, став темнее, чем когда-либо, и мой брат воспользовался возможностью, чтобы сказать:

— Ты наконец готов её отпустить? — Его глаза налились чернотой. — Потому что я могу сделать это за тебя. Позволь мне сделать это за тебя. Скажи слово, и я прямо сейчас сяду за руль. Подожду, пока она ляжет в постель. Она уснет и — бах — никогда не проснется. Легко. — На мгновение возник вопрос о его вменяемости, особенно когда он добавил: — Или я могу заставить её почувствовать это. Я вытащу её из постели за волосы, свяжу и заставлю кричать. Она уйдет испуганной, плачущей и умоляющей. — Он был слишком уж воодушевлен, наклонившись через стойку. — Что предпочитаешь?

Мне стоило невероятных усилий не наброситься на него. Это была моя жена, о которой он говорил.

Хотя я не мог винить его за бессердечие. Он учился у лучших, а меня они называли бессердечным зверем.

— Не думаю, что это понадобится, — прозвучал её холодный, как камень, ответ. Но когда я обернулся к ней, то увидел, что её пробрало до костей от этого детального плана. Она шагнула на кухню и посмотрела на меня: — Ведь так, муж?

Эта твердость в её голосе. Этот немигающий взгляд. Злой розовый румянец на её щеках.

Черт возьми.

Я не думал, что в ней есть такая сила, и в этот момент я наполнился растущей гордостью.

— Не думаю.

Наступила тишина.

— Какого хрена? — Я напрягся от медленного взгляда брата, скользившего по её мягкому, женственному телу. Даниэле повернулся ко мне с выражением полного замешательства: — Ты привез её домой? Уже?

Я собирался ответить, что сам принимаю решения и не обязан отчитываться перед ним, когда он начал качать головой:

— Нет, нет, нет. Я пас. — Он с грохотом захлопнул холодильник, поставил бутылку так сильно, что пиво перелилось через край, и я увидел, как его глаза наполнились гневом. — К черту все это. — Он ткнул пальцем в сторону Виттории, кипя от ярости: — И к черту тебя.