— Доброе утро. Я бы сказала «хорошего дня», но я всё еще злюсь на тебя, так что скажу лишь: желаю тебе такого дня, какого ты заслуживаешь, дорогой муж.

Я послала воздушный поцелуй зеркалу и с кокетливой улыбкой шагнула в душ.

После обеда, когда я была на середине занятия йогой — переходила из позы ребенка в позу кошки, — я глубоко выдохнула, растягивая спину, и пробормотала:

— Зачем я вообще трачу время на свою гибкость?

Я перешла в позу коровы, выпятив ягодицы и подняв голову.

— Знаешь, я могу придумать пару вещей, которые ты мог бы со мной сделать в этой позе. Даже три, если подключить воображение.

Прошел еще один одинокий ужин. Я разложила по тарелкам обжаренный лосось и рис с чесноком, добавив гору зелени на пару, а затем уселась в одиночестве за стойкой. Я отрезала маленький кусочек рыбы и положила в рот — лицо смягчилось от удовольствия. Набрав ложку риса, я проговорила с набитым ртом:

— А я неплохо готовлю. В смысле, не все мои блюда — шедевры, но этому я бы поставила твердую восьмерку.

Кусочек простой, безвкусной зелени заставил меня скорректировать оценку.

— Ладно, семерку.

У моих односторонних разговоров появился странный побочный эффект.

Особое чувство близости. Умиротворения.

Когда я сидела на диване с бокалом вина наполовину пустым, просматривая очередное реалити-шоу, я внезапно потеряла концентрацию. Я огляделась по сторонам, гадая, где в этой комнате спрятана камера. И прошептала едва слышно:

— Интересно, был ли у тебя хороший день?

Скорее всего, он даже не слушал.

Но я надеялась, что это не так.

Когда я открыла входную дверь и Марко повернулся ко мне лицом, я подняла обе кружки с кофе в жесте капитуляции, выглядя слегка виноватой:

— Я подумала, если принесу тебе кофе, ты, возможно, позволишь мне посидеть на крыльце, пока мы будем его пить.

Марко посмотрел на меня свысока, и я стушевалась, выпалив:

— Я также хотела извиниться за то, как я с тобой обращалась. Ты просто делаешь свою работу, и было несправедливо с моей стороны так разговаривать с тобой в ту первую неделю. — Я на мгновение потеряла нить мыслей, добавив: — Мой отец был бы так разочарован. Он не так меня воспитывал. — Я моргнула, возвращаясь в реальность, нахмурилась и искренне добавила: — Прости меня, Марко.

После мгновения мучительной тишины Марко протянул руку и осторожно забрал у меня кружку:

— Можешь посидеть, но если попытаешься сбежать, я не буду церемониться, когда поймаю.

На моих губах расплылась медленная улыбка. Босиком я вышла на крыльцо и с радостью опустилась на первую ступеньку, купаясь в лучах солнца. Я закрыла глаза и подставила лицо нежному теплу, признавшись:

— Я не великий бегун. Мои «выдающиеся части тела» слишком сильно прыгают, а координации у меня ноль. Ты в безопасности от сегодняшней игры в догонялки.

Я удивленно посмотрела на него, когда он фыркнул от смеха. Я снова повернулась к солнцу и, достаточно подзарядив свою душу, не открывая глаз, спросила:

— Ты говорил с ним?

— Да, как раз сегодня утром.

Волоски у меня на затылке встали дыбом:

— О? — Пульс застучал в висках, но я постаралась, чтобы голос звучал безразлично. — Как он звучал?

— Устало.

Это заставило меня открыть глаза:

— Правда?

— Да, он устал. Почему ты удивлена? Между детьми, работой и тем бардаком, в который ты себя втянула, у него нет времени даже почесаться. — Моё лицо вытянулось, и чувство вины тяжело легло в желудок. Марко отпил кофе, бросив на меня понимающий взгляд: — Я вижу, у тебя что-то на уме. Давай, выкладывай.

Я сжимала кружку обеими руками, пока жар не начал жечь ладони:

— Моя сестра... — Часть меня не хотела знать ответ. — Она спрашивала обо мне?

Суровое выражение лица Марко смягчилось лишь на мгновение, когда он подтвердил мои подозрения:

— Думаю, один раз.

Один раз.

Вау. Я пыталась не чувствовать себя преданной, но это было сложно.

Я некоторое время молчала, переваривая эту крупицу информации. Когда острая боль сменилась тупой пульсацией, я медленно заговорила:

— Мне было лет двенадцать, когда я впервые это заметила. До того как умерла мама, когда Винченца была на тренировках или других занятиях, мама брала меня с собой в торговый центр. И каждый раз перед кассой я смотрела на конфеты и умоляла купить мне что-нибудь сладкое. Она почти всегда соглашалась. Но я никогда не могла взять себе что-то, не взяв при этом что-то для сестры. — я нахмурилась. — Помню, как однажды Винченца пришла домой с маленьким белым пакетиком. Она достала оттуда двойное шоколадное мороженое, а я по-детски спросила: «Эй, а для меня ты взяла?», на что она пожала плечами и ответила: «Прости, я не думала о тебе». — У меня защипало в глазах. Я часто заморгала. — Я знаю, это глупо... — Я тихо рассмеялась, чтобы скрыть комок в горле, но почувствовала ужасную печаль, объясняя: — С годами это стало очевиднее. — Я посмотрела в кружку. — Горькая пилюля — осознавать, что ты любишь кого-то больше, чем они когда-либо полюбят тебя.

Марко скривил губы:

— Эта история меня не удивляет. Твоя сестра — один из самых эгоцентричных людей, которых я встречал. Она классическая нарцисска.

Я закатила глаза, но без злости:

— Ну конечно, ты так скажешь. Мы по разные стороны кровавой вражды. И, будем честны, Винченца и Этторе никогда не найдут общий язык. Это сожженный мост, который уже никогда не починить.

Марко кивнул:

— Понимаю, учитывая их историю. Учитывая то, что произошло.

— Да, — выдохнула я. — Винченца ненавидит Этторе.

Горький смешок Марко заставил меня удивленно посмотреть на него. Увидев, что я не шучу, он поднял брови:

— Единственный человек, которого она должна ненавидеть, — это она сама.

Прошу прощения? Мгновение замешательства заставило меня замолчать:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, из-за того, что случилось в ту ночь, — сказал он, как будто это всё объясняло.

То, как он посмотрел на меня в этот момент, вызвало еще одну короткую паузу.

Винченца, может, и была эгоисткой, но в том, что касалось нашего отца, я была на её стороне. Моя сестра имела право злиться. Мы имели право на боль.

Я нахмурилась, пересказывая самую важную часть той болезненной истории:

— Этторе застрелил моего отца. Он убил его. Почему Винченца должна чувствовать что-то, кроме ненависти к нему?

— Из-за того... что она сделала. — Я сидела на ступеньке, глядя на него, и наши лица выражали одинаковое негодование. Через некоторое время на лице Марко отразилось замешательство, и он сказал: — Ты не знаешь?

Я не знала, что именно, но то, как он это сказал, вызвало внутри предчувствие беды. Сердце забилось медленнее. У меня едва хватило сил задать тихий, но пугающий вопрос:

— Знаю что?

Не нужно быть гением, чтобы заметить момент, когда он понял, что сболтнул лишнее. Марко сдал назад. Он встал во весь рост, вручил мне свою полупустую кружку и открыл входную дверь:

— Это семейное дело, и тебе стоит обсудить его с сестрой, когда появится шанс. — Он подтолкнул меня внутрь, но прежде чем закрыть дверь, он помедлил. Он покачал головой, зная, что не должен говорить то, что собирается, но не смог удержаться: — Ты никогда не задумывалась об этом?

— Задумывалась о чем? — прозвучал мой растерянный ответ.

Он облизнул губы и произвел:

— После смерти твоего отца твоя семья потеряла место за главным столом, а Этторе вышел сухим из воды. Не было никакого возмездия. Твой дядя никогда не искал мести. И ты никогда не останавливалась, чтобы подумать почему?

Я слышала эту историю бесчисленное количество раз. Именно так сестра учила меня манипулировать. Моего отца убили хладнокровно.

Я с трудом сглотнула, виски начали пульсировать.

Разве нет?

— Этторе презирает Винченцу, — входная дверь скрипнула, закрываясь. И прямо перед тем, как она захлопнулась, Марко добавил: — И есть за что.

Марко был прав. Я никогда по-настоящему об этом не думала.

О Боже.

И теперь я не могла думать ни о чем другом.

Этторе

— Я устала от этого, — произнесла Виттория, глядя в зеркало в ванной и будучи одетой лишь в крошечные темно-синие трусики. Когда она подалась вперед, её животик чуть округлился, и всё, чего мне хотелось — это войти вслед за ней и прикоснуться рукой к этой мягкости. — Я не хочу мыть голову.

— Так не мой, — ответил я, словно мы находились в одной комнате.

— Но она жирная, — грустно призналась она.

— Да кого это волнует, — я сделал глоток черного кофе, мельком взглянув на бумаги, которые игнорировал уже несколько дней. — Собери волосы в пучок.

— Могу просто собрать волосы, — задумчиво пробормотала она.

Не оборачиваясь, я указал ручкой на экран телефона:

— Вот именно.

— Или, может быть, — протянула она, — мне стоит их просто отрезать?

Я выпрямился, забыв о бумагах. Брови сошлись на переносице, и я рявкнул:

— Только попробуй, черт возьми.

Я любил её волосы такими, какими они были. Густые, пышные, блестящие, и они приятно пахли.

— У меня никогда не было короткой стрижки. — Моя очаровательная жена скривилась. — А что, если будет выглядеть странно, и мне придется с этим жить? — Она покачала головой и с раздражением выдохнула: — Забудь. Просто помою.

Я расслабился, откинувшись на спинку стула с чувством облегчения:

— Вот и хорошо.

Когда она зашла в душ, я попытался переделать как можно больше работы, зная, что, как только она выйдет, я снова буду отвлечен. А когда она вышла — восхитительно мокрая и бесстыдно нагая — мой член под брюками дернулся, оживая. Она собрала волосы в полотенце, скрутила его и закинула на голову, оставив на макушке «башню».

— Хотела бы я пойти поплавать, — сказала она себе под нос.

Я покачал головой, подписывая документы:

— Ни единого шанса. Ты под домашним арестом, детка.

Она издала длинный, медленный вздох, который привлек мое внимание. Она положила руки на голый живот и медленно повела ими вверх. Кончики пальцев коснулись сосков, и когда она прикрыла грудь, сжимая её так сильно, что мягкая плоть выпирала между пальцами, я замер, а она рассеянно произнесла:

— Я бы всё отдала за то, чтобы поплавать.

— Ну... — мой член стоял столбом. Я бессознательно накрыл рукой его твердую длину. — Полагаю, я мог бы передумать. Возможно.

Прошло двенадцать дней с тех пор, как Виттория начала этот монолог. Поначалу я был тихо удивлен, но насторожен в отношении её намерений. В тот самый первый день я следил за ней пристальнее, чем обычно. Слышать, как она говорит прямо со мной — без страха, гнева или слез в глазах — было приятным сюрпризом. И так зародилась внутренняя дилемма.

Виттория — та самая женщина, что выпустила в меня пулю. И хотя я технически исцелился, свежий розовый шрам продолжал ныть. Мне не следовало улыбаться её безобидному флирту и детским дразнилкам. И всё же её комментарии по поводу ужина стали одной из моих любимых частей дня.

Она была до ужаса честна в оценке своей стряпни и порой становилась самонадеянной, когда её «победная серия» из вкусных блюд затягивалась дольше двух дней. На третий её быстро приземляли: напоминали, что хотя она готовит неплохо, до мастера ей далеко. Обычно это заканчивалось тем, что она скребла содержимое своего чудовищного творения прямо в мусорку и ела тарелку хлопьев.

В одиночестве её любознательная натура росла, и она часто задавала мне вопросы о себе, о детях и о том, как сильно она хотела бы, чтобы её навестила Джада, если бы я когда-нибудь позволил.

Странно, что она редко упоминала сестру, но, зная Винченцу Веро, я пришел к выводу, что в этом нет ничего удивительного.

Их семейная динамика была своеобразной. Мне казалось любопытным, что после того первого визита Винченца не пыталась узнать, где находится сестра. Будь на месте Виттории Джада, я бы разнес этот чертов дом голыми руками, лишь бы добраться до неё. Мне было трудно понять, как эти двое вообще ладят. Виттория была предана сестре, несмотря на все её недостатки, а Винченца... казалось, она двинулась дальше, ни разу не вспомнив о Виттории.

Мне это не нравилось. Это была полная чушь. Но пока моя жена оставалась в стороне, это было не моё дело.

Чем ближе был вечер, тем сильнее беспокойное нетерпение ворочалось в паху. Я следил за тем, чтобы к одиннадцати тридцати быть в безопасности своей спальни, потому что именно тогда обычно начиналось её представление. Я сидел, прислонившись к изголовью, с простыней, небрежно накинутой на нижнюю часть моего обнаженного тела, с телефоном в руках, ожидая своего приватного шоу.

Я не был готов к той первой ночи. На самом деле, я всё еще был в офисе, когда она раскинулась на кровати, полностью открываясь мне, и коснулась своего сладкого маленького тела. Мой взгляд затуманился, когда она погрузила пальцы в свою красивую розовую киску и потерла набухший бугорок. Мои пальцы впились в телефон с такой силой, что, казалось, я могу сломать его пополам. В благоговении я смотрел, не мигая, впитывая каждую мельчайшую деталь. А потом она выдохнула моё имя, и, черт возьми, у меня потекла смазка. Она держала меня в плену. У меня даже не было шанса запереть дверь, когда я неловко боролся с ремнем, дергал молнию, а затем полез в штаны, вытаскивая член. Не помню, чтобы я когда-нибудь был так возбужден. Я пытался не спешить, водя рукой вверх и вниз по пульсирующей, разгоряченной длине, но в итоге проиграл битву.

Я кончил. Дважды.

Она была невероятна. И пока я сидел там, одурманенный экстазом, со спермой на костяшках пальцев, забрызгавшей мою рубашку, я понял, что она делает, дразня меня. Было трудно сопротивляться Виттории, особенно когда она выглядела так, как тогда, но я держался.