Я старалась не думать о том, чего она потребует от меня, если я когда-нибудь выберусь отсюда.

Я не хотела об этом думать.

Теперь, когда Даниэле возился с последним окном, прямо у кухни, я знала, что это мой единственный шанс поговорить с ним. Я встала с дивана, подошла к холодильнику и налила стакан воды. Я прислонилась к столешнице, прижала прохладный край стакана к губам и спросила:

— Как он? — прежде чем сделать глоток ледяной воды.

Даниэле не удостоил меня взглядом, продолжая устанавливать решетки снаружи. Он был отстраненным, насколько это вообще возможно, когда небрежно бросил:

— Он в порядке. Он отлично. Он занят делами на улицах и воспитанием своих детей. — Мое молчание заставило его мельком взглянуть на меня, прежде чем добавить: — Что? Ты думала, он будет убит горем? Пожалуйста. Ты была не более чем помехой на его радаре. Не льсти себе, милочка.

Я поставила стакан:

— Я не намекала, что он в отчаянии или что-то в этом роде.

Он просверлил отверстие, и когда закончил, пробормотал:

— Так что именно ты хочешь знать? — Другая сторона была закреплена, и пронзительный визг дрели был невыносим. — О-о, я понял тебя. — Снова та же ухмылка, и он поднял бровь. — Его постель не остыла, если ты к этому клонишь.

Вот как.

Онемение разлилось по груди.

Этторе — взрослый мужчина. Чисто сексуальный самец. Я ожидала, что он будет ждать? Ждать чего? Он ненавидел меня.

Пока я переживала начало нервного срыва, вежливость заставила меня спросить:

— А дети?

— Даже не помнят твоего имени, — бесстрастно ответил он.

Я понимала, что он делает. Даниэле пытался причинить мне боль, и ему это удавалось.

— Хорошо, — сказала я с каменным лицом, что было довольно трудно сделать, когда внутри всё плавилось.

Моё бегство в главную спальню было стремительным. Не знаю, как долго я там просидела на краю кровати, но опустилась тьма и поглотила меня целиком. Я услышала тяжелые шаги, приближающиеся к комнате, но не обратила на них внимания. Только когда зажегся свет, я подняла голову с колен, часто заморгала, привыкая к яркости, и увидела Марко, стоящего в открытом дверном проеме.

Я крепче обхватила колени руками и следила за ним взглядом, пока он входил в комнату, потянувшись к своей гарнитуре. Я не знала, что он задумал, но внимательно наблюдала, как он снял черный приемник с пояса и демонстративно положил устройство на туалетный столик. Затем он присел на изящный табурет, который, по идее, не должен был выдержать его массивную фигуру.

Он посмотрел, как я тихо раскачиваюсь, и сказал:

— Я слышал, что он сказал тебе. Наверное, мне не стоит вмешиваться, но ты должна знать — верить всему, что говорит Даниэле, не стоит.

Я долго молчала. Голос был хриплым, когда я спросила:

— Значит, он лжет?

— Не знаю, лжет ли он, но я точно знаю, что он ненавидит тебя и скажет всё что угодно, лишь бы тебе было больно.

Спасибо, Марко.

Я боролась с паникой, которая требовала выхода, и тихо проговорила:

— Я не знаю, как всё исправить.

— Ты не сможешь, — твердо ответил он.

Мой голос дрогнул:

— Должен же быть способ. — Я раскачивалась всё сильнее, вперед-назад, шепча: — Должен быть.

И тут терпение Марко лопнуло:

— Иисус Христос, Виттория! Думаю, я достаточно долго наблюдал, чтобы понять: ты не убийца. Но, черт возьми, будь разумной! Ты понимаешь, как тебе повезло быть здесь, в этом месте, после того, что ты сделала?

Часть меня понимала. Но это не отменяло того факта, что одиночество убивало меня. Наверное, я звучала жалко, когда призналась:

— Мне так одиноко.

Марко не проникся сочувствием. Он уперся локтями в колени, подавшись ко мне:

— Ты сидишь в роскоши, живешь в позолоченной клетке. Ты не в цепях. Тебя не морят голодом и не бьют. Ты ведешь полунормальную жизнь. Ты видишь, как твое отношение может выглядеть как неблагодарность?

Мои ресницы были влажными, когда я попыталась сесть прямо:

— Если я ему не нужна — хорошо. Я уйду. Я уеду и никогда не вернусь.

Но Марко покачал головой:

— Этого не случится. — Он помолчал секунду, и с того места, где я сидела, казалось, будто он очень напряженно думает над тем, что сказать дальше. — Все отвечают перед кем-то. Ты ведь знаешь это, верно? Все, даже Этторе Скала. И когда они потребовали крови, когда они требовали твоей головы, он отказался её отдать.

Мои плечи поникли.

Он отказался?

Мрачное выражение застыло на его лице:

— Спроси себя: почему? — Я спрашивала себя, но ответа не было. — Послушай, ему нужно время. Каким отцом он был бы, если бы позволил тебе войти в свой дом, к своим детям, после того как...

— О Боже, я бы никогда не причинила вреда нашим детям! — слова вырвались так быстро, что я сама не сразу осознала, что сказала, но Марко услышал. И что бы он ни услышал, его лицо немного смягчилось.

Когда Марко встал и взял приемник, я поспешила задать последний вопрос, прежде чем он включит его обратно. Я знала ответ еще до того, как спросила:

— Он наблюдает за мной, да?

Марко бросил на меня понимающий взгляд:

— Как ты думаешь?

Конечно, наблюдает. Думаю, я знала это уже давно. В конце концов, зеркала редко гудят и жужжат.

Когда Марко собрался уходить, он замер в дверном проеме:

— Я давно знаю Этторе. Когда я спросил его, какая ты, он сказал, что ты глупая маленькая девочка. — Не то чтобы это было совсем неправдой, но... больно. — Еще он сказал, что ты самое красивое создание, которое он когда-либо видел. — Окей, уже менее больно. — Отчасти я гадаю, не потому ли он держит тебя здесь, что не хочет ни с кем делить. — Я задумалась об этом, когда он добавил: — Послушай, он мудак. Если ты поставишь себя в положение, где тебя будут унижать, это доставит ему огромное удовольствие. Сделай такой грандиозный жест, чтобы он не смог его игнорировать. Но будь готова, может потребоваться несколько попыток, прежде чем он ответит.

Он дважды хлопнул по деревянному косяку, потянулся за спину, поправляя приемник, вставил гарнитуру и выразительно поднял брови, оставляя меня одну обдумывать свои слова.

Спустя некоторое время я сделала тихое открытие. Гнев и слезы ни к чему не привели.

Мне нужно сменить тактику.

Марко

Вмешиваться в дела — не то, за что мне платили, но, черт возьми, я не мог остановиться. На то была причина: Этторе Скала был моим лучшим другом, и он доверял мне безоговорочно. Поэтому, выйдя наружу и тихо прикрыв за собой входную дверь, я приложил палец к гарнитуре и зажал кнопку:

— Я знаю, что ты слушаешь, Тор. Ты всегда слушаешь. Ты ведь всё это слышал?

Он был там. Ему потребовалась секунда, чтобы ответить, и когда он это сделал, я услышал именно то, на что рассчитывал. Я услышал мужчину, который сомневался в себе:

— Слышал.

Хорошо.

Я бы никогда не причинила вреда нашим детям.

Черт, лучше я бы и не подстроил. Я не планировал, что она скажет именно эти слова, но надеялся, что это хоть немного разрядит обстановку между ними. Кто-то мог спросить меня, на чьей я стороне — Скала или Веро. Но ответ всегда оставался прежним.

Я был на стороне Этторе.

Он был моим лучшим другом, и после всего, через что ему пришлось пройти, он заслужил счастье.

И, может быть... просто может быть... мягкосердечная Виттория станет той, кто сможет ему его дать.

Глава 14

У каждого есть что-то свое

Виттория

Трудно вести переговоры, не имея козыря в рукаве, но у каждого есть что-то ценное.

Мой живот напрягся, когда я вышла из гардеробной в длинном шелковистом халате кремового цвета. Ткань приятно ощущалась на коже, лаская ноги при каждом шаге, словно нежные пальцы. Подойдя к кровати, я посмотрела на неё сверху вниз, крепко сжимая полы халата, а затем закрыла глаза, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

У каждого есть что-то свое.

Может, Марко был прав. Может, нет способа исправить то, что я разрушила. Но у меня всё еще было то, чего желал Этторе.

Я.

В ту ночь в отеле он назвал мою «токсичную красоту» оружием, и так уж вышло, что именно сейчас мне оно было нужно.

Я ослабила руки, и полы халата разошлись, обнажая мой мягкий живот и небольшой темный треугольник волос внизу. Мне нужно было привлечь его внимание, а слова не работали. Я слегка повела плечами, и гладкий материал соскользнул вниз, к бедрам, обнажая грудь. Я позволила халату упасть на пол. Ткань скомкалась у моих ног, и я осталась стоять совершенно нагая, открытая ему в мягком свете лампы.

Смотрит ли он на меня?

Я откинула одеяло и забралась на простыни, легла, чувствуя, как сердце гулко бьется в горле. Я моргнула и сглотнула, нервы скрутили живот так сильно, что закружилась голова. Но это было неважно.

Я сделаю это.

Он не пришел, когда я позвала его. Возможно, если он услышит свое имя на моих губах, пока я касаюсь себя, он передумает.

По крайней мере, я на это надеялась.

— Пожалуйста, смотри, — прошептала я, перенося руки с боков на живот. Кончики пальцев едва касались кожи, медленно описывая круги. Я закрыла глаза и позволила голове утонуть в мягкой подушке, пока руки осторожно исследовали тело.

Это был не первый раз, когда я мастурбировала, но я никогда не делала этого так открыто. Всегда под одеялом, в темноте, с рукой, засунутой под белье. Никогда так... незащищенно.

И когда моя прохладная рука скользнула вверх, по груди, сосок почти болезненно затвердел, заставляя губы приоткрыться, а лицо — расслабиться.

Честно говоря, я планировала это как спектакль, чтобы показать Этторе то, что, как мне казалось, он хочет видеть. Но сейчас, когда в напряженном животе разливалось возбуждение, я почти не думала о том, что за мной наблюдают. Когда я раздвинула ноги и рука скользнула между ними, я коснулась своего лона и издала дрожащий вздох. Бессознательно я развела ноги еще шире, погружая средний палец в тепло, проводя им вдоль разреза, вверх и вниз — сначала медленно, свободной рукой легонько пощипывая сосок.

Я вспомнила последний раз, когда мы были вместе, здесь, в этой комнате. В памяти всплыл запах его одеколона. Его первобытное состояние. Как муж бросил меня на кровать, высоко поднял мои бедра и ласкал меня так, словно это доставляло ему абсолютное наслаждение. Я никогда не чувствовала себя такой желанной. Этторе поклонялся мне так, что я чувствовала себя одновременно неловко и невыносимо востребованной.

Когда пальцы коснулись входа, я почувствовала, что он влажный, и прикусила нижнюю губу достаточно сильно, чтобы стало больно. Я заставила пальцы двигаться быстрее и выдохнула:

— О, да.

Клитор начал набухать, и когда я представила момент, как Этторе входит в меня — тот самый миг проникновения, — мои бедра дернулись вверх, а пальцы ног впились в простыни. Я погрузила пальцы внутрь, туда-сюда — жалкая имитация того, как грубо Этторе занимался со мной сексом. Из горла вырвался долгий, жадный стон:

— Господи, да, Тор. Трахни меня.

Это было так непристойно — то, как он брал меня.

Этторе не просил разрешения. Ему это было не нужно, потому что я принадлежала ему.

Мое дыхание стало прерывистым и сбивчивым, когда я провела по клитору. Я погрузилась в себя глубже, собирая влагу и используя её как смазку, и отчаянный стон сорвался с губ, потому что это было чертовски приятно. Я была близка, но недостаточно. Пальцы сжали сосок так сильно, что я зашипела от боли, но для клитора это ощутилось как жадный, властный укус.

Это больше не было шоу.

— Пожалуйста, Тор. Не останавливайся.

Я чередовала ласки внутри своей горячей, жаждущей плоти с круговыми движениями пальцев вокруг клитора. Мое тело начало напрягаться. Я дернула себя за сосок, до боли, и беспокойно заерзала от чистого разочарования.

— Вот так, — мой голос даже не звучал как мой собственный. — Не останавливайся. О, Боже, не останавливайся. Я так близко. — Я быстро провела пальцами по клитору, громко дыша, постанывая короткими рывками. — Не останавливайся, малыш. Трахни меня сильнее. — Мои ноги вытянулись. Я почувствовала, что оргазм приближается, и нетерпеливо простонала: — Пожалуйста. Мне это нужно. Мне нужен ты. — Всё внутри сжалось. Анус сократился, узкое отверстие завибрировало, а пальцы работали на пределе, стимулируя узел нервов, жаждавший внимания. Я отчаянно хотела этого, и как раз в тот момент, когда я подумала, что оргазм не придет, мои глаза распахнулись, спина выгнулась дугой, и хриплый крик сорвался с губ. Тело онемело, голова пошла кругом, а лоно сжалось и разжалось — снова и снова — в самом мощном оргазме, который я когда-либо дарила себе сама.

Как быстро он нахлынул, так же быстро начал отступать, оставляя меня растекаться лужицей в центре кровати. Мое тело обмякло, я тихо пыхтела, издавая мягкие звуки женского удовлетворения, потирая ногами простыни, пока сердцебиение не вернулось в норму, а чувствительность не вернулась ко мне.

Я села на матрасе, сонно моргая. Спустя время я встала, пошла в ванную и привела себя в порядок. Помыла руки, выключила кран и долго размышляла, прежде чем взглянуть прямо в свое отражение и робко произнести:

— Это мог быть ты.

Это мог быть ты.

Но тебя здесь нет.

Я чувствовала себя глупо. Это маленькое шоу могло быть напрасным. Не было никакой гарантии, что он смотрит. Но когда я вернулась в кровать и нырнула под одеяло, мое тело чувствовало себя легче, чем за последние недели. Я уснула с мыслью, что сделаю это снова завтра — если не для Этторе, то для себя.

В конце концов, я всего лишь человек.

Я проснулась с новым настроем.

Может, дело было в том восхитительном оргазме, который я подарила себе сама, а может — в том, что Марко дал мне твердое подтверждение: Этторе наблюдает за мной. Но когда утром я выскользнула из постели и направилась в ванную, я включила душ и произнесла вслух, доставая свежее полотенце из-под раковины: