Кто-то сказал бы, что это морально неправильно — наблюдать за тем, как моя пленница принимает душ, особенно когда она не знает, что за ней следят, но мне было плевать. Она уже однажды пыталась покончить с собой. С чего бы мне знать, что она не выкинет этот фокус снова?

Она была моей, а я защищал свое.

На тринадцатый день Виттория выработала режим. Она принимала душ по утрам, одевалась в купленные мной вещи, съедала небольшой завтрак, а затем брала книгу до самого обеда. На обед она выбирала яблоко или банан, затем переодевалась в нечто более свободное и переходила в гостиную, где включала смарт-ТВ и запускала онлайн-занятие по йоге. Следующие сорок пять минут она гнулась и растягивалась так, что мои брюки становились опасно тесными в паху. После йоги она немного смотрела телевизор, а затем следовало её ежедневное исследование дома. К пяти часам вечера она готовила себе ужин. Сегодня в меню были спагетти «альо-э-ольо» с щедрой порцией свевжетанатертого пармезана.

Только вчера Виттория обнаружила, что «умный» холодильник на кухне позволяет добавлять продукты в список покупок. Мне было приятно видеть, что она им пользуется. Последними в списке были помидоры, огурцы, хлеб на закваске и шоколадное мороженое. И это было хорошо. Мне нравилось смотреть, как она ест.

К семнадцатому дню она стала больше похожа на саму себя, и когда её истинная натура начала проявляться, я впервые стал свидетелем этого. Особенно когда после того, как кружка выскользнула у неё из рук в раковину и разбилась, она отпрыгнула и воскликнула: «Иик».

Она реально это сказала. Она не просто издала звук испуга. Она, черт возьми, сказала это.

«Иик».

Вы можете себе представить?

Ого.

Становилось всё менее вероятно, что эта женщина — тот хладнокровный убийца, за которого она себя выдавала. Еще менее вероятно, когда на двадцатый день я откинулся в своем офисном кресле, наблюдая, как она смотрит из окна спальни на задний двор. С решительным выражением концентрации на лице она скрестила руки на груди и замерла, словно статуя. Хотя на записи это было не видно, я знал, на чем она сосредоточена. Она взглянула на безупречный бассейн и издала задумчивый звук.

Казалось, немного раздраженная, она двинулась с места, присев на край кровати. Виттория редко говорила сама с собой, и когда это случалось, я не всегда мог разобрать слова, но это я услышал четко:

— Что бы сделала Винченца?

Мои брови мгновенно сошлись к переносице.

Так-так. Это определенно привлекло мое внимание.

Что она затеяла?

Единственное место, где парни не установили камеру, была гардеробная. Я мог видеть внутреннее пространство, но только под углом, и когда Виттория исчезла из виду, желудок скрутило от того, насколько мне это не понравилось. Челюсть сжалась, пока она мелькала туда-сюда, и я смог наконец вздохнуть с облегчением, когда она вышла в черном цельном купальнике. Теперь я мог расслабиться, понимая, к чему всё идет.

Парни получили строгие инструкции. Виттории ни при каких обстоятельствах не разрешалось покидать дом. Было интересно посмотреть, как она это провернет.

Перед выходом из спальни она присела перед туалетным столиком с беспокойным выражением лица. Она медленно выдохнула, собирая длинные шелковистые волосы на макушке и завязывая их в высокий хвост. Взгляд на свое отражение заставил её схватиться за живот и поморщиться. Я наблюдал, как она борется с нервами. Она натянула огромные солнцезащитные очки, снова встала, взяла полотенце, и не было сомнений, как она встревожена — тяжелое дыхание выдавало её, — прежде чем сунула ноги в золотистые вьетнамки. По пути она схватила полотенце, и когда я переключил камеры, чтобы проследить за ней, я был впечатлен тем, как быстро она подняла подбородок и нацепила совершенно фальшивую маску высокомерия.

«Будь Винченцей», — пробормотала она себе под нос, приближаясь к задней двери. — «Будь Винченцей. Будь Винченцей. Ты — Винченца». — Она положила руку на дверную ручку. — «Вперед».

Затем она распахнула её, уставившись на Марко, одного из моих самых крупных и верных парней, и высокомерно объявила:

— Я иду плавать.

Марко моргнул, глядя на неё сверху вниз:

— Да, не думаю.

Мои брови поползли вверх, когда она с самодовольством произнесла:

— Твоя работа сейчас — не думать, не так ли? Уйди с дороги. Я иду плавать.

— Слушай сюда... — начал Марко, но она оборвала его холодным:

— Нет, это ты слушай. Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, почему ты здесь? Уверена, слухи уже разошлись, что я сделала со своим мужем в день нашей свадьбы. — Её выражение лица было пугающе спокойным, когда она твердо заявила: — Я выстрелила в него. В упор. В церкви, полной наших близких. — Её глаза сузились, глядя на моего друга детства: — Этторе что-то значит для меня. А ты — нет. Так как ты думаешь, что я сделаю с тобой? — Она приподняла бровь: — Ты действительно хочешь со мной связываться?

Был момент, когда даже я был ошарашен. Вы только послушайте эту дерзкую сучку?

Почему мне показалось, что эта маленькая сценка — это так горячо?

Это была «гляделка» — долгая и мучительная. Когда стало совершенно ясно, что Виттория не отступит, челюсть Марко сжалась, он приложил палец к гарнитуре, нажал на кнопку, ожидая инструкций, не переставая сверлить её взглядом.

Пришел сигнал. Я нажал кнопку в приложении и произнес в телефон громко и ясно:

— Пусть идет, но не спускайте с неё глаз.

Марко убрал палец от гарнитуры и выдавил улыбку, которая не дошла до глаз:

— Наслаждайтесь купанием, миссис Скала.

С гордо поднятой головой Виттория прошла мимо, а Марко двинулся следом. Она положила вещи на шезлонг, подошла к краю бассейна и, не колеблясь, нырнула. Она полчаса нарезала круги по бассейну под орлиным взором Марко, а закончив, выбралась наружу, тяжело дыша, посидела на стуле, вытираясь, прежде чем собрать вещи и повернуть обратно к дому.

Снова Марко сопровождал эту маленькую женщину, пока она не оказалась в безопасности внутри.

В тот момент, когда она вошла в дом, маска спала. Её уверенное поведение улетучилось, а тело обмякло. Она прислонилась спиной к двери, прижала дрожащую руку к груди, тяжело дыша с выражением неверия на лице. А затем из её горла вырвался пузырек смеха. Она закрыла глаза и тихо рассмеялась, произнеся:

— О боже. О боже. — Смех продолжался. — Не могу поверить, что это сработало.

Это был первый раз, когда я услышал его, и я не мог не заметить, какой у неё красивый смех.

На моих губах расплылась слабая улыбка. Ах, Господи. Я чувствовал себя идиотом. Почему я улыбаюсь?

Потому что моя жена чертовски очаровательна.

Так и есть. На самом деле так. Жду не дождусь, что она выкинет завтра.

На двадцать третий день всё началось. Она снова вошла в образ, замаршировала вниз и распахнула входную дверь. Когда Иван повернулся к ней, она посмотрела ему прямо в глаза и потребовала:

— Ты передашь от меня сообщение. Я хочу поговорить с мужем. — Прежде чем он успел ответить, дверь захлопнулась у него перед носом, и я увидел, как выражение лица Виттории стало беспокойным.

Двадцать четвертый, двадцать пятый и двадцать шестой дни были точно такими же, только её требование поговорить со мной становилось всё более гневным с каждым разом.

К чуть более позднему, двадцать седьмому дню её дух сломился. В этот раз, когда она выкрикивала приказ связать её со мной, я не мог не заметить, как дрожали её губы. Когда она захлопнула дверь и сползла по ней вниз, её тело ударилось об пол, и она разразилась тихими рыданиями. Моя грудь ныла, когда она опустила лоб на свои подогнутые колени, сжала руки в кулаки и начала слабо бить себя по голове, снова и снова.

И вопреки тому, что думали другие, я не всегда был козлом. Эта часть меня всё еще была где-то там. Докопаться до неё обычно было довольно сложно. Но не с Витторией. Её печаль взывала к тому, что осталось от моей почерневшей души.

Внутренняя война продолжалась. Мое первоначальное желание заставить её заплатить за свои преступления было с лихвой перевешено потребностью защищать и оберегать её.

Когда я наблюдал, как её тело съеживается, мои пальцы нервно сжали телефон.

Значит, она хочет поговорить.

Я вышел из приложения для слежки, положил телефон экраном вниз и откинулся на спинку кресла, размышляя.

Её слез было недостаточно, чтобы склонить меня на её сторону.

Эту беседу ей придется заслужить.

Глава 13

Мы истекаем кровью вместе

Виттория

Одна. Всего одна попытка.

Одна единственная попытка побега — и мои привилегии на передвижение по территории были немедленно аннулированы. Звук дрели и скрежет металла, доносящийся со всех углов дома, больно ударили по моему настроению. Я бросила быстрый взгляд на окно слева: от одного вида этих «улучшений» меня передернуло от отвращения.

Ну вот, доигралась.

Если раньше я считала себя пленницей, то теперь я официально превратилась в зверя в клетке. Решетки на каждом окне напоминали мне об этом каждую секунду.

Что еще хуже, Этторе прислал своего брата, чтобы разобраться с этим. И если бы мне пришлось увидеть его самодовольную ухмылку еще хоть раз... Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Когда Даниэле обходил каждое окно, с силой дергая решетку, проверяя её на прочность, колющая боль за глазом подсказала мне, что я на грани мигрени.

Слушайте, был ли мой план побега лучшей идеей в мире?

Некоторые назвали бы его изобретательным.

Я, к сожалению, к таким людям не отношусь.

Будем честны: как только я оказалась в подполье, у меня тут же случилась паническая атака. Я плохо переношу тесные пространства. Хуже того, я запуталась в лабиринтах, и, что постыднее всего, не смогла найти выход. Мне потребовалось время на раздумья, но в итоге пришлось звать на помощь. Как котенка, которого спасают с дерева, — Марко, который был в три раза больше меня, к слову, — отправили внутрь за мной. И когда я увидела, как он ползет ко мне с яростным выражением лица, я начала пятиться назад.

Его рык «Не двигайся!» способен парализовать кого угодно.

Мои щеки горели, а горло перехватило от стыда. Особенно когда он развернул нас так, что я оказалась на коленях перед ним, и он направил меня обратно к люку, толкая в спину рукой, лежащей на моем бедре, — потому что мои ноги превратились в желе и наотрез отказывались работать.

Как только я увидела свет, пробивающийся через маленькое прямоугольное отверстие, я рванула к нему. Когда я выглянула наружу, там стоял Иван, сверля меня тяжелым взглядом. Я чувствовала, как толстый слой грязи и пыли покрывает мое тело. Кожа чесалась, и я невольно закашлялась. Он протянул руку — я ухватилась за нее, и он вытянул меня наружу. Марко выбрался следом, и я оказалась зажата между двумя очень злыми головорезами, которые смотрели на меня так, будто я — их главная проблема в жизни.

Аналогично.

Иван приложил палец к гарнитуре:

— Мы её взяли.

Марко опустил глаза, слушая инструкции, и кивнул:

— Да. Не беспокойся об этом. Она никуда не денется.

Но я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме того, кто был на другом конце провода.

— Это он? — я подалась к Марко. Он отпрянул, когда я почти закричала ему в ухо: — Нам нужно поговорить!

— Нет, она не ранена, — Марко окинул меня взглядом, его губа скривилась. — Просто вся в грязи.

— Боже... — выдохнула я, обезумев от бессилия, и с досадой провела обеими руками по лицу. Смех, вырвавшийся из меня, был чистым бредом, и хотя я смотрела в глаза Марко, я была уверена — он понимает, кому адресовано мое сообщение. — Я поняла. Ты злишься. Но я не могу изменить то, что случилось. Я твоя жена, а ты ведешь себя как дерьмовый муж, Тор. Я не прошу о многом. Что мне нужно сделать?

Я стояла, тяжело дыша, глядя в глаза Марко, умоляя хотя бы об уступке.

Марко остался непреклонен, но через мгновение потянулся к своей гарнитуре. Он снял её, и у меня сердце пропустило удар, когда он протянул её мне. Я дрожащими руками взяла её, медленно поднесла к уху, и раздался голос:

— Каждый раз, когда я начинаю верить, что всё налаживается, ты делаешь что-то, что возвращает нас к самому началу.

Звук его бархатистого тембра вызвал у меня мурашки по всему телу.

— Чего ты хочешь, Виттория?

Чего я хочу?

Я хочу выбраться. Выбраться из этой красивой, прославленной тюрьмы.

Мои губы задрожали, голос жалко сорвался, когда я с горечью обвинила его:

— Ты бросил меня.

— А ты разбила мне сердце, — отрезал он, и у меня скрутило живот от того, как легко он это признал. — Так что, думаю, мы в расчете.

Мое лицо исказилось, я опустила подбородок, плечи мелко затряслись, когда из глаз хлынули слезы. В тот момент я была убеждена: мы никогда не преодолеем это. Я заговорила сквозь рыдания:

— Тебе стоило убить меня.

Мое сердце разбилось окончательно, когда он согласился:

— Ты права. Мне стоило это сделать.

Я кивнула самой себе, шмыгнула носом и прошептала:

— Еще не поздно.

Этторе молчал целую вечность, но когда заговорил, я услышала в его голосе обиду:

— Как же легко для тебя было бы это сделать. Ты бы оставила меня мучиться с воспоминаниями о тебе, пока сама ушла бы от этой жизни. Нет. Если мне суждено страдать в этом существовании, то и ты будешь.

То, что он сказал дальше, было пропитанно льдом и яростью:

— В этой семье мы истекаем кровью вместе.

Эти последние слова отозвались во мне глубоким эхом, но если Этторе имел в виду семейную любовь и верность, то я восприняла их как угрозу. И я подумала о своей сестре.

В нашей семье мы не «истекали кровью вместе» — если Винченца начинала кровоточить, она без колебаний приставляла лезвие к моей плоти, чтобы пустить мою кровь точно так же. Мне стало ужасно — по-настоящему ужасно — от того, что это время вдали от неё было в чем-то приятным.