С каждым днем, проведенным в одиночестве, моя тревога росла. На седьмой день, когда я проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой, до меня с мучительной ясностью дошло: мой муж не вернется.

Это было больно. Господи, как же это было больно.

В то утро я плакала. Я свернулась калачиком под накрахмаленными простынями, накрылась с головой и рыдала часами. Эти слезы преследовали меня по всему дому большую часть дня, пока я слонялась из комнаты в комнату, не зная, куда деть себя. Они текли из моих глаз без разрешения, оставляя дорожки на щеках, даже когда у меня больше не было сил плакать. Печаль утихла, тело онемело, но слезы всё равно продолжали литься.

Я ненавидела себя за это проявление слабости. Я была благодарна за то, что рядом никого не было, чтобы стать свидетелем того, как разбивается мое мягкое сердце.

В голове крутился один вопрос.

Что мне теперь делать?

За всю свою жизнь я редко принимала хоть какое-то решение самостоятельно. Сестра командовала почти каждым аспектом моего существования. С кем я виделась и как одевалась. У меня, конечно, были свои мысли, но Винченца была диктатором. Мы не разговаривали — она вещала, а я слушала. Мне говорили, что делать, и я это делала. Мое мнение не имело значения. Она даже внушила мне, что мне нравится, а что нет. Мне не нравилось то, как мы жили, но после того, через что ей пришлось пройти, у меня не было сил бороться с ней.

Она была единственным, что я знала.

Поэтому я взяла то немногое, что могла, и решила вернуться домой.

Винченца, конечно, будет злорадствовать. Она исказит всё так, как ей выгодно. Что великий и ужасный Этторе Скала, капо синдиката «Малоккьо», до того испугался своей молодой жены, что был вынужден увезти её за час езды и бросить, как собаку, на пустынном углу улицы из страха перед тем, что она сделает с ним дальше.

Не имело значения, что она скажет. Я знала правду.

Этторе вовсе не испугался. Он был просто чертовски взбешен и решил проучить меня. Это не имело никакого отношения к истории нашей семьи — это было связано только со мной. Но Винченца присвоит эту победу себе, и я позволю ей это, потому что, если я и была чем-то, так это покорностью.

Я не должна была чувствовать себя такой преданной. Не знаю, почему я так себя чувствовала. Я стреляла в этого человека с намерением убить. Неужели я правда думала, что два дня секса смогут завоевать его расположение? Что он простит меня за восторженный минет?

Господи.

Мое лицо исказилось, и я начала швырять вещи в сумку сильнее, чем планировала.

В конце концов, только потому, что я изменила свое мнение и совершила самую глупую, безрассудную вещь, которую только мог совершить человек в моем положении, он мне ничем не был обязан. И то, что я, возможно, начала испытывать противоречивые чувства к этому монстру, не означало, что он ответит мне тем же.

Внезапно я начала запихивать вещи в сумку грубо, сжатыми кулаками и стиснутыми зубами. А затем, совершенно внезапно, кое-что, о чем я даже не думала, прокралось мне в голову, и я замерла, даже не моргая.

Мой дядя отрекся от меня. Открыто. Публично.

Давление в голове вызвало пульсацию в висках.

А это означало...

Мой желудок сжался, когда я произнесла слова вслух:

—У меня больше нет дома.

Не знаю, сколько я так простояла, не двигаясь и едва дыша. Но как только вся серьезность моего положения стала очевидна, я почувствовала, как к горлу подступает еще одна эмоция.

С глухим рычанием я высоко подняла расческу, что была у меня в руке, и опустила её на мягкое содержимое сумки, снова и снова, пока подавленная ярость не просочилась сквозь мои поры и не утихла. Задыхаясь от изнеможения, я провела рукой по своим длинным волосам, поправляя их тонкими пальцами, и посмотрела в зеркало, обнаружив, что мои щеки раскраснелись, а душа разбита. И на одно короткое мгновение я возненавидела свою семью.

Всё, что я делала, я делала для них, через силу, по воле Винченцы. Я принесла себя в жертву на алтаре, которому даже не поклонялась. И где она теперь?

Где моя сестра?

Сердце ныло, а глаза горели. Я закрыла их и попыталась выровнять дыхание.

Всё было напрасно, и это стоило мне всего.

Я не хотела этого. Я хотела быть свободной, но это было менее вероятно, чем то, что Этторе вернется за мной. Мой инстинкт выживания был сильнее моего эго. Так было всегда. И ко мне медленно пришло осознание всей ситуации.

У меня больше никого не было. Несмотря на наше прошлое, на обстоятельства, у меня не было других вариантов. Иррациональная часть меня требовала быть с мужем. Мне нужны были деньги и поддержка. Мне нужен был дом.

Слова были лишь робким шепотом в моей голове.

Он нам нужен.

Пробыв с ним всего два коротких дня, Этторе показал мне, что я не так хрупка, как меня заставляли верить. Он подтолкнул меня к тому, чтобы увидеть, насколько сильной я могу быть. Я так долго была онемевшей, что забыла, каково это — чувствовать. Я отчаянно жаждала этого, жаждала его. Страсти, голода и ярости в равной мере. Он вернул мне то, о существовании чего я даже не подозревала.

Себя.

Я даже не поняла, что снова плачу, пока не почувствовала, как влага стекает по шее. Я вытерла глаза, взяла сумку, слегка встряхнула её и застегнула на молнию.

Это несправедливо. Он уже так много у меня забрал. Отца, семью, а теперь — мое сердце. Не было никакого смысла хотеть, чтобы он вернулся.

Добравшись до фойе, я с тоской огляделась, прежде чем направиться к входной двери. Я закинула сумку на плечо, положила руку на ручку, распахнула дверь и сделала один шаг вперед, прежде чем мое сердце подпрыгнуло к горлу, и я громко ахнула от испуга.

Я попятилась, когда массивная фигура повернулась ко мне. С широко раскрытыми глазами и в шоке я оглядела его. Он был одет в облегающую черную футболку, черные брюки карго и поношенные черные ботинки. Черная кожаная кобура, перекинутая через левое плечо, соединялась с поясом, и мое сердце замерло, когда я увидела, что он носит не один, не два, а три открытых пистолета.

И пока я смотрела на него с бешено колотящимся сердцем и открытым ртом, он посмотрел на меня свысока. Он выглядел как итальянец. И звучал так же, когда спросил: «Вам что-то нужно, миссис Скала?»

Во рту пересохло. Язык прилип к небу, когда я запнулась:

— Я-я... э-э... - я покачала головой, — Нет.

Он твердо кивнул:

— Хорошо, - а затем добавил непреклонно: — Мне нужно, чтобы вы отошли.

Я тяжело сглотнула, отступая назад, пока он не остался доволен. Его суровое лицо не дрогнуло, когда он потянулся в дом, схватил своей огромной ладонью дверную ручку и медленно потянул дверь на себя, создавая между нами барьер — запирая меня внутри, но не пуская его самого.

Челюсть казалась одеревеневшей и тяжелой, ноги сами собой двинулись с места, и вот я уже у черного хода. Я увидела тень еще одной высокой фигуры, стоящей прямо снаружи, и сменила направление, направляясь к двери, ведущей в гараж. Это был единственный другой выход. И когда я медленно открыла дверь, я была немного меньше шокирована, но так же напугана, обнаружив еще одного громилу, расположившегося прямо снаружи.

Как и другие, он был готов к войне, и когда он развернулся ко мне, он выглядел таким же невозмутимым, когда произнес:

— Мне не нужны неприятности. - он демонстративно положил руку на кобуру с пистолетом на поясе: — Отойдите от двери.

Да во имя Божье?..

Мне стало дурно, когда я тихо отступила на безопасное расстояние.

Громила закрыл дверь, и постепенно кусочки этого запутанного пазла начали складываться в единую картину. Когда последний фрагмент встал на место, я апатично побрела к дивану, ошеломленная и дезориентированная, и безвольно опустилась на него, позволив сумке соскользнуть с плеча и упасть на пол с глухим стуком. Я моргнула и повернула голову, глядя на охраняемую входную дверь, и нахмурилась.

Я не могла в это поверить. Или, может быть, могла. Как бы там ни было, с моих губ сорвалось одно единственное яростное слово:

— Ублюдок.

Этторе не бросал меня.

Голова пульсировала, а грудь сжалась от осознания.

Он сделал меня своей чертовой пленницей.

Этторе

Я наблюдал через мониторы, как она слоняется без дела, бесцельно бродя по коридорам дома. Она не принимала душ и не переодевалась уже три дня. Её волосы оставались непричесанными, и каждую ночь она спала не более нескольких часов. Она была беспокойна, но, что важнее, я видел, что она была печальна. Моя жена выглядела жалко.

При виде этого издалека мои челюсти сжались.

Почему мне было не всё равно — бог весть.

Рана под плечом всё еще ныла. Она постоянно отдавала тупой болью — напоминание о том, что сделанного уже не воротишь. Я принял необходимые меры.

Было бы глупо говорить, что я скучаю по ней. Поэтому я не осмеливался произносить эти слова.

Не вслух.

Моя сестра не сказала мне больше пары слов с того дня, как я увез Витторию. Разочарование Джады ранило. Я, конечно, никогда не показывал этого, потому что нежно любил сестру. Даниэле же... не было дня с тех пор, как Витторию перевезли, чтобы он не вел себя как высокомерный придурок. Мне хотелось врезать брату прямо в его чертов рот. Я бы получил от этого удовольствие, но выставлять свои эмоции напоказ — значит подставиться под жесткую критику, а на такой риск я пойти не мог.

Моя должность капо требовала хладнокровия и здравого рассудка.

К сожалению, всякий раз, когда дело касалось моей молодой жены, я терял рациональность.

Я до сих пор чувствовал её сладкий аромат. Вкус её кожи всё еще задерживался на моем языке. Я чувствовал, как она плотно обвивала мое тело. Наблюдать за ней через экран было пыткой. Ей никогда не понять, что этот тюремный срок — наказание, от которого страдал и я сам.

В этот момент я смотрел, как она стоит у камина в гостиной. Она осторожно подняла рамку с фотографией, где были я и мои дети. То, как она нежными кончиками пальцев проводила по моему лицу, заставило мой желудок сжаться от яростного желания защитить её. И всё же я почувствовал, как грудь наполнилась гордостью.

Было приятно осознавать, что она так привязалась ко мне за столь короткое время. Это было дико наивно, но всё же приятно. Но ничто не доставило мне большего удовольствия, чем отказ её сестре на пороге моего дома.

Винченца, эта дерзкая сука, явилась ко мне всего через несколько дней после свадьбы. «Я хочу видеть свою сестру», — потребовала она, как будто имела на это право.

Я посмотрел на неё свысока и остался невозмутим, когда безразлично объявил: «Боюсь, Виттории сейчас нет дома».

Она моргнула, сбитая с толку, затем её лицо помрачнело, а руки сжались в кулаки. «Что ты с ней сделал?»

Я усмехнулся про себя, когда её гнев вспыхнул. «То, что я делаю со своей женой, вас не касается, Винченца. Она принадлежит мне и телом, и по праву имени. Отдыхает ли она после долгого дня, принимая мой член, — её глаза вспыхнули, и я упивался этим, — или я сбросил её тело с чертова утеса, — на секунду её выражение лица дрогнуло, — это не ваше собачье дело. Больше нет».

По личному опыту я знал, что старшая сестра Веро — пороховая бочка. Достаточно одной искры, чтобы эта бомба взорвалась. Я видел, что она хочет вонзить в меня зубы и пировать моей плотью, пока ничего не останется, потому что дурная кровь часто портится. Однако Винченца знала, что меня лучше не испытывать. Я уже отнял у неё отца, и если она не будет осторожна, её сестру ждет та же участь.

«Ладно», — процедила она, сделав шаг назад. Её внезапная перемена в поведении насторожила меня. «Просто небольшое напоминание... прежде чем стать Скала, она была Веро, и она всегда будет моей сестрой».

Я внимательно наблюдал за ней, когда она уходила, и после того, как она исчезла, в нашем разговоре что-то показалось мне неправильным. Где-то под её яростью я заметил еще одну затаившуюся эмоцию.

Ликование.

И это было тревожно, независимо от того, считал ли я Винченцу угрозой или нет.

Глава 12

Наблюдение

Этторе

Мой мобильный телефон стал продолжением моей руки.

Виттория стремительно превращалась в мое любимое реалити-шоу, и я был достаточно честен с самим собой, чтобы признать: я по уши погряз в этой одержимости. Я наблюдал за ней при любой возможности. Между работой и детьми у меня было не так много свободного времени, но я всё равно находил способ следить за тем, как моя жена проживает свои дни. Меня до зуда тянуло быть рядом, и, к моему сожалению, это был единственный способ.

Мог ли я выкроить время, чтобы навестить её?

Конечно, но сил, чтобы снова оставить её, у меня не было. Поэтому я просто наблюдал.

Прошло четыре недели, а она до сих пор не догадалась, что за ней следят. Первые десять дней были тяжелыми. Она не делала ничего, кроме как бродила из комнаты в комнату в оцепенении, борясь с депрессией. Я ожидал, что это продлится дольше, но на двенадцатый день она удивила меня.

Она проснулась, отбросила одеяло и пошатываясь пошла в ванную. Я переключил камеры и наблюдал, как она уперлась руками в края раковины, пристально всмотрелась в собственное отражение и глубоко нахмурилась. Даже с опухшими глазами и спутанными волосами она оставалась самым красивым созданием, когда-либо ступавшим по этой земле. Тряхнув головой, словно разочаровавшись в себе, она начала раздеваться. Мои брови сошлись к переносице, когда она встала обнаженной, разглядывая свое отражение.

Прошло меньше месяца, но стресс явно отразился на её теле.

Её мягкие изгибы стали гораздо утонченнее. Живот впал, а под небольшой грудью с обеих сторон появились выступы, которые, как я быстро понял, были верхушками её выступающих ребер.

Мне не понравилось то, что я увидел, но, опять же, ей самой — тоже. Губы Виттории сжались в тонкую линию, она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Она шагнула к душевой кабине, повернула краны, и тут я раздраженно выдохнул: комната наполнилась паром, и видеть что-либо стало сложнее.