До сих пор я отчетливо помню тот день, когда мы получили первое официальное уведомление о том, что наш квартал ликвидируется, а жителей отправляют на поселение. Мы участвовали в митингах, организовывавшихся Комитетом защиты Африканских западных пригородов, устраивали демонстрации, направляли правительству петиции с многочисленными подписями, которые собирали повсюду, даже вдали от Йоханнесбурга. Наш большой друг белый пастор Хадлстон произносил вдохновенные речи в защиту Софиатауна. Мы сопротивлялись изо всех сил, но нас никогда не покидал страх, почти уверенность, что эту борьбу мы проиграем.

И поэтому вывешенный на улицах роковой указ, предписывающий жителям покинуть дома до конца месяца, не был для нас неожиданностью. Как ни странно, но больше всех этот указ поразил Майкла, моего хладнокровного, выдержанного брата, марксиста, революционера.

Никогда не забуду его испуганного взгляда, когда, прочитав указ, он быстро зашагал домой, нервно дергая головой, что с ним бывало в минуты крайнего потрясения.

Я вновь вижу перед собой правильные черты его лица, очки, черные как смоль, почти прямые волосы, делавшие его похожим на индийца, и темные беспокойные глаза.

Его страх, а затем ярость удивили нас. От кого угодно можно было ждать взрыва, только не от него. Папа очень любил наш дом, потому что здесь осуществилась мечта всей его жизни: он стал свободным, обеспеченным ремесленником, имеющим возможность дать детям образование.

По тем же причинам любила дом и мама. Кроме того, он когда-то принадлежал ее отцу. Но больше всего она была привязана к нашему дому, потому что здесь вырастила всех нас. Мама говорила: «Нет большего счастья, чем жить в своем доме с мужем и детьми».

А для нас дом был убежищем от бед, тихой гаванью, очагом, пристанищем, где мы чувствовали себя в безопасности. Без него мы не могли жить, как листья без дерева.

Когда я говорю «мы», то, само собой разумеется, имею в виду и Майкла. Хотя в действительности он с нами бывал очень редко.

По сути, уже с четырнадцати лет Майкл жил один, самостоятельно. Так он сам захотел.

Во время учебы всего несколько месяцев Майкл прожил у дяди Джонатана в Фаирфиве. А потом снял себе комнатушку и пошел работать, чтобы оплачивать ее самостоятельно. С тех пор так и повелось — дома он не жил. Говорил, что там ему мешают учиться, не дают сосредоточиться.

Мне было известно только, что Майкл живет один и часто меняет адреса. Обычно мы даже не знали, где именно он обитает, что очень огорчало маму. Она была убеждена, что чаще всего он ютится в лачугах, где дует изо всех щелей и протекает крыша.

Майкл был среди нас самым способным. Сандра тоже училась очень легко, но Майкл к тому же обо всем имел собственное мнение. Он был не по летам серьезен и развит и в том возрасте, когда мы еще носились по улицам, вел непринужденные беседы со взрослыми.

Его целеустремленность не знала границ. Если он решал что-либо сделать, ни болезнь, ни усталость не могли помешать ему.

Когда Майкл был маленьким, мама говорила, что он станет министром. Папа, улыбаясь, отвечал ей, что в ЮАР министры-африканцы появятся бог знает когда, но он согласен и на то, чтобы Майкла избрали хотя бы в парламент.

При этих словах глаза у папы озорно блестели, а мы так любили, когда папа шутил.

Вся наша родня гордилась Майклом, считала, что он далеко пойдет, и ревниво следила за его успехами в учебе.

Но жизнь Майкла сложилась совсем по-иному. Еще в колледже он увлекся марксизмом. Сначала многие наши родственники встревожились, а потом, когда Майкл заявил, что он коммунист, пришли в ярость.

Маму с папой тоже не очень обрадовало такое известие. Я надеялся, что это у Майкла временное увлечение. Студенты довольно часто бравируют своей принадлежностью к компартии. Но оказалось, что папа и мама знали Майкла лучше, чем я. Они не сомневались в твердости его политических убеждений и огорчались его выбором, будучи людьми глубоко религиозными. В нашей семье уже несколько поколений исповедовало христианство, и эта вера наложила на нас свой отпечаток. Папа с мамой и все наши родственники относились к религии с благоговением. Один Майкл составлял исключение.

Когда он однажды признался дома, что не верит в бога, родители не стали с нами спорить, не стали разубеждать.

— Если таков его путь, пусть идет им, — печально сказала мама. — Человек не может идти путем, предназначенным другому.

Они не рассердились на Майкла, не стали его меньше любить. Но я знаю, это причинило им боль, которая осталась на всю жизнь.

Майкл вступил в коммунистическую партию. Это было еще до ее запрета. Он был убежденным марксистом и вскоре стал видным деятелем левого крыла АНК. Он сопровождал Уолтера Сисулу и Дума Нокве[32] в международных поездках, в том числе в Советский Союз и другие страны социализма, откуда Майкл вернулся полный восторга. Его поразили достижения в этих странах, где народ сам решает свою судьбу. Впервые в жизни ему был открыт доступ в отели и рестораны для белых. Белые принимали его у себя дома как почетного гостя, он беседовал с министрами. С большим теплом он рассказывал также об Индии и Индонезии, где народ прогнал тиранов и вновь все свободно вздохнули, сбросив вековое рабство. После этих поездок он с удвоенной энергией громил алчность и лицемерие западного капитализма.

Родня была явно разочарована и даже осуждала его, когда он после окончания университета решил стать профсоюзным деятелем. «Прежде всего это не профессия, — говорили родственники. Никакого почета, заработки низкие, а учитывая обстановку в Претории, в будущем, кроме тюрьмы, ждать нечего».

Майкл невозмутимо слушал и кивал головой, — я как сейчас вижу его правильный профиль на фоне темного окна, — затем тихо сказал:

— Тюрьма, да… Надо только постараться как можно позже попасть туда и заранее позаботиться, чтобы было кому заменить меня в профсоюзе.

Реакция мамы и папы была иной, чем у остальных родственников. Я думаю, что они с самого начала поняли, почему Майкл не заботился о своей карьере. Они были не столько огорчены, сколько растроганы, и, наверное, как и другие, немного разочарованы, ведь все наше семейство лелеяло мечту о триумфе Майкла. Но родители не стали его отговаривать, когда он поделился с ними своими планами идти работать к шахтерам и организовать там профсоюз, настоящий, а не такой, какие находятся под контролем белых и в критический момент предают интересы рабочих.

Но в душе папе и маме нравилось решение Майкла, и они гордились сыном. Они одни понимали, что значат для него справедливость и правда. Только им он рассказывал о своих планах. То, что мне известно о Майкле, я узнал от родителей, а не от него самого.

Однажды вечером, спустя года три после того, как Майкл начал работать среди шахтеров, он как-то пришел домой, поужинал с нами и остался посидеть поболтать. Майкл был худ, как скелет, глаза ввалились. Но он бодро сказал, что у него все в порядке, только очень устал. Когда Майкл ушел, мама с нежностью проговорила:

— Он заботится о своих шахтерах, как о маленьких детях. Майкл заменил им отца с матерью. Он живет в комнатушке еще меньшей, чем у них. Разрешает приходить к нему в любое время. Внимательно выслушивает их и всегда старается помочь. Гроши, что он зарабатывает, отдает тем, кто имеет еще меньше, и когда мы даем ему что-нибудь, он и этим делится с шахтерами. Некоторые говорят, что подлые мошенники ввели Майкла в заблуждение и пользуются его добротой, что из-за общения с пропащими людьми и чтения вредных книг он и сам пропадет. Но они ошибаются. Может быть, он и пропадет, но не по чьей-то вине. Он сам избрал этот путь. И очень хорошо, что он оказался в гуще народа. Человек должен знать, как живут другие. Майкл призван нести счастье людям. Это его предназначение в жизни. Иной цели у него нет и не будет. Надо делать лишь то, что считаешь правильным. Когда Майкл говорит о человеческой несправедливости, у него горят глаза. Он жаждет ее уничтожения. Но он считает, что несправедливость порождают люди. Она не возникает сама собой. «В том, что несправедливость существует, вина каждого из нас, — говорит Майкл, — и незачем перекладывать ответственность за это на плечи других. Несправедливость начинается в человеке. Но почему мы носим ее в себе? — спрашивает Майкл, страдая от боли и не зная против нее лекарства. — Почему мы такие? Как можем мы быть счастливы, когда у нас в душе царит несправедливость? Как можем мы есть, когда утроба полна несправедливости? Почему нас не вырвет, если мы больны и нас тошнит? Мы не страдаем, когда кто-нибудь голодает, даже если у нас хватает пищи и мы могли бы ею поделиться. Нас это не трогает. О нет, мы загораживаем свою тарелку руками, чтобы голодный не посягнул на нее. На каждом шагу мы встречаем этих несчастных, читаем страх в их глазах, видим их лица, морщинистые и серые, слышим их робкие, неуверенные голоса. Но нас это совсем не огорчает. У нас есть великолепное свойство: мы не замечаем того, что нам не хочется замечать, забываем все неприятное. А если кто-то настойчиво напоминает нам о нем, показываем ему на дверь. Но это случается не так уж часто. Мы живем в безопасности, как личинки в коконе, там тепло и уютно. Холод и невзгоды нас не коснутся. Единственная наша заслуга в том, что мы хотя бы осознаем всю меру нашей подлости».

Майкл страдал от того, что человек так подл. Страдал физически, становился больным.

Тогда я не мог себе этого представить. Майкл и страдания казались мне несовместимы. Он всегда был таким уверенным, спокойным, таким хладнокровным, сильным и неуязвимым.

У него были подруги, то одна, то другая. Иногда он жил вместе с какой-нибудь девушкой, но не очень долго, и ни одна не стала его женой. Мы думали, что у него нет потребности в семейном очаге, он не жаждет семейного тепла.

Вот почему мы не могли понять его бурной реакции на принудительное выселение жителей Софиатауна. Нам казалось, что его это задевает гораздо меньше, чем других. Нас не удивило бы, если он вообще не обратил на это событие никакого внимания. Но вышло совсем наоборот. Он словно обезумел.

Только мама не удивилась. Теперь я понимаю почему. Она — наверняка и папа тоже, ведь родители всегда единое целое — знала, что Майкл совсем не так хладнокровен и неуязвим, как кажется.

Я хорошо помню то утро, когда мы в толпе людей, пугливо жмущихся друг к другу на углу улицы, прочли только что приклеенное на заборе постановление властей. Дядя Джереми, открывая свою лавку, видел, как двое полицейских что-то наклеили на забор, и пошел прочесть. В мгновение ока возле постановления столпился народ.

Папа, обняв нас за плечи, с угрюмым видом пробормотал:

— Все же они решились на это. — И, повернувшись к маме, стоявшей рядом, сказал: — Сара, мы надеялись, что нас пугают, чтобы утихомирить, но они все же решились на это.

— Правительство уверяло, что будет ликвидировать только трущобы, — проговорила Роза, — чтобы предотвратить эпидемии в городе, а у нас здесь стоят добротные кирпичные дома.

— Они хотят выселить нас подальше от себя, — перебил ее Джимми. — Мы негры. Они желают, чтобы в здешней округе жили люди только с белой кожей.

Я видел, как папа успокаивающе положил руку ему на плечо. Джимми очень изменился после смерти Тома. Он почти не улыбался, часто бродил в одиночестве с задумчивым видом.

— Ну, раз они так нас боятся, надо позаботиться, чтобы у них были причины для этого, — продолжал Джимми.

Роза испуганно посмотрела на папу.

— А что мы можем сделать? — спросила она. Улицу заполнили толпы черных. Они скандировали лозунг, выдвинутый АНК: «Мы не уйдем».

Тут к нам подошел Майкл и спросил, что случилось.

— Дело серьезное, — сказал папа мягко.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас выселяют.

— Как! В самом деле? Навсегда? — Майкл бросился расталкивать толпу, чтобы самому прочесть указ.

— Мы не уйдем отсюда, — со злостью сказал Джимми.

— В постановлении говорится, что в правительство внесено предложение, по которому недвижимое имущество чернокожих не должно передаваться наследникам, — сказал дядя Джереми. — А на новом месте нам не разрешают строиться. Там мы сможем только арендовать жилье. Таким образом, лет через двадцать — тридцать по всей ЮАР ни один чернокожий не будет иметь ни своего дома, ни своего клочка земли. Пока это еще предложение. Но что помешает им принять его? Все предложения подобного сорта до сих пор принимались. Им никто из нас не нужен. Они сами вносят такие предложения и сами их принимают.

— Да, так оно и есть! — раздались голоса в толпе.

Вернулся Майкл. Он был бледен.

— Мы не допустим этого! — воскликнул он. — Мы не позволим изгнать нас отсюда!

— Есть надежда, что нам удастся сохранить дом? — спросила мама. — Джон, есть хоть малейшая надежда?

— Не знаю, — ответил папа подавленно.

— Никакой надежды, — сказал Джимми. — Уж если ни отец Хадлстон с епископом Ривзом, ни Альберт Лутули и Алан Пейтон[33], несмотря на все свои усилия, не смогли этому воспрепятствовать, что можем сделать мы?

— Пойдемте, надо собраться всем вместе и подумать, что можно предпринять, — сказала мама. — Майкл, ты куда? Майкл! Майкл, вернись!

Но Майкл снова устремился в толпу и, пробравшись к забору, со злостью сорвал постановление. Потом разорвал его на мелкие кусочки, растоптал ногами и крикнул:

— Где еще висят такие бумажки?

— Там! Там! — раздались в толпе возбужденные голоса.

— Кто пойдет со мной? — спросил Майкл.

— Мы! Мы! И мы! — ответила толпа.

— Нет, не делай этого! — закричала мама. — Майкл! Майкл, не надо!

Она стала отчаянно протискиваться к нему сквозь толпу, а папа принялся уговаривать людей.

— Идите по домам! Пожалуйста, расходитесь. Не надо срывать постановления. Этим не поможешь. Вы только все усложните. Ступайте домой.

Маме удалось пробраться к Майклу. Она схватила его за руку.

— Нет, они не сломают наши дома! — твердил он, вырываясь. — У них нет такого права…

Он повернулся к толпе и крикнул:

— Давайте покажем тем, кто собирается ломать наши дома, что мы сделаем с их бумажками!

— Да! Да!

Толпа с воплями устремилась за Майклом через площадь на соседнюю улицу. Мама силой удержала Джимми на месте. Мы с папой попытались образумить Майкла. Никогда прежде я не видел его таким возбужденным. Он резко оттолкнул нас, сорвал и растоптал постановления еще в трех местах.

— Вот-вот появится полиция, она уже в пути, — с тревогой говорил папа. — Я убежден, что предатели уже известили ее…

Мы старались втолковать это Майклу, но он не слушал нас. Он был невменяем и так яростно отбивался, что к нему невозможно было подступиться.

И тут произошло то, чего мы так опасались. Раздались револьверные выстрелы, толпа бросилась врассыпную, в переулке послышался шум приближавшейся автомашины.

— Надо увести его домой, — сказал папа испуганно. — Я постараюсь свалить его, схватив за ноги. Потом мы оттащим его вон в тот двор.

Но Майклу удалось вырваться от нас и замешаться в толпе. Укрывшись в узком проходе между домами, мы слышали, как одна за другой пронеслись две полицейские машины.

«Вряд ли они сумеют схватить его в такой давке», — утешал я себя.

Чтобы узнать, не арестовали ли Майкла, мы с папой пошли в ту сторону, откуда слышался шум и выстрелы, и стали расспрашивать встречных. Некоторые видели, как за Майклом гнались полицейские, но никто не знал, поймали ли его.

Один старик сказал, что ему встретился Майкл, когда полиция уже уехала. У нас появилась надежда, что ему удалось скрыться. Но поиски зачинщиков не прекращались. Подъехал грузовик, полный полицейских с пистолетами в руках. Они рассыпались по соседним улицам.

По дороге домой нас не раз останавливали и требовали паспорта. А один раз полицейский, проверив наши паспорта, задержал нас и отвел к грузовику, в котором сидел капитан. На вопрос капитана папа ответил, что мы не знаем, где находится Майкл. Капитан не очень ему поверил и сначала даже хотел отправить нас в тюрьму, но в конце концов все же отпустил.

Когда мы подходили к дому, мама выбежала навстречу.

— Его арестовали? — спросила она взволнованно.

— Никто не знает, — ответил папа, — а это уже неплохо.

Но им, так же, как и мне, было известно, что Майкл плохо ориентируется в Софиатауне. Ребенком он не любил играть на улице, а позже, когда пошел учиться, сидел дома за книгами. Он мало общался с соседями и редко ходил в гости к сверстникам. Майкл всегда был домоседом. Поэтому мы очень о нем беспокоились.

Все утро мы со страхом ждали дурных известий, уверенные, что, если Майкла арестуют, кто-нибудь нам немедленно сообщит.

Но когда и в полдень никто не пришел, у нас появилась надежда.

— Он где-то спрятался, — сказал папа. — Отсиживается в укромном месте, и его не могут найти.

После обеда я пошел в колледж. Там у меня было три урока и репетиция в хоре, которым я руководил. Наспех проведя занятия, я помчался домой.

— Все еще никаких известий, — сказал папа, как только я вошел в комнату. — Он в надежном месте.

Тут с обыском явилась полиция. Они побывали у нас еще утром, до того, как мы с папой вернулись домой. А теперь явились вторично. Трудно было получить лучшее подтверждение тому, что Майкл на свободе.

Это известие мигом облетело всю округу. И сразу же к нам собрались друзья и родственники, чтобы разделить нашу радость. В тот страшный день это был самый счастливый момент. Когда все разошлись, Роза сказала:

— Я вот сижу и думаю… Вы не обратили внимания, что Майкл последние месяцы стал чаще, чем прежде, появляться дома?

Я удивленно посмотрел на нее.

— Да, — продолжала Роза. — Он приходил не надолго, иногда всего на несколько минут. Но приходил часто. Я помню, что как-то про себя подумала: смотрите-ка, опять пришел, и радовалась его приходу. Но это было так непривычно. Я заметила, что он все время бродит по дому. Заходит то в гостиную, то в спальню, то на кухню, то в мастерскую.

— Наш мальчик одинок, — задумчиво произнес папа.

— Мне так хотелось, чтобы у него как-то закрепились отношения с Мари, — сказала мама.

Мари работала на одной шахте с Майклом медицинской сестрой. Я знал ее. Это была красивая, стройная девушка из племени зулу. Родилась она в Питермарицбурге. Воспитывалась в миссии, потом окончила курсы медсестер в Йоханнесбурге и поступила работать на шахту Сандорф. Там же работал и Майкл. Они вместе стали заниматься профсоюзными делами.

Вскоре до нас дошли слухи, что и свободное время они проводят вместе. Мама отправилась познакомиться с Мари и, вернувшись, сказала:

— Она очень любит Майкла. И мне кажется, он тоже ее любит. У него даже голос меняется, когда он говорит о Мари. Без конца рассказывает о ее собранности и аккуратности. Видно, ему приятно говорить о девушке.

Теперь, когда мы все тревожились за судьбу Майкла, мама снова сказала:

— Мне очень хочется, чтобы он по-настоящему полюбил Мари. Ему было бы легче строить свою жизнь.

— Сейчас важнее найти его и спасти от полиции, — возразил Джимми.

Он стоял, прислонившись спиной к шкафу и скрестив руки на груди.

— Да, — согласилась мама, и голос ее дрогнул от тревоги. — Это самое главное. Но если мы найдем Майкла, ему придется долгое время скрываться.

Она повернулась к папе и спросила:

— Ты не знаешь, какое наказание дают за уничтожение постановлений?

Папа задумался, но за него ответил Джимми:

— Сейчас они дают сколько хотят, когда хотят и кому хотят.

Эти слова снова напомнили нам о жестокой, тупой силе, словно пришедшей из другого мира, чтобы уничтожить наше счастье. Она была подобна страшному чудовищу, которое без разбора крушит все вокруг и от которого некуда укрыться.

О, как хорошо вдруг я понял Майкла. Он пришел к нам, когда повсюду воцарился страх. Он шел, колеблясь, нерешительно, стыдясь своей слабости. Но все же пришел домой, как делали мы все в детстве, когда нам угрожала какая-нибудь беда, малая беда нашего веселого детства.

Я тоже, как Майкл, последние недели стал чаще бывать дома. Так же, как он, я хотел найти убежище, быть в безопасности, обрести добрый, утешающий и от всего укрывающий покой, который существует только под родительским кровом.

Я спрашивал себя: а заметили ли наше возвращение папа с мамой? Пожалуй, да. И больше всего их тревожило то, что над пристанищем, где мы все искали убежище, нависла угроза, что дом, где они хотели бы укрыть нас, скоро будет покинут, открытый всем ветрам и дождям. Беда войдет в него и рассыплет в прах.

О боже, чего стоит мир, мир, в котором нет убежища от бед, мир, где люди живут в страхе и одиночестве?

Мы не могли сами разыскивать Майкла, ибо этим подвергли бы его большей опасности. Но мы по очереди не спали ночью, на случай, если кто-нибудь принесет о нем весточку.

В полночь я сменил Розу и уселся в кресле с книгой. Вдруг мне послышался какой-то шорох в саду, будто треснула сухая ветка. Потом я отчетливо услышал быстрые шаги.

Я открыл дверь в сад и увидел в темноте двух мужчин, согнувшихся под тяжестью какой-то ноши. Они несли человека.

— Это Майкл? — испуганно спросил я, подбегая к ним.

— Да, он ранен, — ответил один из мужчин.

Я узнал Питера и Мики, сыновей Леонарда Аманзи, шахтера, дом которого стоял за нашим садом.

— Давайте, я помогу вам.

— Откройте шире двери, — распорядился Питер. — Распахните их совсем, чтобы Майкл ни к чему не прикоснулся. Его ищут с собаками.

Тело Майкла казалось безжизненным. Он был без сознания. Я быстро открыл двери и впустил их в дом.

— Ну вот, так лучше, — сказал Питер. — В саду собаки собьются со следа.

Папа и мама, услышав шум, выбежали в прихожую.

— Майкл! — испуганно воскликнула мама.

— Не волнуйтесь, мама Пондо, — успокоил ее Питер. — Он ранен, рана несерьезная. Он долго бежал раненый и, видно, потерял сознание от потери крови. Пуля попала в бедро.

— Как все это произошло? — спросил папа.

— Полиция знает, что он ранен. Они видели, как он упал. Агенты пустили по его следу собак. Майкл добежал до Африканских западных пригородов, там он упал обессиленный. Старый Баки поднял его и на руках перетащил через улицу Пертлаан. Таким образом собаки сбились со следа. Потом Майкла переносили из дома в дом, пока он не попал к нам. Сегодня ночью повсюду рыщут полицейские. Но Майкла нигде не опускали на землю, так что собаки наверняка потеряли след.

— Спасибо, Питер! Спасибо и тебе, Мики, — произнес папа растроганно. — Я всех обойду и поблагодарю.

— Труднее всего пришлось Баки, — прервал папу Питер. — Пертлаан широкая и ярко освещенная улица. Полиция могла увидеть его издалека. Там постоянно ездит автопатруль.

— Завтра же пойду к нему и поблагодарю, — ответил папа.

Сплоченность людей, их сочувствие и помощь приободрили его морально и физически.

— Ну, мы пошли, — сказал Питер. — Полицейские где-то здесь на площади. Лучше, если они не заметят у вас в доме никакого движения.

Как только прибежали Джимми и Роза, я помчался к доктору Мбабете. Несмотря на свой возраст, добрый старый доктор, безотказно спешивший по первому же зову, работал за троих.

Он сам открыл мне дверь и озабоченно посмотрел на меня, седой сгорбленный старик с морщинистым лицом. Выслушав мой рассказ, доктор начал поспешно собирать свой чемоданчик.

— Ты ступай домой, — сказал он. — А я приду вслед за тобой. Для Майкла безопасней, если нас не увидят вместе. Я войду в дом Клариссы, а потом через ее сад к вам. Только предупреди Клариссу. Надо соблюдать осторожность.

— Хорошо, благодарю вас, доктор Мбабете.

На обратном пути меня задержал полицейский патруль, но, увидев по паспорту, что я священник, отпустил. Вот почему, если нужно было куда-то выйти ночью, всегда отправлялся я.

Возле ворот я увидел Джимми, он вел наблюдение за площадью. Джимми сказал мне, что они разбудили дядю Джереми и тот караулит неподалеку от нас в переулке.

Майкл был еще без сознания. Его положили на кровать, в комнате родителей. Здесь когда-то прятали Бенго и многих других. Альков плотно закрывался платяным шкафом. Сейчас шкаф отодвинули, но так, чтобы его можно было быстро поставить на место, если Джимми подаст сигнал с улицы.

Роза разрезала Майклу брюки и смыла теплой водой кровь с бедра.

— Здесь, — прошептала она, — здесь вошла пуля. Боюсь, что она осталась в теле. Я не вижу выходного отверстия. Мама, вскипяти побольше воды и приготовь чистые полотенца.

Вернувшись в комнату, мама спросила:

— Очень скверно, что пуля не вышла?

— Все зависит от того, где она засела, — ответила Роза. — Если в мышцах — беда невелика.

— Он много потерял крови?

— Думаю, что да. Пульс слабый, но ритмичный.

Минут через пятнадцать появился доктор Мбабете. Когда Роза сообщила ему, что пуля, вероятно, не вышла, он сказал:

— Мне потребуется много горячей воды.

— Вода уже готова, — ответила Роза. — А вот чистые полотенца.

— Умница, Роза, — похвалил ее доктор Мбабете, — вижу, тебе ничего не надо подсказывать, так же было, когда ты проходила у меня практику. Этот шкаф в случае необходимости можно придвинуть?

— Да, конечно, но вам трудно будет оперировать в алькове.

— Ничего, кровать широкая. Я сяду с этой стороны, а ты, Роза, там в ногах. Будешь подавать инструменты и лекарства. Если еще повесить лампу над кроватью, чем не операционная!

Он осмотрел Майкла, померил кровяное давление.

— Если потребуется переливание крови, — сказала Роза, — то имейте в виду, у нас с Майклом одна группа.

— Нет, думаю, что обойдемся без переливания. Давненько я не видел этого вашего сына, мама Пондо.

— Он работает в профсоюзе на шахте Сандорф.

— Молодой человек, сдается мне, много работает, мало спит и много курит.

— Вы правы. Мы не раз говорили ему об этом.

Доктор Мбабете помассировал руки и начал прощупывать бедро Майкла. В это время в комнату вошел Джимми и знаком вызвал папу.

— Баки! Наш добрый друг Баки! — услышал я голос папы.

Я тоже поспешил в гостиную и увидел в дверях старого Баки. В молодости они с папой трудились на одной шахте и с тех пор дружили. В последние годы Баки частенько работал у нас в саду. Это был маленький, приветливый и добродушный старичок, которого мы все очень любили.

— Ты спас его, — говорил папа, пожимая руку Баки.

— Он дома? — спросил Баки.

— Да, у него доктор Мбабете.

— Хорошо. Я пришел узнать, здесь ли Майкл. Он просил нас отнести его домой.

— Он был в сознании, когда ты его подобрал? — удивился папа.

— Да, но так обессилел, что не мог встать. Он подполз к моему дому, и тут силы оставили его. Я услышал шум и вышел. Майкл попросил меня: «Пожалуйста, отнесите меня домой».

Баки взглянул на маму и, поколебавшись, продолжал:

— Он плакал, когда говорил со мной, у него совсем не было сил. А потом он потерял сознание. Я очень рад, что теперь он дома.

— Ты перетащил его через Пертлаан, — проговорил папа, — хотя эта улица ярко освещена и в любую минуту могла появиться полиция.

— Я отнес его к моему брату Мозесу. Он прятал его около часа под кроватью. Но повсюду шли обыски, и брат отнес Майкла к Бюццу, нашему племяннику. Так и перетаскивали его, пока не добрались до вашего дома.

— Да благословит тебя бог, Баки. Да благословит всех нас.

— Утром я загляну справиться, как он себя чувствует.

— Заходи.

Когда я снова вошел в комнату, Майкл метался на кровати и стонал. Рядом стояла мама и, держа его за руки, что-то тихо говорила. Майкл открыл глаза и мутным, неподвижным взглядом уставился в потолок. Из его груди с хрипом вырывалось дыхание, он со стоном что-то бормотал, словно его мучил страшный сон.

Мама положила ему руку на лоб, но Майкл продолжал метаться.

О, какой же он был худой! Каким выглядел слабым, беспомощным и беззащитным…

Мы все были в пижамах, у Джимми из-под плаща тоже выглядывала пижама. Мы предусмотрительно расстелили постели, чтобы быстро в них улечься, если нагрянет с обыском полиция. Дом был погружен в темноту. Свет горел только в спальне родителей, где мы все собрались.

В ногах у Майкла Роза примостила столик, поставила на него таз с горячей водой и положила стопку полотенец.

Моя руки, доктор Мбабете сказал ей:

— Если придет полиция, подашь мне флакон с хлороформом и вату. Надо сделать так, чтобы Майкл из расшумелся, когда задвинем шкаф.

Он забрался в альков и уселся у стены. Пока доктор раскладывал инструменты и расставлял флаконы с лекарствами, Роза принесла второй тазик с кипятком и тоже устроилась в алькове.

Мама светила доктору лампой с ночного столика, а мы с папой стояли наготове, чтобы в случае опасности задвинуть шкаф на место.

Доктор Мбабете сделал Майклу два укола и занялся поисками пули. Он был так поглощен своим делом, что ничего не видел и не слышал вокруг. Мы знали, что в такие минуты с ним бесполезно разговаривать. Время от времени он что-то бормотал Розе, и та подавала нужный инструмент.

Через час его лоб покрылся капельками пота, а спустя еще полчаса, когда Роза не сразу поняла его, он крикнул раздраженно:

— Эфир!

Потом, вздрогнув от звука собственного голоса, поднял голову и проговорил:

— Не волнуйтесь, мама Пондо. Это трудная и кропотливая работа. Важно не задеть артерию. Будьте терпеливы. — И добавил, весело подмигнув: — Будьте терпеливее меня.

— Пуля засела в бедре или мышцах?

— Думаю, что в мышцах.

— А не в позвоночнике, вон в том месте? — обеспокоенно спросила мама.

— Нет, нет, это ушиб. Наверно, след от сапога. Такие кровоподтеки мне частенько приходилось видеть. Наверное, они поймали нашего мальчика, но ему удалось вырваться и убежать.

Прошло два часа, а доктор все не находил пулю. Он очень устал. Я заметил, что он все чаще проверяет пульс Майкла. Доктор расширил рану, настойчиво продолжая поиски. Вдруг у него заблестели глаза.

— Есть! — воскликнул он. — Я нащупал ее. Она сидит вот здесь. Длинные ножницы, Роза!

Прошло несколько минут, пока он миллиметр за миллиметром вводил в рану инструмент на нужную глубину. И тут мы услышали с улицы короткий тихий свист — сигнал Джимми.

— Нет! Только не сейчас! — испуганно воскликнула мама.

— Это нестрашно, — успокоил ее доктор Мбабете. — Я знаю, где сидит пуля. Это самое главное. Надеюсь, что обыск будет длиться недолго.

Он вытащил из раны инструмент и накрыл ее марлей. Роза схватила пузырек с хлороформом и вату и протянула доктору Мбабете. Мама поставила лампу на столик, а мы с папой задвинули шкаф на место. В комнату вбежал Джимми и, стащив с себя плащ, запыхавшись, сказал:

— Машина Особого отдела. Возможно, к нам.

Мы разбежались по своим комнатам и улеглись в постели. Когда машина остановилась у ворот, в доме было темно и тихо. Полицейские сначала позвонили, а потом стали барабанить в дверь кулаками. Затем раздался звон разбитого стекла, треск досок, а вслед за этим что-то упало.

Они сломали стеклянную дверь в сад, подумал я со страхом. Видно, здорово злы на нас. Может быть, доктор прав: Майкл был у них в руках, но сумел убежать.

Я встал, намереваясь подойти к двери, но в этот момент два агента ворвались в коридор, куда выходили наши спальня. Они закричали, чтобы все оставались на своих местах. Стул, стоявший на дороге, от удара ногой отлетел в конец коридора. Столик с красивой старинной вазой оказался перевернутым, ваза вдребезги разбитой.

Сначала пришельцы учинили погром в гостиной, а потом послышался грохот и звон стекла в мастерской. В мою комнату вошел дюжий детина с бледным тупым лицом. Он стащил с кровати одеяла и простыни и бросил их на пол. Затем перевернул кровать. Распахнув дверцы гардероба, одним взмахом вышвырнул с полки белье, за бельем полетели костюмы. Ограничившись этим, он вышел, не проронив ни слова.

Дверь в мою спальню осталась открытой, и я слышал, как полицейский прошел в комнату родителей. Вероятно, он и там принялся раскидывать вещи, потому что раздался возмущенный голос мамы:

— Эй, что вы делаете? Вы можете обыскивать, не швыряя все на пол.

Я вышел и увидел, что сыщик выкидывает вещи из шкафа, загораживавшего альков. Мама пришла в ярость и гневно спросила:

— Может быть, вам больше придется по душе выкинуть все в окно?

— Хорошая идея, — сказал сыщик и сгреб в охапку кучу простыней и одеял.

Мама схватила кувшин с водой и крикнула:

— Если вы выбросите вещи, я вылью вам на голову этот кувшин с водой!

— Только попробуй, — пригрозил сыщик, открывая окно и намереваясь выкинуть вещи.

Через мгновение он стоял мокрый — вода стекала с него ручейками.

— Как ты смеешь? — заорал сыщик, краснея от ярости.

Мама вцепилась в белье, пытаясь вырвать его из рук агента.

— Может, пойдем с этими тряпками к вашему капитану? Или мне сразу министру подать жалобу?

— Оставь ее, Виктор, — сказал второй агент, появляясь в дверях.

— Не могу же я позволить обливать себя водой, — кипятился первый. — Вдобавок какой-то черномазой!

— Еще не пришло время выбрасывать их вещи из домов, — ответил второй.

А когда первый что-то хотел возразить, второй повторил многозначительно:

— Еще не пришло время!

Потом спросил, все ли тот осмотрел. Напарник кивнул удовлетворительно, и они ушли.

Когда в алькове кто-то прятался, мама всегда разыгрывала подобные сцены, стоило полицейским добраться до шкафа. Она старалась отвлечь внимание сыщиков на себя и тем самым мешала обыску.

Номер с кувшином воды исполнялся не впервые. За это не могли наказать строго. Правительству без конца досаждали жалобами на полицейских, которые повсюду злоупотребляли властью. Ходили слухи о случаях изнасилования черных девушек белыми полицейскими и сотрудниками тюремной охраны.

Подобные слухи очень раздражали правительство, к тому же жалобы населения отрицательно влияли на продвижение полицейских чинов по службе.

Сыщики ушли, но через полчаса явились снова, желая застать нас врасплох. Но и этот трюк нам давно был известен. Мы ждали их.

Через четверть часа, после вторичного ухода сыщиков, доктор Мбабете извлек наконец пулю. Когда он вместе с Розой заканчивал перевязку, мама обеспокоенно спросила:

— А разве не пора ему прийти в сознание?

— Он в сознании, — ответил доктор Мбабете, — но спит. Я сделал ему укол морфия. Он проспит весь завтрашний день. Если начнется рвота, не беспокойтесь. Это от морфия, нестрашно также, если рана будет кровоточить. Роза знает, что надо делать. Ай-ай, — кряхтел он, когда мы помогали ему выбраться из алькова. — Как у меня затекли ноги!

Доктор Мбабете кивнул на Майкла и сказал:

— Этому молодому человеку необходимо полежать несколько недель. Надо, чтобы у него вот это место отдохнуло, — доктор постучал пальцем по лбу Майкла.

Он собрал инструменты, выписал рецепт и добавил:

— Это для сердца, по три таблетки в день. Пусть принимает, как только проснется. Давайте ему бульон, молоко, если захочет. И покой, покой… Роза, я оставлю вам пузырек хлороформа на случай, если эти парни заявятся еще раз.

— Уходить вам лучше через сад Леонарда Аманзи, — сказал папа, — я договорился с ним. Если потребуется, он подтвердит, что у него было плохо с сердцем и вы приходили сделать укол. Его каждый день колют, так что он всегда может показать на руке свежий след от иглы.