Настало время немного подробнее рассказать о моем брате Томе. Все, кто общался с ним, знали, что это смелый и честный человек. Но жилось ему нелегко. Судьба не одарила его ни особенной красотой, ни способностями, зато не поскупилась наделить недюжинной физической силой. Он укладывал на лопатки не только всех своих сверстников, но даже профессиональных борцов. Если в доме требовалось поднять что-нибудь тяжелое, звали Тома. Ему это льстило, но он делал вид, что недоволен, и сердито бурчал.

Том был великолепным гончаром. Сложные изделия поручали только ему. Он сам изготовлял новые модели сервизов. Они прекрасно удавались ему и пользовались большим спросом у клиентов. Работа доставляла Тому удовлетворение, и я думаю, что он был бы доволен жизнью, если бы не один врожденный недостаток, от которого, несмотря на его собственные огромные усилия и помощь родителей, он так никогда и не избавился. Том заикался. Правда, не всегда. Когда он бывал спокоен, с ним можно было проговорить два часа и не заметить этого. Но стоило ему разволноваться, и недуг давал себя знать. Как Том ни старался, он не мог выговорить слова с буквой «к», «п» и «т». Пот выступал у него на лбу, лицо багровело, а злополучные слова застревали где-то в горле.

Том работал без устали за троих. Иногда, наблюдая, как он усердно трудится, невольно возникала мысль, что он мстит жизни за то, что она его обидела. Работал Том так, словно вел бой. В его упорстве было что-то разрушительное. Когда он пытался с присущей ему настойчивостью преодолеть заикание, это приносило только вред. Папа годами терпеливо внушал ему:

— Не надо стараться во что бы то ни стало выговорить трудное слово. Надо помолчать чуть-чуть, а потом начать фразу с другого слова.

Обычно такие беседы велись вечерами. Папа приходил к Тому, брал его за руку, и они подолгу разговаривали. Но на следующий день без папы все опять шло по-старому. Том ненавидел свое заикание. Боролся с ним изо всех сил, но чем больше старался, тем недостаток становился заметнее.

По-моему, в этом была одна из главных причин его вспыльчивости и резкости, которые частенько приводили к ссорам. Он был очень несчастен, но никогда никому не жаловался. Когда ему хотелось поделиться с кем-то своей бедой, он начинал нервничать и заикаться. Поэтому Том больше молчал. Он был очень одинок. Я уверен, что Том любил и папу, и маму, и всех нас, но никогда этого не показывал. По тем же причинам у него было мало друзей и он так и не женился. А ведь ни одной девушке из тех, кажется шести, которых ему сватала мама, не найти мужа преданнее и благороднее Тома.

В детстве почему-то считалось само собой разумеющимся, что когда мы с чем-нибудь не справлялись, а папа отказывался помочь, нам на помощь приходил Том. Он чинил наши велосипеды, выстругивал для нас пистолеты, мастерил игрушки. Позже, когда он уже начал работать, мы, бывало, забегали к нему в мастерскую. И у него всегда было припасено для нас яблоко. Отложит работу, пороется у себя в кармане и протянет яблоко.

Тогда мы не ценили этого, просто радовались вкусному яблоку, съедали его и убегали играть, беззаботные, как все дети. А вот теперь, спустя много лет, я не могу без горечи и тоски вспомнить об этом. Теперь-то я понимаю, что таким образом он выражал нам свою любовь. Как жаль мне сейчас, что мы не ценили этого, убегали играть, получив свое яблоко.

Не знаю, что заставило Тома в тот день пойти в Парктаун. Участвовать в демонстрации должен был не он, а я. По-моему, накануне он туда совсем не собирался. Во всяком случае, никакого разговора об этом не было.

Думаю, что решение к нему пришло внезапно. Видимо, он надеялся обнаружить там провокаторов и обезвредить их. Добрый, храбрый Том… Он оказался беззащитным, как дитя.

Как бы я хотел, чтобы он не ходил туда, и, может быть, ничего бы не случилось.

По плану я с группой молодежи должен был из Софиатауна поехать в Парктаун и там на баскетбольной площадке для белых провести матч.

Парктаун — самый аристократический район Йоханнесбурга, застроенный фешенебельными домами, виллами и дорогими отелями. Все это, конечно, только для белых. Во все времена правительство строго следило за тем, чтобы этот район оставался чисто «белым». Без специальной справки о необходимости пребывания там черные не имели права появляться около вилл Парктауна даже днем. Нет справки, тебя схватят и выдворят в Софиатаун, где бы ты ни жил. А дальше добирайся, как сам знаешь.

В Софиатауне об этом было известно каждому, и мы считали, что появление на большой площади в самом центре аристократического района группы черной молодежи, которая затем проведет матч на баскетбольной площадке белых, произведет большое впечатление. Для этого отобрали тридцать человек. В том числе двенадцать из спортивного клуба колледжа святого Эдварда. Судить матч поручили мне. В Парктаун нас должны были привезти автобусом. А играть мы решили на спортплощадке неподалеку от торгового центра.

Добраться до Парктауна несложно. Рядом с площадью проходит Оксфордлаан, по которой автобусы идут один за другим. Мы договорились с одним белым владельцем автобуса. От нас требовалось лишь одно — сидеть на полу, чтобы все думали, что автобус пустой. Ну, а прибыв на место, мы должны были быстро пересечь площадь и расположиться на спортплощадке.

Где она точно находится, нам заранее рассказали. Было решено, что как только мы окажемся на месте, туда подойдут наши болельщики. Они будут наблюдать за матчем и подбадривать игроков.

По дорогам Парктауна, в том числе и по главной магистрали — Оксфордлаан — черным разрешалось ездить на велосипеде и ходить пешком. Поэтому днем их там можно было нередко встретить. Однако они не смели без надобности самовольно приближаться к виллам белых.

Мы надеялись, что болельщикам удастся добраться до спортплощадки вовремя.

Несмотря на то, что события в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне нас очень тревожили, мы собрались в четыре часа дня на окраине Софиатауна в самом приподнятом настроении. Мы были молоды, некоторые из нас уже участвовали в демонстрациях и отсидели за это. Но большинство принимали первое крещение. Мы чувствовали себя, словно школьники, замышляющие проказу.

На участниках игры были спортивные костюмы. Мы прихватили с собой несколько мячей, и ребята рвались начать разминку прямо по дороге от Софиатауна к Вестдене. Мне стоило большого труда удержать их.

Автобус подошел без опоздания. Нам удалось войти в него и рассесться на полу между скамьями, не обратив на себя внимания. Вторая часть группы — скауты из Африканских западных пригородов — ждала нас на углу Пертлаан. Они тоже сумели погрузиться в автобус незаметно. Владелец автобуса, англичанин, сам сидел за рулем. Подобные рейсы он выполнял уже не впервые. Без всяких осложнений мы доехали до Эмпиреллаан, а затем выехали на Оксфордлаан. Владелец автобуса заранее разузнал дорогу и место, где нас нужно высадить в Парктауне.

Народа на площади было много. Люди прогуливались, заходили в магазины за покупками.

У кинотеатра, собравшись стайками, о чем-то болтали юноши и девушки. На скамейках под деревьями сидели почтенные пары. Площадь была большая, и мы видели только часть ее. Примостившись на корточках между сиденьями, мы переговаривались шепотом. Глаза у всех блестели. Нас веселила мысль, что белые на площади не обращают внимания на наш автобус, считая его пустым.

— Здесь! — крикнул водитель и затормозил.

Мы с такой поспешностью выскочили из автобуса, что некоторые растянулись на мостовой. Сразу завернув за здание библиотеки, ребята дали возможность нашему автобусу благополучно скрыться и, построившись в две шеренги, бегом устремились через площадь к спортплощадке.

Я заметил, что люди, мимо которых мы пробегали, смотрели на нас с изумлением. Дети перестали играть, две пожилые дамы, расположившиеся на скамье, с криком вскочили с места. Наших ребят все здесь поражало. Словно дети, которые не в силах оторвать глаз от витрин с игрушками, они с восхищением взирали на роскошные особняки и шикарные автомобили. Вид аристократического района ошеломил их, они притихли и сконфузились. Строй смешался, и игроки не сразу заняли свои места на спортплощадке.

Подав сигнал к началу матча, я заметил, что две женщины, которых мы испугали своим появлением, стоят в толпе мужчин и о чем-то возбужденно говорят.

Неужели наш вид так их напугал? Ведь у наших ребят вполне интеллигентная внешность.

Взять хотя бы Пинки. В автобусе он с гордостью сообщил нам, что успешно сдал экзамен на бухгалтера и уже принят на работу в большой фруктовый магазин. Или Тима. Он работает в гараже своего дяди и мечтает стать гонщиком.

Вряд ли их мог напугать и Мунго, наш бегун. По вечерам и в выходные дни он упорно тренируется и в соревнованиях занимает призовые места. Специалисты говорят, что он может стать чемпионом страны. Одно плохо — ему приходится работать в глубокой шахте, где от сырого воздуха мышцы теряют упругость.

И уж меньше всего можно испугаться Као, рабочего нашей мастерской, который любит музыку и поет с утра до вечера, и Хенка Намакаве, которого не оторвешь от книг. Он все время читает, отчеркивает интересные страницы, чтобы потом просмотреть их еще раз.

Наконец ребята побороли растерянность и игра началась. В это время по Оксфордлаан к спортплощадке стали подходить и подъезжать на велосипедах толпы наших болельщиков. Они окружили спортплощадку и принялись весело подбадривать игроков.

Народу все прибывало и прибывало, и вскоре яблоку негде было упасть. Это произошло так быстро, словно по мановению волшебной палочки. Присутствие болельщиков придало игрокам смелости. Любо-дорого было смотреть, как азартно они играют и как темпераментно реагируют на игру зрители. Во всем этом не было ничего демонстративного, ничего враждебного. Люди целиком отдались спортивному увлечению.

Мне кажется, никто из игроков не обратил внимания, что белые столпились около универмага и со страхом смотрят на нас. Наверняка никто не заметил, что матери увели с площади детей.

И вот на площади друг против друга оказались две группы: на спортплощадке мы, черные, а на почтительном расстоянии от нас перепуганная толпа белых.

Я был рад, что белые сгрудились на другом конце площади, и надеялся, что они не сдвинутся с места, пока полиция не заберет нас, чтобы отправить в тюрьму.

Может быть, все так бы и произошло, если бы полицейские приехали сразу. Но время шло, а их все не было. Я уже стал нервничать, куда же они запропастились?

В таком оживленном месте не может не быть полицейских агентов, и они давно уже должны были вызвать подкрепление.

Тут от толпы белых отделилось несколько молодых людей и направилось в нашу сторону. Они остановились в нескольких шагах и молча стояли и смотрели на нас.

Мне это не понравилось. Уж слишком близко они расположились. Я забеспокоился еще больше, когда увидел, что к ним направляется еще группа молодежи. И вскоре они уже окружили нас со всех сторон.

Здесь меня осенила страшная догадка: «А не умышленно ли отсутствует полиция?» Я знал, что студенты университета Стелленбос являются опорой апартеида. Они приняли недавно манифест, призывающий белую молодежь к борьбе против «негризации страны». Заправляет ими профессор Фервурд.

«Если власти ленивы или слишком трусливы, чтобы поставить черных на место, — гласил манифест, — то мы, молодежь, должны сделать это вместо них». И уже во многих городах белые студенты проводили акции в ответ на демонстрации черных.

Хоть бы скорей за нами приехала полиция, думал я. Пока никто из них или из наших не затеял ссоры.

А белые все подходили. У меня исчезло всякое сомнение, я понял, что полиция отсутствует намеренно. Она давно уже должна была быть здесь.

Обливаясь потом, я бессмысленно метался по полю между игроками.

Около универмага остались только женщины да несколько стариков. Остальные белые обступили нас плотной толпой.

Наши игроки тоже заметили это, и я увидел, что они с тревогой и страхом поглядывают на меня. Я попытался им ободряюще улыбнуться и подал знак продолжать игру. И тут вдруг мы услышали крики. На углу спортплощадки, где стояла группа белых ребят, подошедших первыми, началось какое-то движение, белые и черные перемешались. Один из них упал, и вслед за этим раздался вопль женщины.

Я бросился туда и увидел, как черный парень в джинсах и лиловой рубашке схватил белую девушку и стал срывать с нее юбку. Этот парень мне был незнаком. Я никогда его раньше не видел. Другой черный подскочил к нему и сбил ударом кулака. Оба упали, увлекая за собой девушку.

— Перестаньте! Прекратите драку! — кричал я не своим голосом.

Задыхаясь, я попросил какую-то женщину дать девушке, которая осталась в блузке и трусиках, пальто, а сам кинулся разнимать дерущихся.

К своему ужасу, я увидел, что черный, который ударил хулигана в лиловой рубашке, был моим братом Томом.

— Том, Том, во имя неба, что ты здесь делаешь? — кричал я испуганно. — Сейчас же прекрати! Встань! Том, встань!

Оба вскочили. Парень в лиловой рубашке был молодым и ловким. Он вырвался из рук Тома и толкнул его. Том упал на девушку, которая плакала, стоя на коленях.

Несколько белых ринулись к Тому. Наши ребята стали защищать его. И тут появились полицейские. Они выстрелили в воздух, и толпа кинулась врассыпную. Я упал и видел только ноги бегущих. Кто-то сильно ударил меня по спине. Когда я поднялся, белые, напавшие на Тома, стояли неподалеку, а Том лежал рядом с девушкой, которая пыталась встать на ноги. Полицейские, увидев, что она полураздета, подали ей порванную юбку.

Я попытался объяснить, что произошло. Ко мне присоединились два наших парня из Комитета обеспечения порядка. Но полицейские принялись избивать нас дубинками, а Тома в бешенстве пинать ногами.

— Нет! — закричал я в диком страхе. — Он этого не делал! То был другой! А этот пытался его задержать.

Меня ударили по голове, и я повалился навзничь. В глазах потемнело от боли. Я пытался подняться, но не смог: на меня упал сбитый с ног один из членов комитета.

Том судорожно старался защитить руками голову. Девушку уже подняли, какая-то женщина укутала ее в свое пальто. Я встал и снова закричал:

— Это не он сделал! То был совсем другой парень. Мы не знаем его, он не имеет к нам никакого отношения. А это мой брат. Он вступился за девушку!

Но полицейские ничего не хотели слушать. Тогда я обратился к толпе:

— Пожалуйста, помогите… Подтвердите, что это сделал не он. Вы ведь видели, другой парень напал на девушку. Он был в лиловой рубашке.

Никто мне не ответил. Я искал кругом, но парень в лиловой рубашке исчез. Я бросился к девушке и стал умолять ее:

— Скажите хоть вы! Ну, пожалуйста. Ведь вы же видели, это был совсем другой… Подтвердите, я умоляю вас!

Женщина, давшая девушке пальто, с криком оттолкнула меня и заслонила девушку. Том лежал на земле, скрючившись и охватив руками голову, и стонал.

Я умолял белых, стоявших вокруг, объяснить полиции, что произошло недоразумение. Но они с каменными лицами молча смотрели, как полицейские, словно тряпичную куклу, пинали Тома ногами.

Я подумал, что, может быть, когда полиция открыла огонь, толпа смешалась и эти белые действительно ничего не видели и убеждены, что Том набросился на девушку. Два члена Комитета обеспечения порядка, видимо, тоже думали, что он виновен. Я слышал, как они говорили полицейским, что «этот человек» — то есть Том, — не участник демонстрации и что АНК не несет ответственности за его поведение.

Я стал объяснять им, как было дело, но тут полицейские подняли Тома и поволокли. Голова его была в крови, лицо распухло до неузнаваемости. Стоять он не мог. Полицейским пришлось его поддерживать. Я метался от одной группы белых к другой и кричал:

— Кто видел, как все было? Пожалуйста, помогите! Умоляю, скажите. Этот человек невиновен. Он пытался защитить девушку!

Меня схватил за руки полицейский и потащил к огромному грузовику, стоявшему неподалеку под деревом. В него заталкивали всех игроков. Тома швырнули в небольшой автобус, который стоял в стороне. Я умолял полицейского, державшего меня, разрешить поговорить с Томом.

— Он не виноват, — твердил я. — Напал на девушку другой человек. Он был одет в джинсы и лиловую рубашку.

Полицейский, здоровенный дюжий блондин, упорно молчал.

— Я же все видел, — торопливо повторял я. — Я был рядом. Там было много белых. Пожалуйста, допросите их. Поторопитесь, пока народ не разошелся. Спросите их, как был одет парень, напавший на девушку. Спросите… Они подтвердят, что это был молодой парень в лиловой рубашке. Ну посмотрите же, этот, которого вы арестовали, одет в темно-серый костюм. Вы ошиблись. Пожалуйста, допросите, допросите людей, пока еще не поздно. Потом искать свидетелей трудней. А сейчас они здесь… Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

Мы подошли к грузовику, и полицейский закинул меня в машину, как мешок, Я пытался убедить других полицейских, которые заталкивали наших ребят в кузов, поговорить с офицером. Но никто меня не слушал. Набив кузов до отказа, полицейские захлопнули задний борт, и в сопровождении двух конвоиров с автоматами грузовик тронулся.

Нас всех посадили в одну камеру. Сюда же попали несколько зрителей, молодых парней в спортивных свитерах. Их по ошибке тоже приняли за участников демонстрации. Остальных зрителей полицейские разогнали дубинками.

Камера была рассчитана на двенадцать человек. А нас было тридцать два. Только несколько человек могли лежать, остальные сидели на корточках, прижавшись друг к другу. С четырех сторон нас окружали серые бетонные стены. На одной из них под потолком светлело небольшое, забранное решеткой окно. На полу вдоль стены был постелен тонкий слой соломы.

Мы лежали по очереди, то одни, то другие. Спали сидя, упершись друг в друга спинами. Но самое страшное было то, что нам не хватало воздуха, и в первые дни мы задыхались от духоты. Потом привыкли. При аресте полицейские так избили девятнадцать человек, что у них были открытые раны. Но никакой медицинской помощи они не получали.

В камере нас обыскали два надзирателя, здоровенных грубых парня. Все, что было у нас мало-мальски ценного, перекочевало в их карманы. На мои просьбы прислать врача или хотя бы фельдшера они не обращали никакого внимания.

Ночью, когда большинство ребят спало, Као сказал мне шепотом:

— Мне очень хотелось бы чем-то помочь вашему брату Тому.

Черный, как вакса, Као был милым, добрым парнем. Он работал вместе с Томом в нашей мастерской и хорошо знал брата. Мне кажется, Као был одним из немногих, кто прекрасно ладил с Томом. Я часто видел, как, сидя за гончарным кругом, они оживленно болтали, и Том улыбался. А это с ним случалось редко. Као, как и Том, тоже был хорошим гончаром. Они вместе придумывали новые составы глины и формы изделий и часами с увлечением обсуждали их. Као как-то сказал мне, что, разговаривая с ним, Том никогда не заикается.

Как только мы попали в тюрьму, я все время пытался помочь Тому. Я знал, что он погибнет, если мне не удастся что-то сделать для его спасения. Белые приходили в бешенство, когда дело касалось их женщин.

Как страшные кошмары их преследовало видение, будто толпы черных нападают ночью на города, убивают мужчин, поджигают дома и непременно насилуют женщин.

Когда мне не удалось через надзирателей сообщить родителям о случившемся, я попросил разрешения поговорить с директором тюрьмы. Очень осторожно и деликатно я попытался растолковать надзирателю, что по конституции нам не запрещено общаться с внешним миром. В ответ надзиратель так ударил меня связкой ключей по лицу, что я потерял сознание и очутился в углу под окном с мокрой тряпкой на лбу. Ребята смастерили из своей одежды какое-то подобие подушки и подложили мне под голову.

На следующий день, когда надзиратель открыл дверь, чтобы передать нам паек — десять буханок хлеба на всех, — я увидел в коридоре человека в темном костюме с Библией в руках и догадался, что это тюремный священник. Я успел крикнуть ему, что я пастор и хочу с ним поговорить.

Он остановился и, как мне показалось, не очень дружелюбно посмотрел на меня. У него была типичная внешность бура: короткая шея, большая голова и маленькие светло-серые глазки. Он подошел поближе и спросил:

— В какой церкви вы служите?

— В церкви при колледже святого Эдварда.

Я торопливо рассказал ему, что произошло на спортплощадке. Он слушал с плохо скрываемым раздражением.

— Пожалуйста, узнайте у начальника тюрьмы, — умолял я его, — не здесь ли находится мой брат, и позвоните, пожалуйста, родителям. Я дам вам номер телефона.

— У вас есть дома телефон? — спросил он недоверчиво.

— Да, мой отец гончар. Мы живем в Софиатауне.

Я несколько раз повторил номер телефона, чтобы он не забыл, чем еще больше разозлил его.

— Нечего долбить одно и то же, — буркнул он, уходя.

Через четверть часа пришли две медсестры и перевязали раненых. Троих отправили в лазарет. Потом они принесли чай.

Все это придало нам мужества. А вскоре явился надзиратель и отвел меня к начальнику тюрьмы.

Начальник тюрьмы, отлично одетый господин с голубыми глазами и гладко зачесанными назад светлыми волосами, сидел за большим столом. Рядом с ним стоял священник. Мне пришлось еще раз повторить свою историю. Потом начальник сделал знак, чтобы меня увели.

Я был взволнован и рад. Хотя начальник тюрьмы ничего не обещал, но он не стал бы слушать меня, если бы мне не верил.

Потом в камеру снова явился надзиратель и отвел меня в комнату для свиданий. Посередине комната была перегорожена решетками, отделенными друг от друга не меньше чем на два метра. Мне разрешили сесть по одну сторону решетки, а с другой стороны в комнату вошел пастор Тревор вместе с моими родителями.

От радости я не смог сдержать слез.

— Тюремный священник был так добр, что позвонил нам, — начал папа. — А пастор Тревор добился свидания с тобой.

Пастор Тревор, высокий, сутулый человек с усталым лицом, ободряюще кивнул мне.

— Мы были очень обеспокоены, когда Том вчера не вернулся домой, — продолжал папа. — Расскажи, что с ним случилось. Священник сообщил так мало.

Как только я закончил рассказ, мама воскликнула:

— Свидетели! Мы должны найти свидетелей.

Папа кивнул.

— Прежде всего тех, кто был рядом с девушкой, кто видел, как на нее набросился парень в лиловой рубашке.

— Да-да! — закричал я обрадованно. — Я сделал все, чтобы убедить полицейских допросить свидетелей, но они меня не послушали.

— Времени у нас в обрез, — сказал папа. — Дела об изнасилованиях белых женщин рассматриваются без отлагательства, но я попрошу следователя отложить дело Тома. А мы тем временем поедем в Парктаун, попытаемся разыскать людей, которые все видели, и попросить их быть свидетелями.

— Поезжайте немедленно, — сказал я. — О нас не беспокойтесь, главное — спасти Тома. Вы уже знаете, где он находится?

— В этой же тюрьме, — ответил пастор Тревор. — Но к нему нас не пустили. Не будем терять времени. Я сейчас же отправлюсь к следователю и постараюсь добиться, чтобы дело пока не передавали в суд. И тоже попрошу своих белых друзей помочь найти в Парктауне свидетелей, ведь черным вход в Парктаун запрещен.

— Но там много черных слуг, — сказала мама. — Они все видят и слышат. Они вхожи в дома белых, правда, с черного хода, но это дела не меняет.

— Да, это прекрасная идея, — обрадовался пастор Тревор. — Если вам удастся таким путем что-нибудь разузнать, это очень поможет.

— Дочери Тегги Сики работают в Парктауне, — заметила мама. — Сын Питера Матсоло тоже. Он садовник. А дочь Харриет Стюарт работает в гостинице. Пойдем, Джон, за дело!

Они ушли. Я с волнением смотрел им вслед. У меня появилась надежда. Я был уверен, что они разыщут нужных нам свидетелей. Разыщут их во что бы то ни стало. Весь вопрос когда. Следователь мог не согласиться на отсрочку дела.

На другой день вечером медсестра принесла нам чай, раздала шоколад и печенье. Она объяснила, что это пожертвование благотворительного общества английских дам.

Мне удалось заговорить с этой медсестрой. Она оказалась более благожелательной, чем другие, и я попросил ее позвонить пастору Тревору и узнать, уговорил ли он следователя отсрочить дело Тома.

Но когда я начал рассказывать сестре все подробности событий на площади, надзиратель услышал наш разговор и приказал мне замолчать. И все же я успел рассказать сестре о Томе, когда она пришла за пустой посудой. Девушка взглянула на меня испуганно и спросила:

— Вы имеете в виду сильно избитого человека, который заикается? Он одет в серый костюм?

— Да-да. Это он. Вы знаете, в какой камере он сидит?

— Это ваш брат?

— Да! Передайте, пожалуйста, ему привет и скажите, что в тюрьму приходили родители и пастор Тревор. Скажите, что они делают для него все возможное. Пусть он не беспокоится. Произошло досадное недоразумение… Но все будет хорошо.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, — заколебалась девушка. — Он ведь в карцере. Там нет окон. И обычно туда никого не пускают. Я только видела, как его принесли. Я думала, что это ваш руководитель и поэтому его так избили.

Тут в камере появился надзиратель, и мы умолкли. Но, уходя, девушка кивнула мне, дав понять, что попытается исполнить мою просьбу.

Хорошо, если Том получит от нас весточку, думал я. Это его подбодрит. Но ведь прошло уже два дня, и до сих пор нет никаких известий ни от пастора Тревора, ни от родителей.

Вечером я услышал в коридоре голос медсестры. Она говорила надзирателю, что ей необходимо сменить повязку у меня на голове. На левом виске у меня действительно зияла глубокая рана от удара связкой ключей.

Надзиратель впустил сестру в камеру. Видно, ему было неприятно смотреть на мою рану — дело его рук.

— Мне удалось поговорить с вашим братом, — шепнула мне девушка.

— Как он себя чувствует? — спросил я нетерпеливо.

— Боюсь, что не очень хорошо. Он… он не может двигаться. Его, наверное, били по спине?

— Он парализован? — спросил я испуганно.

— Я думаю, что нет. Надеюсь, это пройдет. Я помогла ему чем можно. Но его хотят перевести в больницу. У него сильные боли. Я дала ему болеутоляющие таблетки. Если он будет принимать их через каждые три часа, ему станет легче.

— Вы сказали брату, что родители и пастор Тревор были здесь?

— Да. Он очень обрадовался. Он не может говорить, но он пожал мне руку.

— Не может говорить? — переспросил я пораженный.

В дверях вырос надзиратель, и сестра замолчала. Немного погодя он ушел, и она шепотом продолжала:

— Я сказала ему, чтобы он не терял мужества, что о нем беспокоятся, ему стараются помочь, но…

Сестра запнулась.

— Что? Что? — в страхе спрашивал я.

— Боюсь, что у меня для вас не очень хорошая новость.

— Ну, говорите уж…

— На пастора Тревора наложен домашний арест.

— О небо!

— Ему запрещено выходить из дому и принимать посетителей. Его задержали в Парктауне, когда он разыскивал свидетелей. Я разговаривала с одним из его помощников.

Надзиратель снова появился в дверях и закричал:

— О чем вы там шепчетесь?

На этот раз он не ушел, пока сестра не закончила перевязку. А потом выпроводил ее, не дав больше сказать ни слова.

— Что теперь будет? — спросил Као испуганно, когда надзиратель запер дверь. — Если даже ваши родители найдут свидетелей, которые видели парня в лиловой рубашке, как они свяжутся со следователем? И как сумеют поговорить с начальником тюрьмы? Черным вход повсюду запрещен.

— У папы с мамой есть друзья среди белых, — ответил я. — Надеюсь, мои родители уже знают, что пастор Тревор ничем не может нам помочь.

Вспыхнувшая было надежда снова померкла.

Это была страшная ночь, которой, казалось, не будет конца. Меня не покидала мысль о Томе, который лежит один в темноте, истерзанный болью и страхом. Хорошо еще, что сестра побывала у него, перевязала раны. Теперь он знает, что родители приходили в тюрьму.

Я никак не мог заснуть, хотя понимал, что среди ночи никаких известий от родителей не получу.

Рядом со мной сидел Као. В темноте я его не видел, но чувствовал, что он тоже не спит.

— Утром непременно будут новости, — шепнул он мне успокаивающе. — Вот посмотрите. Найдут свидетелей — и Тома выпустят.

Я не знал, сколько дней ведется следствие, когда дело разбирается в спешном порядке. Но почему-то полагал, что дня три. И хотя все время убеждал себя, что времени на следствие может отводиться больше, голову сверлила страшная мысль.

«Завтра третий день. Если завтра не найдут свидетелей, будет поздно».

Вдруг через щель в двери я заметил, что в коридоре зажегся свет.

— Это не за нами, — прошептал Као. — Сейчас ночь.

Раздалось бряцание ключей, и сердце у меня чуть не выскочило из груди. Потом возле нашей двери послышались шаги.

— Есть новости! — воскликнул я с радостной тревогой. — Тюремщики еще никогда не приходили к нам среди ночи. Это может значить одно — есть хорошая новость.

Дверь открылась, и свет фонаря осветил камеру.

— Да, за тобой, — сказал надзиратель, увидев, что я встал.

Я осторожно направился к выходу, перешагивая через спящих.

Яркий свет в коридоре ослепил меня, и я не сразу заметил, что надзиратель был не один. Вглядевшись в его большеголового спутника, я узнал тюремного священника.

— Вы принесли мне хорошую новость? — спросил я возбужденно.

— Вы можете повидаться с братом, — сказал священник холодно. — Насколько я мог понять, он спрашивал о вас. У него распухло лицо, и он не может внятно говорить.

— О, благодарю вас! Благодарю вас! — твердил я, не помня себя от счастья. — Я так рад. С ним все в порядке?

— Успокойтесь, возьмите себя в руки, — сказал священник.

— Я всю ночь не спал, волновался. Как дела у Тома? Его освободят?

Священник промолчал, Он сделал знак следовать за ним и направился по коридору, не говоря мне ни слова. Он выглядел мрачным и встревоженным. Но я не обращал на это внимания. Ведь я увижу Тома!

Сопровождаемые надзирателем, мы миновали три коридора, спустились по каменной винтовой лестнице, прошли еще один коридор и остановились у маленькой дверцы, которая так глубоко пряталась в толстых стенах, что, отпирая ее, надзиратель исчезал в нише.

Низкая железная дверь — войти в нее не сгибаясь было невозможно — медленно открылась. Надзиратель кивком головы разрешил мне переступить порог камеры.

— Десять минут, — буркнул он.

— Нет-нет! — резко возразил священник. Он взял надзирателя под руку, отвел в сторону и что-то принялся объяснять шепотом.

Я не стал ждать и шагнул в камеру. При свете, проникавшем из коридора, я увидел, как она мала — чуть побольше четырех квадратных метров. Потолок был выше двери всего на несколько сантиметров. Встать во весь рост в этом бетонном мешке было невозможно.

Я тщетно вглядывался в полумрак. Вошел надзиратель и поставил фонарь в углубление в стене, направив свет вниз. И тут я увидел Тома. Он лежал на полу. Его лицо было изуродовано до неузнаваемости. Обе руки перевязаны, шея страшно распухла, одна нога неестественно вывернута, на другой в разрезе брючины виднелась наложенная шина.

— Том! Том!.. — позвал я его, опускаясь на колени.

Распухшие веки задергались. Я передвинул фонарь, чтобы свет не падал ему в лицо. И тогда он попытался открыть глаза. Веки приподнялись и тут же опустились. Потом очень медленно он приоткрыл их чуть больше. Я увидел глаза, глаза Тома.

Обезображенное побоями лицо Тома можно было узнать только по глазам.

Они были красными и лихорадочно блестели. Однажды у него так же блестели глаза, когда он тяжело болел: лежал с высокой температурой и никого не узнавал.

— Том! — позвал я тихонько, взяв его за распухшую руку. — Я так рад, что меня пустили к тебе.

Том смотрел на меня испуганным взглядом.

— Это я, Давид. Ты узнал меня, Том? Я тоже сижу здесь с нашими ребятами, в камере неподалеку отсюда. Мне разрешили навестить тебя. Тебе больно? Сестра сказала, что дала тебе таблетки.

Лицо Тома было неподвижно. Реагировали только глаза. Он смотрел на меня беспомощным взглядом.

— У меня для тебя есть хорошие новости, — торопливо говорил я, склонившись к его лицу. — Тебе уже, наверное, говорили. Был у тебя кто-нибудь? Мама и папа не теряли времени даром, они сделали все, чтобы доказать твою невиновность. Тебя скоро освободят, и мама вылечит тебя. Мы все будем рядом с тобой.

Том, пытаясь что-то сказать, с трудом приоткрыл рот. Распухшие губы треснули, и на них показались капли крови.

Он дышал с трудом. При каждом вздохе в горле что-то клокотало. А когда он попробовал поднять голову, дыхание совсем прекратилось.

— Нет-нет, лежи, Том. Я и так все услышу. Что ты хотел сказать?

Его губы снова дрогнули. Дыхание стало неровным, голова затряслась. Потом начали дрожать руки. И вот уже все тело била дрожь, из растрескавшихся губ сочилась кровь.

Внезапно, полный смятения, я понял, что Том силится что-то сказать, но не может разжать губы. Так с ним бывало и раньше, когда он волновался, или сердился, или был чем-то напуган.

— О Том… не говори. Не надо волноваться. Я побуду здесь с тобой.

Но он судорожно пытался что-то сказать. Лицо его покрылось капельками пота. Распухшими пальцами он вцепился мне в руку.

— Перестань, Том, не надо! — повторял я. — Давай я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай «да» или «нет», и я пойму, о чем ты хочешь сказать. О том, как здесь с тобой обращаются?

Он отрицательно покачал головой.

— О том, что случилось в Парктауне?

Его дыхание участилось.

— Произошла ошибка, Том. Я думаю, что власти уже знают об этом и скоро отпустят тебя домой. Видишь, мне уже разрешили повидаться с тобой. Это хороший признак. Ведь в карцере навещать никого не разрешается. А я здесь.

Том опять покачал головой.

— Ты хочешь говорить о другом? О папе, о маме?

Он стал дышать спокойней.

— Они были здесь. Ведь ты знаешь об этом от медсестры. Их привел сюда пастор Тревор. Из тюрьмы они сразу же пошли искать людей, которые видели, что не ты, а парень в лиловой рубашке набросился на девушку.

Он опять начал волноваться. Руки у него задрожали, по лицу потекли струйки пота.

— Ты хочешь сказать мне о чем-то другом? — спросил я его беспомощно. — Возьми меня за руку, если это так.

Том слабо пожал мне руку.

«Что? — думал я в отчаянии. — Что он хочет сказать?»

Торопливо я задавал ему вопрос за вопросом. Всякий раз, когда речь шла о нашей семье, доме, соседях, Том становился спокойней. Но стоило мне углубиться в подробности, как он снова начинал стонать и задыхаться, пытаясь что-то выговорить.

Вдруг я понял, что он плачет. То, что я поначалу принял за капли пота, были слезы, струившиеся по его щекам. Я вытер их. Беспомощный, неподвижный, он плакал с закрытыми глазами. О, этой картины мне не забыть до конца своих дней! Том лежал на полу маленькой мрачной камеры и изо всех сил пытался заговорить. Но как он ни старался, губы его не разжимались, и он плакал от бессилия.

Чтобы успокоить Тома, я задавал пустяковые вопросы, надеясь отвлечь его. Но не знаю, слушал ли он меня.

Вдруг дверь отворилась, вошел священник и тихо сказал:

— Время истекло… Конечно, вам следовало бы уйти. Но, учитывая, что вы пастор, можете остаться при нем.

Я не понял, что имел в виду стоявший в дверном проеме священник. Он был взволнован еще больше, чем когда пришел за мной в камеру. Догадавшись, что я его не понимаю, священник показал на дверь и произнес приглушенно:

— Они уже идут.

Я встал и недоуменно спросил: кто идет? Но когда увидел, что пастор не в силах ответить, весь похолодел. Я подошел к нему так близко, что он отпрянул, и мы оба, наклонив головы, остановились в дверях.

— Кто? — повторил я в смертельном испуге. — Кто идет?

— Вы хорошо знаете, что я имею в виду, — ответил он, отступая в коридор.

И тут я увидел их. В конце длинного полутемного коридора появились шесть человек. Впереди шел надзиратель, за ним двое с носилками, потом полицейский в форме, начальник тюрьмы с папкой в руках и рядом с ним еще какой-то господин.

Как потом оказалось, это был тюремный доктор. Застыв от ужаса, я смотрел, как они приближались.

— Что это значит? — закричал я.

— Будьте мужественны, — произнес священник, отводя взгляд в сторону.

— Но мы ждем решения об освобождения Тома! Родители ищут свидетелей, которые видели, как все произошло. Том не виноват. То был другой!

— Боюсь, что ваши надежды напрасны.

— Том не делал этого! — кричал я. — Виновен совсем другой. Я сам все видел! И вокруг люди — тоже. Но толпа уже смешалась, когда подъехала полиция…

Я бросился к начальнику тюрьмы.

— Не делайте этого! — умолял я его. — Произошла ошибка, мой брат не виновен.

Полицейский схватил меня за руку, оглянулся по сторонам и зло спросил:

— А этот что тут делает? Как он попал сюда? — обратился полицейский к остальным. — Эй, ты! — крикнул он надзирателю.

Но тюремный священник вышел вперед и волнуясь сказал:

— Это брат приговоренного. Он пастор. Ему разрешили в последние минуты быть с братом.

— Том не нападал на девушку! — крикнул я начальнику тюрьмы. — Он бросился на ее обидчика. Хотел задержать его, чтобы отдать в руки правосудия. Началась драка, они упали, тут подбежали другие, и уже ничего нельзя было разобрать.

— Прочь с дороги! — ответил начальник тюрьмы.

— Пожалуйста, не делайте этого! Подождите немного! Родители ищут свидетелей, которые подтвердят, что напал не Том, а другой парень, в лиловой рубашке.

— Боюсь, что показания этих свидетелей не будут приняты во внимание, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Всегда можно найти сострадательных, не очень благоразумных людей, готовых из кожи вылезти вон, чтобы дать показания в пользу приговоренного к повешению.

— Нет, я имею в виду настоящих свидетелей!

— Они всегда себя так называют.

— Это будут люда, которые действительно видели, что произошло! Кто стоял рядам! Как я! Полиция разогнала толпу, и теперь свидетелей найти трудно. Я просил полицию сразу же…

— И вы еще смеете что-то просить у полиции! — со злостью крикнул начальник. — Черным ничего не стоит оговорить полицейских, лишь бы спасти соплеменника.

— Нет, мы ищем белых свидетелей. Ведь вокруг спортплощадки стояли белые. И они видели, что это был не Том, а парень намного моложе его, в лиловой рубашке!

— К моему глубокому сожалению, в нашей стране до сих пор есть белые, готовые выразить свое сочувствие кому угодно. Вы зря рассчитываете на помилование для этого красного отродья.

— Помилование? — спросил я ошеломленно. — Нет, я не прошу помилования. Я надеюсь только на справедливое разбирательство. Люди окажут, что они видели.

Начальник резко оборвал меня:

— Имеются документы следствия, в том числе показания пяти сотрудников полиции, честность которых не вызывает сомнения. Они засвидетельствовали, что полураздетая белая девушка кричала и вырывалась из рук этого человека. — И он показал на камеру Тома. — Нет, не прерывайте меня. Пять, не два и не три, пять полицейских дают одинаковые показания. Вы можете говорить что угодно, утверждать, что какие-то мифические свидетели видели совсем иное. Но как для меня, так и для судьи показания пяти честных полицейских значат куда больше, чем показания заинтересованного лица, к тому же африканца.

— Честность сотрудников полиции никто не ставит под сомнение, но они опоздали и не видели, как было дело!

— Уйдите с дороги!

— Пастор Тревор начал поиски настоящих свидетелей, но его посадили под домашний арест.

— Что вы болтаете? — прохрипел начальник, побагровев от злости. — Прочь с дороги! Ваши претензии неуместны. Вы сами арестованы, и только по доброте своей я разрешил вам прийти к брату.

Он оттолкнул меня и прошел мимо вместе с доктором. Двое тюремщиков, опустив носилки на пол возле камеры Тома, вошли в камеру. За ними следовал полицейский. Надзиратель остался со мной в коридоре. Немного погодя тюремщики выволокли Тома. Один держал его за плечи, другой за ноги. Том вырывался, его ноги и руки конвульсивно дергались, он дико озирался по сторонам.

Но его силой уложили на носилки, надзиратель уперся ему рукой в грудь, а двое тюремщиков принялись привязывать к носилкам. Одним ремнем стянули грудь, вторым — ноги. Том был так беспомощен, что им удалось это сделать почти без труда.

«Боже, чем мне помочь брату? Что сказать ему?» Меня терзала мысль, что я останусь жить, а он сейчас погибнет. Если ему сказать: «Ты должен быть спокоен», — это прозвучит так, будто я заодно с палачами. Словно я, как и они, хочу, чтобы он тихо и покорно принял смерть.

— О Том… Том…

Я упал на колени, в отчаянии схватил его за руки. Меня заставили встать. Потом они подхватили носилки, а я пошел рядом, держа Тома за руку, и говорил, говорил, громко и страстно.

— Мы никогда не забудем, что ты сделал. Ты пошел в Парктаун, потому что ты честный человек и верный друг, потому что ты не терпишь предательства. Ты увидел провокатора и вцепился ему в горло. Ты сделал то, что тебе подсказали сердце и совесть человека, с детских лет познавшего муки одиночества, которых мы не понимали. Я все скажу им, Том. Всем, кого увижу, расскажу о тебе и о том, что ты сделал.

И вот я уже не говорил, а пел:

— Ты с нами. Мы всегда будем любить тебя и почитать. Ты старший сын в семье, ты — ее гордость. Ты опора мамы. Ты любимец и советчик папы. Для нас — твоих братьев и сестер — ты навсегда останешься старшим братом, достойным примера и подражания. На всех улицах Софиатауна живут наши дяди и тети, их сыновья и дочери. Ты знаешь их улыбку, улыбку людей из племени пондо — открытую, сердечную. Так улыбается наша мама. Представь себе лицо мамы Пондо. Вот она говорит: пондо — это поток, несущийся с гор, пондо — это камни на дне реки, пондо — это ветер, веющий над землей, пондо — это земля, над которой проносится ветер. Ветер умчится, земля останется.

Я пел приглушенным, прерывающимся голосом, как пела мама, когда мы были больны или чем-то сильно испуганы.

— Ты не одинок, говорит мама Пондо. Твое и мое мужество — это мужество всех. Твое и мое горе — это горе всех. Наш дом просторный и светлый, он полон солнца. О да, мама Пондо любит солнце! Как весело поет она, когда дом озарен солнцем! И как грустит, когда вдет дождь. Она печально смотрит на серые ручейки вокруг дома. В такие минуты ее лучше не трогать. Наш дом всегда полон детей. Кто в силах вынести их шум и гам? «О, бедная моя головушка! — жалуется мама Пондо. — Чем провинилась я, за что несу тяжкий крест? Вот стоит большой стол. На нем лежит хлеб. Руки тянутся за хлебом. Это прекрасно, ведь хлеб соединяет людей. Земля живет. Покрытая зелеными всходами земля дарит людям счастье». Взгляни, вон на холме стоит мама Пондо, и платье ее развевается на ветру. Смотри, смотри, она подняла руки! Она поет. Ее голос звенит над холмами. Ты видишь ее и говоришь: «Это мама Пондо. Она мое сердце, моя сила, она — деревья и горы». Она всегда с нами. Мама знает прошлое нашего народа. Собрав нас, своих детей, она начинает рассказ словами: «Это было давным-давно…» И далекое прошлое выплывает словно из тумана. Но вот, будто луч света, в дом входит папа. Это наша семья, это наш дом. Как светло и просторно вокруг… Вот дорога, говорит мама Пондо, которая соединяет вчера, сегодня и завтра в единое прекрасное целое.

Том слушал и постепенно успокаивался. Его руки больше не дрожали. Это не я, а мама помогла ему побороть страх. Том, как и я, черпал силы в мыслях о маме. Эти мысли вселяли в него мужество.

В конце коридора надзиратель забежал вперед и открыл дверь слева. Мы вошли в длинный сводчатый подвал с бетонными стенами без окон. Вдоль стен стояли скамьи, из круглых отверстий в потолке падал свет, делая помещение похожим на бункер. В стене напротив входа чернела железная дверь.

На скамье, между полицейскими, сидели двое черных арестантов. Один очень молодой, другой — старик. Оба в наручниках, на рту — повязки. От наручников к запястьям полицейских протянулись цепи. У молодого на виске зияла кровоточащая рана.

Тюремщики опустили носилки с Томом на пол и сели на скамейку рядом с полицейскими. Немного погодя открылась железная дверь и высокий бледный человек увел старшего арестанта. Минут через десять дверь вновь открылась, пришел черед молодого. Он отчаянно сопротивлялся, но его тащили силой.

В подвале наступила мертвая тишина. Я разглядывал голые бетонные стены, сводчатый потолок с проемами, откуда исходил свет, и скамьи у стен.

Полицейский, охранявший Тома, сидел неподвижно, не спуская с меня глаз. Вдруг он спросил, указывая на Тома:

— Правда, что он не виноват? Или вы выгораживаете его, как всегда выгораживают друг друга черные?

— Нет, он действительно невиновен, — ответил я глухо. Но вопрос пробудил во мне надежду. Я встал и нерешительно двинулся к полицейскому, желая пояснить. Он тут же вскочил, выхватил пистолет и закричал:

— Назад!

Я испуганно замер на месте.

— Назад! — повторил он нервно.

— Я не собирался делать ничего дурного, — пролепетал я. — Мне только хотелось… Почему вы спросили, виноват ли он? Может быть, еще?..

— Нет.

— Вы уверены, что…

— Оставь меня в покое, — отрезал он.

Тут я услышал, что Том стонет.

— Давид, — позвал он.

Он заговорил! Я быстро склонился над ним.

— Да, Том! — произнес я радостно.

Медленно, с трудом, так что пот выступил у него на лбу, Том спросил:

— Как… как… мама?

— Хорошо! Хорошо, Том! Не беспокойся о ней. Ты же знаешь, никто не осмелится причинить зло маме Пондо.

Он улыбнулся. Я до сих пор благодарен ему за эту улыбку. Он думал о маме и улыбался. Даже здесь, в камере смертников, мысль о маме вызвала на его изуродованном лице улыбку.

— А папа? — прошептал он.

— И папа тоже. Он вместе с мамой. Ты же знаешь, он всегда с ней рядом.

— Давид…

— Да, Том.

— Я рад, что ты здесь.

— Нет, Том, это я рад! Я горжусь, что ты мой брат, храбрый, мужественный и честный… Я счастлив, что могу сказать тебе то, в чем давно должен был признаться.

Слезы высохли у меня на глазах. Я поцеловал распухшее лицо брата, в чертах которого я вдруг увидел черты мамы, папы и всех тех людей, чья жизнь была тесно связана с нашей, настолько тесно, что казалась одной жизнью, которую безжалостный палач собирался сейчас отнять.

— Второй станок… — прохрипел Том, с трудом дыша. — Скажи папе, что там приводной ремень не в порядке… а не ось. Ось исправна, я проверил… Надо новый ремень…

— Да-да, скажу… — ответил я.

Я держал Тома за руки и чувствовал, что он совсем успокоился.

— Я часто спорил с вами, доказывал свою правоту. Ты знаешь… — опять заговорил он. — А вы, наверное, думали: он любит настаивать на своем, лучше согласиться, иначе затеет ссору…

Вдруг улыбка застыла у него на губах. Лицо покрылось каплями пота. Он посмотрел на железную дверь, на полицейского, сидевшего рядом на скамье, потом повернулся ко мне, пытаясь что-то сказать, но не смог произнести ни звука. Стиснутые губы его судорожно дрожали, он тяжело дышал.

Глазами, полными страха, Том уставился на железную дверь. Я говорил ему что-то, стараясь его отвлечь, но это больше не помогало.

Железная дверь со скрипом открылась, и на пороге показался высокий бледный человек.

Тюремщик и полицейский встали.

— Том!.. О Том!..

Тюремщики подняли носилки и направились к помещению, где приводились в исполнение приговоры. Я шел рядом и держал Тома за руки. Мы вошли в большую полутемную комнату. Посередине под лампой без абажура белел люк, сколоченный из неоструганных досок. А сверху, из темноты, к люку свисала петля. В комнате уже находились какие-то люди. Наверное, это были начальник тюрьмы, доктор и священник. Я не смотрел на них. Когда тюремщики стали развязывать ремни, я припал к Тому. Мне сказали, чтобы я убирался.

Но я поднял его разбитую голову и прижался к ней лицом. На какое-то мгновение мне показалось, что мы остались одни.

— Прощай, Том, — шептал я сдавленным голосом. — Прощай, мой старший брат! Да благословит тебя бог!

Меня силой оторвали от Тома. Тюремщики стащили его с носилок и поволокли к люку. Бледный человек разрезал бинты на шее Тома и надел ему на голову черный колпак. Потом они подняли его на ноги. Тело брата было таким безжизненным, что я подумал, уж не мертв ли он. Но когда они поставили его прямо под петлей, поддерживая с боков, Том внезапно задрожал. Руки судорожно пытались за что-нибудь схватиться. Он уцепился за тюремщиков и закричал:

— Помогите!..

Когда высокий бледный человек стал накидывать ему на шею петлю, Том дернулся, пытаясь отвести голову в черном колпаке как можно дальше. Он старался подняться на носках, но из-за сломанной ноги бессильно оседал.

Наконец палач нажал на рычаг, тюремщики отпрянули в сторону, и люк под ногами Тома провалился. Он рухнул вниз почти по бедра и повис, потом несколько раз судорожно дернулся и затих.

Я закрыл глаза и молился. Молился, собрав все силы. За Тома. За маму и папу. Молился, чтобы ненависть не захлестнула меня.

Пока я жив, я никогда не забуду эту картину: изуродованное, парализованное тело Тома, качающееся над открытым люком. Черный колпак на голове делал его похожим на лесного разбойника. Он казался страшным, неведомым существом, почти привидением.

Свидетели казни стояли не шелохнувшись. Наверное, выжидали положенное время, чтобы удостовериться, что осужденный мертв.

Потом тюремщики подхватили тело под мышки и вытащили его из люка. Высокий бледный человек снял петлю и черный колпак. Тюремщики положили труп на большой каменный стол в углу помещения. И только тут я заметил, что там уже лежали два трупа. Подошел доктор, приложил ухо к груди Тома, пощупал пульс, записал что-го в папку, которую держал в руках, и ушел.

Том остался лежать на столе с запрокинутой головой, подбородком вверх. Я видел его курчавые черные волосы, темно-серый костюм, обычно так хорошо отглаженный, а сейчас измятый и грязный.

— Если желаете, можете закрыть ему глаза, — услышал я тихий шепот.

Оглянувшись, я увидел рядом с собой тюремного пастора. Я подошел к столу, закрыл Тому глаза и опустит задранную вверх голову. Неподвижное тело сразу приобрело величавость, вызывая скорбь и желание поклониться. Каким торжественным, спокойным он казался! Лицо на выражало ни страха, ни боли. На нем не осталось следов пережитых мучений. Смерть сделала Тома таким, каким он был всегда — собранным и благородным. Это было удивительно. Они не смогли его победить. Насилие не сломило его. Почтительно, с глубоким волнением смотрел я на брата, лежавшего на каменном столе, и ощущал его величие.

Все происшедшее словно не имело значения. Не надо было думать о случившемся. Ничего этого не было…

— Вам пора уходить, — сказал священник.

Я повернулся и увидел, что все остальные уже ушли, только надзиратель ждал нас у двери. Выходя из подвала, я поблагодарил пастора за то, что он дал мне возможность присутствовать при кончине брата. Он не ответил. Но в конце коридора остановился и взволнованно проговорил:

— Я хотел, чтобы они подождали. Это не означает, что я поверил в ваш рассказ о парне в лиловой рубашке. Однако не следовало торопиться, надо было прежде произвести расследование. Но газеты раструбили, что в Парктауне, на площади у торгового центра, черный пытался изнасиловать белую девушку. Это вызвало волнения по всей стране. В шести местах белая молодежь линчевала черных: в Стелленбосе белые устроили демонстрацию, требуя немедленной казни преступника. И все же это не причина, чтобы казнить человека без расследования. Я так и сказал, но меня не захотели слушать. А впрочем, вы сами напрашиваетесь на это. Ваши руководители вселяют в вас несбыточные надежды.

Он умолк, как мне показалось, не договорив чего-то, повернулся и ушел.

Надзиратель отвел меня обратно в камеру. Сидя на корточках и опираясь друг о друга спинами, заключенные спали, все, кроме Као.

— Зачем тебя вызывали? — спросил он шепотом с надеждой в голосе. — Тебя так долго не было.

Как странно казалось вновь очутиться здесь, среди своих товарищей.

Баскетбольный матч на площади, веселая подготовка к нему, поездка в автобусе, возбужденное перешептывание, когда мы сидели на полу автобуса между скамеек, даже появление полиции и арест — все представлялось мне видением из далекого прошлого, когда мы надеялись и верили друг в друга, когда у нас были заботы и желания, когда мы были счастливы.

— Том умер, — сказал я.

— Что? — воскликнул, задыхаясь, Као. — Умер в камере?

И тут он взорвался:

— Это они убили его! Полицейские до смерти забили его сапогами.

Когда я рассказал ему, как все было, он некоторое время молчал, дрожа всем телом. Потом взял меня за руку и крепко сжал ее. Мы долго сидели так в темной камере с серым пятном окна под потолком.

— О боже… — простонал он. — Как могут они так поступать? Почему они не подождали? Я уверен, что мама Пондо найдет свидетелей.