Это было здорово. Теперь, вспоминая те дни, я ясно вижу залитый солнцем зеленый холмистый край, где пела мама, где жили мы все вместе. В душе у нас не было ненависти, жажды мести, горечи. Были надежда и вера в счастье.

Всю ночь после митинга на улицах Софиатауна шумела веселая, оживленная толпа. На площадях разожгли костры. Я встретил Тома и Майкла, и мы вместе стали бродить от группы к группе. Пели около костров, танцевали, слушали рассказчиков.

На одной из площадей мы увидели доктора Иллово и молодых людей, бывших вместе с ним на трибуне. Их окружало плотное кольцо людей. Постояв немного с ними, мы двинулись дальше и встретили Билла Хормана. Он предложил отправиться в бар «Эйнхоорн», который разрешалось посещать черным вместе с белыми.

Бар оказался полнехонек. Пробираясь между танцующими, мы увидели негритянского поэта Джерома Конана. Он стоял у стойки и беседовал с двумя белыми девушками. Высокий, стройный, с маленькой головой и очень темной кожей. В нем текла кровь племени тутси. От тутси он унаследовал маленькую голову, аристократические манеры и высокомерный вид.

Джером дружески приветствовал Билла. А когда Билл представил нас, Джером спросил у Пьера, что он намерен делать в ЮАР.

— Смотреть, — ответил Пьер.

— А есть на что?

— Конечно.

— Нет, — резко возразил Джером. — Вы ошибаетесь. В ЮАР смотреть не на что, тот, кто сказал вам это, — консервативный буржуа. И вообще, люди, думающие, что здешние проблемы можно каким-либо образом разрешить, — консервативные буржуа.

— Нельсон Мандела тоже? — спросил, улыбаясь, Билл.

— Нельсон Мандела — консервативный аристократ! Это еще страшней. Морока, Иллово, Качалия и Лутули — консервативные буржуа. Они не ведают, что говорят, когда рассуждают об освобождении черных. Это комнатные собачки. Они выпрашивают лишний кусочек сахара и машут хвостиками. При приближении белого они прижимают уши и ждут, когда их погладят. А собака должна делать не это. Собака должна кусаться.

— У африканцев в этом баре хорошее настроение, — заметил Пьер. — Они улыбаются, веселятся. Вам это не нравится?

— Отнюдь нет.

— Мне нравится.

— А мне нет! — повторил Джером зло.

Вдруг он увидел кого-то в толпе, поднял руку и крикнул:

— Джессе! Джессе Тугела! Иди сюда.

Я обрадовался, увидев, что к нам подходит мой брат Джессе.

На нем был элегантный светло-серый костюм, в зубах гвоздика.

— Ха, — удивленно воскликнул он, увидев нас.

Он поцеловал девушек, стоявших вместе с Джеромом.

— Джессе, — обратился к нему Джером, — этот человек радуется тому, что у черных ЮАР оптимистическое настроение.

— А почему вас это радует? — спросил Джессе, серьезно и внимательно посмотрев на Пьера.

— Хорошо, если люди верят в свои силы.

— Они верят не в свои силы, а в рождественского Деда Мороза. Они думают, что стоит хорошенько попросить буров, и те, растрогавшись и расчувствовавшись, положат в ботинки черных свободу и много всяких сладостей.

— Вы совсем не верите в успех кампании неповиновения?

— Это мило, но это по-детски.

— А что вы предлагаете?

— Кусаться, — вмешался Джером. — Если твердо знаешь, что тебе не хотят дать требуемое, нечего терять время на просьбы.

— Вы предлагаете революцию?

— Сначала партизанская война, — ответил Джессе, — потом революция. ЮАР — единственная страна в Африке, где это может удасться.

— Почему?

— Потому, что черные здесь кое-что умеют. Они работают на приисках. Они знакомы с отбойными молотками. Они знают, как выводить машины из строя. Многие учились в школах, в некоторых городах черное население составляет по сто тысяч. Иными словами, есть возможность организовать людей и сохранить организацию в тайне. Кто завладеет Йоханнесбургом, тот обеспечит золотом и деньгами черное население всей Африки!

— Завладеет Йоханнесбургом? — удивленно спросил Пьер.

— А почему бы и нет?

— Вы хотите выгнать белых прочь?

— Африка должна принадлежать африканцам, — ответил Джером Конан.

Пьер на это сказал:

— Однажды в Дар-эс-Саламе я слышал, как черные говорили: «Мир принадлежит людям, а мы тоже люди». Это мне больше нравится.

— Но вы же заявляете, что Европа принадлежит европейцам, что надо положить конец все возрастающей иммиграции цветных. Если вы хотите, чтобы Европа была только для европейцев, почему бы нам не попытаться сохранить Африку для африканцев?

— Мне не по душе и те, кто утверждает, что в Европе должны жить только европейцы, — ответил Пьер.

Он повернулся к Джессе и спросил, не хочет ли и он выгнать из Африки европейцев, как Джером Конан.

— Они могут остаться, — ответил Джессе, — если станут уважать наши законы. И меня совсем не огорчит, если большинство белых будет изгнано или убито. Так же спокойно я отнесусь к неизбежной гибели немалого числа черных.

Джером Конан слушал его с горящими глазами.

— Ничто в мире не воспроизводит себя с такими минимальными затратами и такой неприличной скоростью, как человечество. И если людей немножко поубавить, остальным будет легче дышать. Так что это уже акт милосердия.

— О, ты очень здорово сказал! — воскликнул Джессе. — Почему бы тебе не написать стихотворение на эту тему?

— Одно уже есть, — ответил Джером.

К нам подошли еще несколько человек, спор разгорелся. Многие из собеседников, как белые, так и черные, высказывались за немедленное применение силы.

В бар вошел Ян ван Баарле. Он постоял, послушал, потом с мрачным видом заявил:

— Вы когда-нибудь задумывались, почему мы так уверенно судим о добре и зле? Для тех, кто верит в бога, все просто. Это он создал нас такими. А вот если в бога не веришь? Тогда как? Я неверующий еврей. Я придерживался научного мнения, согласно которому человек есть продукт развития материи на протяжении миллионов лет. Ученые утверждают, что в результате трения частиц во влажной среде возникло тепло, частицы начали соединяться и образовали первичную клетку. В этом примитивном процессе развития я не усматриваю руку божью. Я думаю, что мы, жители Земли, прозябаем в неведении где-то на краю вселенной, в затерянном уголке космоса. Мне кажется, что дела вселенной проходят вдали от нас и нас там в расчет не принимают. Я зол на то, что нам дано достаточно разума, чтобы все это осознать, и достаточно чувств, чтобы страдать от своей беспомощности. Но этим дела не изменишь. Тогда как же быть? Мы говорим: это хорошо, а вот это плохо. Но по какому праву мы судим о добре и зле? Что понимаем в этих вещах? Иногда я задаю себе вопрос, не слишком ли мы претенциозны? Мы не находим ничего особенного в том, что звери уничтожают друг друга, считая нормальным, когда в животном мире один пожирает другого. «Ведь это же звери», — говорим мы. А мы люди. Мы лучше! А так ли это? Кто знает?

Пьер спросил его, уж не полагает ли он, что один человек должен уничтожать другого.

— Не знаю, — ответил Ян ван Баарле. — Я сведущ в этом так же мало, как и все другие. Но я иногда спрашиваю себя, не оправдана ли идея человеконенавистничества? По-моему, разницы между человеком и леопардом не больше, чем между леопардом и дождевым червем. Почему же мы, исходя из голословного утверждения, что «мы лучше», беремся определять, что такое добро и что такое зло? Что делает наше мнение более компетентным, чем мнение леопарда?.. А с другой стороны, странно, что мы мечтаем о моральных ценностях. Не знаю, обладаем ли мы ими, да и вообще существуют ли они? Но мы хотим владеть ими. Похоже, что это нам нужно. Я спрашиваю себя, а леопарда тоже тревожат вопросы морали? Думаю, что нет. Я видел однажды, как леопард, сожрав молодую антилопу, безмятежно и сладко спал. Он был совершенно счастлив!

Потом Ян ван Баарле посмотрел на Пьера и спросил:

— Неужели вы в самом деле думаете, что черным удастся добиться своего без насилия?

— Да.

— Удивительно, что они пытаются мирным путем добиться справедливости, — тихо сказал Ян. — Самое унизительное для нас, белых, состоит в том, что мы силой порабощаем черных, а они без применения силы пытаются положить этому конец. Такое можно было бы еще ожидать от народа с высокой культурой, от людей, как говорят, умеющих подавлять свои инстинкты. А получается наоборот. Цивилизованный народ чинит насилие, грубость и несправедливость. А доброта, миролюбие и вежливость исходят от диких африканцев. Негры! Древнейший народ мира. Глядя на них, можно получить представление о человеческой расе. Настоящей. Такой, какой она была до того, как стала расой человеконенавистников.

Весь остальной вечер меня не покидало радостное убеждение, что в душе Ян ван Баарле тоже верит, что все будет хорошо. Он любит нас и убежден, как и Пьер, что добром мы выиграем борьбу.

В ту ночь я лег спать только часов в пять утра. Наверняка выпил в баре лишнюю рюмку, потому что помню, как стоял перед зеркалом и разговаривал сам с собой.

Мне стало немножко стыдно. Но я чувствовал себя счастливым, вспоминая, как прекрасно провел вечер и как хорошо всем нам было.

Из газет мы узнали, как прошли манифестации в других городах. В одном месте группа черных пыталась отправить телеграмму через окошко для белых; в другом африканцы вошли на вокзал через дверь для белых; в третьем они расположились в парке на скамейках, вместо того чтобы сесть, как это предусмотрено законом, на землю; в четвертом — заняли передние, а не задние места в автобусе.

Правительственные газеты помещали короткие, претенциозные заметки о демонстрациях. Они никогда не сообщали, сколько людей присутствовало на массовых митингах, и пытались представить демонстрации как уличные беспорядки.

Но английские газеты опять дали объективную информацию. Кроме того, мы получали исчерпывающие сведения из листовок, выпускаемых и распространяемых АНК. Поэтому мы знали, что кампания неповиновения проходит успешно. Она повсюду началась с митингов, на которых присутствовали тысячи людей. Помимо черных, в них принимали участие индийцы и белые. Кампания была общенациональной акцией и везде прошла спокойно и организованно.

Через несколько недель, по мере того как одна группа добровольцев сменяла другую, полиция уже не знала, что делать с задержанными. Вскоре участились случаи, когда полиция, едва завидев черных нарушителей, обращалась в бегство. Вызывал общее веселье передававшийся из уст в уста рассказ доктора Копко о том, как он с группой добровольцев три ночи подряд ходил в Дурбане по пятам за полицейскими, прежде чем они их арестовали.

«Тюрьмы ломятся от задержанных, — писали английские газеты. — Еще несколько недель, и бурам придется препровождать арестантов к португальцам в Анголу и Мозамбик, если только там имеются свободные камеры».

В одной из газет была помещена карикатура: белые гонят толпу черных, закованных в кандалы, из ЮАР в Мозамбик, а навстречу им идет толпа черных арестантов, которых португальские офицеры перегоняют через границу в ЮАР. Карикатура содержала недвусмысленный намек на события в ЮАР и Мозамбике. Несмотря на слишком скудные сообщения бурских газет, мы хорошо знали из английской печати и листовок АНК о восстаниях в соседних португальских колониях африканских сельскохозяйственных рабочих и о последовавшей за этим страшной расправе.

Вскоре мы услышали, что уже арестовано пять тысяч добровольцев. Правительство думало справиться с этой неожиданной напастью, запретив всякие сборища. Но Альберт Лутули очень ловко использовал этот запрет в Натале, предложив в массовом порядке нарушать его. Африканцы так и делали. Повсюду вдруг стали проводиться собрания, полиция была вынуждена задерживать еще больше людей, чем прежде. В один прекрасный день арестовали такую большую группу в Дурбане, что во время конвоирования остановилось все движение транспорта. Полиция оказалась бессильна. Толпы африканцев высыпали на улицу и не хотели расходиться. В конце концов пришлось вмешаться арестованному Альберту Лутули и его помощнику доктору Найкеру[31] и попросить людей разойтись по домам. Лишь таким образом удалось восстановить уличное движение.

Международная пресса публиковала пространные статьи. Различные газеты присылали своих корреспондентов, чтобы получить информацию прямо с места событий. Англиканский епископ в Йоханнесбурге Амброз Ривз и несколько белых членов академии выступили за отмену новых законов апартеида. ООН создала комиссию для изучения системы апартеида и обвинений в его адрес. Большой популярностью пользовалась переданная английской радиостанцией Би-би-си песня: «Ян ван Рибек украл у нас свободу».

В один из дней АНК передал сообщение, что кампания неповиновения получила такую широкую материальную поддержку среди черного населения ЮАР, что комитет уже смог нанять более ста тысячи платных сотрудников.

Все эти известия так взбудоражили нас, что мы забросили свои повседневные дела. На улицах Софиатауна день и ночь толпился народ. Невозможно было удержаться, чтобы не поговорить с друзьями и знакомыми. Остановишься на минутку, и не успеешь оглянуться, как наступает утро, а там, глядишь, и день пролетел.

Ко мне в колледж и церковь то и дело заходили поговорить люди. Мы беседовали и на занятиях в классе, и на репетициях хора. В барах было необыкновенно людно, на улицах случайные прохожие вступали друг с другом в непринужденный разговор.

Это было похоже на веселую ярмарку во время праздника.

После двухнедельной отсидки вернулась домой мама. Освободили и остальных, кроме Джеймса Дулы, которого приговорили к месячному заключению в тюрьму как руководителя группы.

Наш дом сразу наполнился гостями, и мама, как всегда, была душой общества. Она много рассказывала о том, как они провели эти две недели.

Однако наша радость омрачалась тем, что маме настолько понравилось, как мы справились с хозяйством в ее отсутствие, что стоило большого труда помешать ей снова отправиться в тюрьму с очередной группой добровольцев.

В августе в акции участвовал Майкл, а чуть позже Джимми. Майкл отсидел свои четырнадцать дней полностью, а Джимми и его друзей полиция скрепя сердце была вынуждена отослать домой. Все городские тюрьмы и семь загородных, которые спешно выстроили, были забиты до отказа. Мы ходили по улицам от тюрьмы к тюрьме и пели, а заключенные подтягивали нам. Полиция пыталась нас разогнать. Но как только они уходили, мы собирались вновь. Мы приносили заключенным столько передач, что тюремные приемные напоминали магазины. Измучилась и полиция, и тюремщики. Они умоляли прекратить наши акции и выглядели такими беспомощными, что возникал вопрос, не настала ли пора действительно остановить кампанию неповиновения.

И вдруг все переменилось.

В нашем доме мы почувствовали это, когда как-то утром обнаружили в почтовом ящике письмо от Джессе, Он писал, что уехал, что настало время действовать так, как он всегда говорил. Он больше не может разделять нашей наивной веры в силу добра, писал он. Скоро мы увидим, как страшно заблуждались, ибо на террор надо отвечать только террором. Джессе сожалел, что долгое время мы ничего не будем о нем слышать, но просил не беспокоиться.

«Простите меня, если мое решение вас огорчит, — писал он, — но я должен поступать так, как мне подсказывает совесть».

В страшной тревоге мы читали и перечитывали его письмо. Мы хорошо знали намерения Джессе, но никогда не принимали их всерьез. Сдержанный и спокойный тон письма был полной противоположностью обычной для Джессе запальчивости. Однако сомнений не оставалось: почерк и подпись были его.

Письмо нас очень расстроило. Мы поехали в университетский городок, где жил Джессе. Его друзья-студенты были удивлены не меньше нас. Оказалось, что никто из них ничего толком не знал. Двое получили от него письма в том же духе, что и мы, но тоже без подробностей.

Мы хотели надеяться, что он сбежал с какой-нибудь девушкой или что-нибудь в этом роде. Однажды с ним такое уже было. Он чуть не удрал с замужней белой женщиной. В последнюю минуту папе удалось помешать этой затее. Мы расспрашивали его друзей, не могло ли с ним случиться чего-нибудь подобного. Но, увы, его не видели ни с одной девушкой, кроме Эвелин из племени свази, которая училась вместе с ним. Ее мы застали в слезах над письмом таким же, как наше.

Словно в подтверждение слов Джессе атмосфера в стране резко изменилась. Повсюду начались столкновения черных с белыми. Группы добровольцев, которые до сего времени вели себя очень миролюбиво, теперь, встречая на улице белых, стали поносить их бранью, швырять камни в окна домов, задирать полицейских. Не проходило дня, если верить газетам, чтобы где-нибудь не случался подобный инцидент.

Вскоре дело дошло до драк. АНК заявил об осуждении хулиганских поступков и настоятельно призывал всех добровольцев держать себя в руках.

Но и это не помогло. Все больше поступало сообщений о драках. С растущим беспокойством читали мы о раненых, которых пришлась отправить в больницы. И, наконец, с ужасом услышали о первых убитых.

В Нью-Брайтоне произошла перестрелка с полицией, толпа разгромила вокзал и часть соседних зданий, погибло четверо белых и семь черных.

В Ист-Лондоне во время одной драки было убито много африканцев, и в отместку черные убили несколько белых. В их числе была монашка, которая хотела оказать помощь раненым.

В Кемберли застрелили четырнадцать африканцев, среди них двух женщин, после чего разъяренная толпа черных бросилась громить общественные здания.

Мы читали эти сообщения в правительственных газетах и приходили в ужас. Особенно подробно описывались события в Ист-Лондоне. Мы ничего не могли понять. Мы знали, что добровольцы повсюду получили строжайший наказ не давать поводов к ссорам, не оказывать сопротивления при задержании, не отвечать на оскорбления и издевательства. Откуда же вдруг эта волна насилия?

— Они лгут, — со злостью сказал Том. — Пишут, что черные разгромили вокзал в Нью-Брайтоне и убили в Ист-Лондоне монахиню. А может, все это выдумки буров-расистов?

Мама, наморщив лоб, читала газеты. Около нее лежала целая стопа.

— Но в английской прессе пишут то же самое, — возразила она.

— Когда дело касается главного, они дуют в одну дуду с бурами, — ответил Том. — Они придираются ко всякой ерунде, потому что сидят в оппозиции. Создается представление, будто они держат нашу сторону, а на самом деле в серьезных вещах они всегда вместе с бурами.

Мама покачала головой.

— Нет, это не фальшивка, — сказала она. — Они приводят слишком много данных, которые легко проверить. Взять хотя бы ист-лондонское дело. Буры говорят, что вопреки запрету на собрания местное отделение АНК решило провести на площади митинг. Здесь написано, что полиция просила толпу разойтись, но собравшиеся отказались. И только после этого полиция стала разгонять участников митинга. В полицейских полетели камни, и тогда они открыли стрельбу. А потом, когда полиция уехала, толпа вернулась и убила первых попавшихся белых, в том числе монахиню. Это пишут все газеты, как бурские, так и английские. Все это факты, которые можно проверить. Сообщается имя монахини, место, где она работала, имена и профессии всех остальных убитых белых.

— А как насчет имен, места жительства и профессии черных жертв? — спросил Том.

— Дело не в этом, — ответила мама.

— Но ведь и черные убиты!

— Да.

— И убитых черных больше, чем белых.

— Да, но в Ист-Лондоне толпа черных швыряла камнями в полицейских. Африканцы начали это делать до того, как полиция открыла огонь. Раньше участники кампании ничего подобного не делали. А потом они убили монахиню. Они оскорбляли проходивших мимо белых, улюлюкали вслед полиции. Что с ними случилось, ума не приложу. Не нравится мне все это. Ой как не нравится.

Мама помолчала, а потом продолжала:

— Толпа затеет драку, если ее подстрекнуть на это. И бог знает, что у черных в ЮАР достаточно причин, чтобы наброситься на белых с кулаками. Но среди добровольцев не может быть подстрекателей, наоборот… — Мама вдруг умолкла и уставилась на меня таким долгим и пристальным взглядом, что мне стало не по себе. Но тут я понял, что она не видит меня. Она думала о чем-то своем, и перед ее мысленным взором явилось нечто такое, что заставило ее содрогнуться.

Я и сейчас помню этот застывший мамин взгляд. В тот день мама впервые поняла, что мы все действительно жили иллюзиями, как писал в своем письме Джессе. Сначала неожиданная догадка просто напугала ее, заставила мучительно размышлять, и вдруг все стало ясно. В тот момент, я думаю, мама впервые поняла, что ждет всех черных в ЮАР.

Какое-то предчувствие опасности было у нее всегда. Я уже говорил, что порой в разгар веселья она без всякой причины вдруг становилась сосредоточенной и серьезной. В такие минуты она бывала особенно нежной и внимательной к нам, своим детям, к родственникам и друзьям, словно мы были обречены, чем приводила нас в смятение. Но подобное настроение у нее быстро проходило, и мы относили его за счет ее повышенной эмоциональности.

Только сейчас мама поняла, что ее неосознанный страх имел основание.

— Не могу поверить, — дрожащим голосом сказала она и посмотрела на Тома, потом снова на меня. — Неужели они способны на это?

Ни Том, ни я не поняли ее. В это время вошел дядя Джереми. Он вернулся с рынка, куда ходил за овощами для своей лавчонки.

— Знаете, что говорят? — взволнованно воскликнул он. — Что власти все это нарочно подстроили. Они заставили нас драться.

— Мы как раз думали о том же, — ответила мама.

— Заставили драться? — переспросил Том, нахмурив лоб. — Но какой в этом смысл? Заставить человека драться, а потом задержать его за то, что он дрался…

— Они ничего не могли с нами поделать, потому что правда на нашей стороне, — сказал дядя Джереми. — Правда, которую все видят, сильна и непобедима. Как бы ни старались ее подавить, она восторжествует. Поэтому мы и торжествовали уже несколько недель. Но если упрятать правду, выползут чудовища зла и насилия. Если мы станем оскорблять, бить и убивать белых, то лишь поможем этим чудовищам выползти на свет божий. Нас начнут наказывать за преступления, раструбят об этом повсюду. Власти говорят о законах. Но законы предусматривают права людей. А наши права белые запрятали так далеко, что никто уже давно не знает, где они находятся. О них забыли, будто их вообще не существует. Поэтому властям и нужно, чтобы мы бранились, дрались и убивали. Они нас провоцируют, засылая подстрекателей.

— Я должна сама в этом убедиться, — сказала мама. Она повернулась ко мне и спросила: — Давид, у тебя есть время?

— Немного, через час я должен быть в колледже в спортклубе.

— Ты успеешь, пойдем со мной, — сказала мама, вставая.

Том хотел что-то спросить у нее, но мама взяла пальто и, не сказав ни слова, вышла из дому.

По улице она шла так быстро, что я едва поспевал за ней.

— Я хочу поговорить с пастором Регтерсом, — сказала она. — Тогда я все узнаю.

— Пастором Регтерсом? — спросил я пораженный.

Пастор Регтерс был человеком, никогда не скрывавшим своего пренебрежения к черным. Поговорить с ним африканцу было практически невозможно. Он служил в церкви в Вестдене, всего в четверти часа ходьбы от нашего дома. Это была ближайшая церковь для белых. В дни, когда мы организовывали демонстрации протеста против предписания, обязывавшего нас ходить только в «свои» церкви, молодежь собиралась около этой церкви. Юноши и девушки вставали перед входом в церковь с плакатами, иногда заходили внутрь. А когда их выставляли оттуда, слушали службу, стоя на коленях у наружной лестницы.

Пастор Регтерс был человеком маленького роста, желчным и раздражительным. Наши демонстрации приводили его в ярость. Пастор заявлял, что готов любой ценой сохранить свою церковь «чистой», и, когда черные осмеливались заходить в нее, он собственноручно выдворял их. Если они продолжали на улице выкрикивать лозунги, он прекращал службу, собирал белых мужчин и вместе с ними выгонял африканцев с церковной площади.

В проповедях он часто говорил о «силах тьмы», против которых должны вооружаться «дети света», о «безопасности божьего дома» и «черных силах, которые в темноте подбираются к нему».

Мы уже давно привыкли к подобным выпадам пасторов Нижненемецкой реформатской церкви. Но Регтерс относился к нам особенно враждебно. Взять, к примеру, пастора ван Флотена из Хюрст-Хилла. Хотя в своих проповедях он и отождествлял черных с дьяволом, но делал это как-то беззлобно. Казалось, что пастор ван Флотен, тихий бледный человек, сам не верил в те страшные слова, которые произносил. Он считал своей обязанностью проповедовать апартеид, потому что этого требовали интересы церкви. Я часто задавал себе вопрос: каковы же истинные убеждения пастора ван Флотена? Позже, в страшные дни, когда земля пондо стояла в огне, я узнал это.

Африканцам было трудно разговаривать с пастором Регтерсом. В тех редких случаях, когда они за чем-нибудь обращались к нему, Регтерс смотрел на них с таким нескрываемым отвращением, что люди теряли мужество и уходили прочь. Пастор Регтерс был сыном бура из Оранжевой Республики, о котором говорили, что он изнемогавших от непосильной работы черных собственноручно избивал кнутом, и нередко до полусмерти.

Наша семья была знакома с Регтерсом, потому что Роза раньше служила няней в семьях африканцев, которые до апартеида были прихожанами его церкви. Однажды он с похвалой отозвался о Розе и маме и пригласил их в гости. Я был с ними. Потом мы приходили к нему еще раз: просили помочь нашему соседу, которого за мелкую провинность сослали на принудительные работы на ферму к одному буру и с тех пор его семья о нем ничего не слышала. Он принял нас, не выказывая неудовольствия, правда, всего лишь для того, чтобы сказать: нет. Но все же нас впустили в приемную, что само по себе уже было необычным.

Когда мы подошли к площади с красивой старой церковью и домами из темно-красного кирпича, увитыми плющом, мама сказала:

— Если мои опасения справедливы, он будет с нами очень любезен.

Мысль, что пастор Регтерс может быть любезным с черными, в других условиях показалась бы дикой, но я понял, что имела в виду мама. Она продолжала:

— С самого начала кампании неповиновения он нас возненавидел. Раньше презирал, а теперь возненавидел. Я это знаю. В последние дни я дважды встречала его на улице. Он смотрел на меня, как смотрят на бандита, место которому в тюрьме. Он, конечно, тоже читал о событиях в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне. Если он нас не пустит, значит, все не так, как я думаю. Значит, виноваты мы. Но если он пустит нас в дом и заговорит с нами елейным тоном, словно он наш лучший друг, тогда, значит, все это подстроено.

Это был один из сложных маминых методов докапываться до истины, которые частенько действовали нам на нервы, но с помощью которых она всегда безошибочно достигала цели.

Когда экономка пастора, приоткрыв дверь, увидела нас в щель, она попыталась просто-напросто захлопнуть дверь, но мама успела просунуть ногу в щель и сказала:

— Господин пастор сказал, чтобы мы зашли.

Меня просто ошеломило, как легко и убедительно могла мама лгать, если это было необходимо.

— Очень сомневаюсь, что это так, — ответила экономка. — Не знаю, стоит ли спрашивать господина пастора, правда ли это.

— И все же спросите его, — сказала мама, убрав ногу.

Когда экономка закрыла дверь, я шепнул маме:

— Ты же сама знаешь, что это неправда. Пастор так и скажет. Уверен, что экономка не сочтет нужным даже вернуться к нам. Мы так здесь и простоим.

— Вот это-то я и должна знать, — ответила мама. — Хотелось бы, чтобы мы прождали напрасно. Тогда все не так страшно. Страшно, если сейчас откроется дверь и сам пастор предложит нам войти.

Так и случилось. Дверь открылась, и на пороге появился пастор Регтерс в шерстяной пижаме и домашних туфлях. Он еще никогда не представал перед нами в таком виде. Сказав, что для него радостный сюрприз вновь видеть маму доброй Розы, он поклонился и пригласил нас войти в дом. Его притворное дружелюбие было отвратительно. Мама постояла несколько секунд, затем, пробормотав извинение, взяла меня за руку, и мы ушли прочь.

По дороге домой мама подавленно молчала. Она не проронила ни слова. И только, когда мы ступили на извилистые улочки Софиатауна, она остановилась и вымолвила:

— Мы обязаны быть дикими животными… Пока что мы не звери, но они превращают нас в зверей. — Голос ее прервался от волнения. — Никогда в жизни не слышала о чем-либо более чудовищном.

Вечером Сандра не вернулась домой. Уже пробило час, а ее все не было. Мама позвонила ей в больницу, но там оказалась только ночная сестра, которая ничего не могла сказать.

Мы знали, что Сандра и Пьер любят друг друга. Знали об этом давно и боялись за них. Мама и папа ничего не говорили Сандре. Мы радовались тому, что Сандра счастлива, нам нравился ее избранник, но в ЮАР черная девушка не может любить белого мужчину, их брак считается преступлением. Им запрещено даже вместе появляться на людях.

В один прекрасный день Сандра начала интересоваться Фландрией. Она читала все, что могла найти об этой стране, и, когда пересказывала нам прочитанное, у нее так сверкали глаза, что мы стали опасаться, не собирается ли она с Пьером навсегда уехать во Фландрию. Эта перспектива нас пугала, потому что тогда мы наверняка никогда бы больше не увидели Сандру. Ее, как жену белого, впредь не пустили бы в страну.

Сандра помогала Пьеру в его репортерской работе, знакомила с африканцами, подбирала нужную информацию. Пьер дал ей перечень вопросов, интересовавших его. Она проводила опрос, записывала ответы, находила интересные данные. Ей очень нравилась эта работа. Она чертила красочные диаграммы, сопровождая их шутливыми рисунками.

Сандра великолепно рисовала. Она могла в один миг набросать портрет, но лучше всего ей удавались дружеские шаржи. Стоило разгореться ссоре, как Сандра брала в руки карандаш, двумя-тремя штрихами делала портреты противников, и от ссоры не оставалось и следа.

Чтобы избежать затруднений, Пьер зарегистрировал ее как свою секретаршу, работающую по совместительству. Были оформлены необходимые документы, а в паспорте у Сандры сделана соответствующая отметка. Таким образом они могли без опасения вместе появляться на улицах.

Вечерами они встречались дома или где-нибудь в Софиатауне. В то время это еще можно было делать без особого риска, поскольку в Софиатауне жили и белые, и индийцы и квартал был открыт для всех.

Но вот пойти вместе в кино или театр они не могли. Так же как потанцевать и посидеть в баре, потому что бары в основном были раздельные. Однако они могли вместе пойти в гости или к друзьям.

Иногда они тайком отправлялись в районы, где жили белые. Тогда это было не очень опасно, но все же Сандре нельзя было оставаться там допоздна. И к полуночи она обязательно возвращалась домой. Однако я видел, что родители за нее всегда беспокоились.

Когда Сандра не вернулась и в три ночи, мама страшно рассердилась. Папа шепотом успокаивал ее, говорил, что у них, наверное, интересная компания, что они забыли о времени.

Когда стало рассветать, мама не удержалась и набрала номер телефона Пьера. Никто не ответил. Она звонила все утро. Около девяти утра нам позвонил Ян ван Баарле и Спросил, не знаем ли мы, где Пьер. Немного позднее мы позвонили Сандре в больницу, чтобы узнать, где она была, но оказалось, что она не приходила на работу.

— И все же обращаться в полицию опасно, — с беспокойством сказал папа.

— Надо попросить это сделать Яна ван Баарле, — предложила мама.

Но его не оказалось дома. Тогда мама позвонила Биллу Хорману и попросила навести справки у комиссара полиции. Билл немедленно связался с комиссаром и через четверть часа сообщил нам, что Сандра и Пьер в тот вечер были задержаны в гостях у англичанина, адвоката Саундерса. Шпики из Особого отдела сделали налет на дом в поисках каких-то документов.

— Антони Саундерс когда-то был консулом в Гонконге, — объяснил Билл, — и его подозревают в связях с китайскими коммунистами. В тот вечер у Саундерса была вечеринка, и, когда агенты Особого отдела вошли в комнату, Пьер и Сандра танцевали, прижавшись щекой к щеке. А в Особом отделе, как вы знаете, этого не любят. Я попытаюсь увидеться с Пьером сегодня же. А ты, Давид, пойди к пастору Вайту, он священник тюрьмы, где находится Сандра, и от моего имени попроси его помочь поговорить с ней.

С помощью пастора Вайта, доброго старого миссионера-ирландца, нам с мамой разрешили повидать Сандру. Нас ввели в большое помещение, разделенное решеткой на две половины. По обе стороны решетки стояли ограды, не позволявшие подойти к решетке вплотную. Немного погодя привели Сандру. На ней было грубое серое тюремное платье. Сандра плакала.

— О, мама, мне так жаль… — всхлипнула она, подходя к ограде.

Мама стала успокаивать ее:

— Папа уже был у Стенхоупов и просил их помочь. А мы пойдем к епископу Традеру.

К епископу пошел я. Этого кроткого, глубоко порядочного старика власти давно бы выставили из страны, если бы он не был так стар и так любим в народе.

Принял он меня в бедно обставленной келье, заменявшей ему кабинет.

— Все меньше и меньше остается господ, — с горечью признался мне епископ, — которые разговаривают со мной любезно, но все же такие найдутся. — И он сразу же принялся звонить разным высокопоставленным чиновникам Претории.

Первые двое от него холодно отделались. От третьего он получил неопределенное обещание, а четвертый, из магистрата, прямо сказал, что ничем не может помочь. После долгих попыток епископ дозвонился до пятого, который пообещал срочно урегулировать дело.

По просьбе папы Стенхоупы тоже звонили всюду, куда могли. А от Билла Хормана мы узнали, что он попросил одного из муниципальных советников лично вмешаться в дело Сандры и Пьера. День прошел в страшном напряжении. Наши соседи и родные волновались вместе с нами.

И вдруг поздно вечером мы услышали по дорожке к террасе знакомые шаги. Папа и мама вскочили, дверь открылась, и Сандра бросилась в их объятия.

Час спустя освободили Пьера, и он сразу же пришел к нам. Он был бледен, на лбу красовалась шишка, а нижняя губа распухла. Пьер сказал, что его выставляют из страны.

Сандра бросила на него испуганный взгляд. Но прежде, чем она успела что-либо произнести, Пьер обратился к родителям:

— Мама Пондо, господин Тугела, я понимаю, что сейчас неподходящий момент для сватовства, но у меня очень мало времени. Я прошу у вас руки Сандры. Я люблю ее и буду очень счастлив, если вы позволите ей быть моей женой. Мы не сможем жить в ЮАР, но я думаю поселиться в Родезии. Это не дальше отсюда, чем Дурбан. Граница охраняется слабо. А в горах у реки Лимпопо, говорят, ее и вовсе практически нет. Мы сможем тайно приходить друг к другу в гости.

Он взял Сандру за руку, подошел к маме и папе и просительно сказал:

— Мама Пондо, господин Тугела! Разрешите, пожалуйста! Мы будем писать вам каждый день. Я обещаю, — и улыбнулся.

У мамы глаза наполнились слезами. Она была счастлива. Счастлив был и папа. Он пожал Пьеру руку и произнес:

— Это для нас большая честь.

Пьер ответил:

— Здесь наш брак никто не зарегистрирует. Но это не важно. В любом другом месте мира это сделают с удовольствием. Мы найдем такое место.

Он повернулся ко мне и сказал:

— Давид, если ты днем открыто обвенчаешь нас в своей церкви, тебя отправят в тюрьму. А вечером все церкви закрыты. Но как-то ты говорил, что священник протестантской церкви Христус-Конинг твой большой друг. У него ведь есть ключ от церкви?

Сандра с надеждой посмотрела на меня.

— Ну как? — спросила она.

Глаза ее светились такой надеждой и счастьем, что я не выдержал и воскликнул:

— Я сделаю это! Да, да!

В доме поднялась суматоха. Известие о том, что Сандра сегодня вечером тайно венчается с Пьером, с быстротою молнии облетело всех соседей. Священник церкви Христус-Конинг охотно согласился мне помочь. И когда часом позже, взволнованный и радостный, я вошел в церковь, там уже негде было яблоку упасть.

Повсюду виднелись счастливые возбужденные лица. Из предосторожности мы зажгли только две лампы. И вот появился жених с Биллом Хорманом и Яном ван Баарле. Ян по этому торжественному случаю был чисто выбрит и одет не в старый свитер и вельветовые брюки, а в темно-синий костюм, в котором мы его едва узнали. Они подошли и встали слева от нас. Тут появилась Сандра под руку с папой. На ней было платье кремового цвета, а на папе светлый костюм. О, как она была хороша и как походила на папу!

За ними, словно королева, в черном платье с кружевами шествовала мама под руку с Томом, а за ней вся родня.

Церковь была набита до отказа, всем хотелось пробраться поближе к алтарю. Под ногами шныряли оживленно перешептывающиеся ребятишки.

Я увидел, как Пьер шагнул к Сандре и преподнес ей небольшой букет белых гвоздик. Когда они встали передо мной, глаза у меня словно застлал туман, и во время всей службы я видел новобрачных, как сквозь дымку.

Дрожащим голосом я задал им вопросы и услышал в ответ «да». Когда Сандра и Пьер обменялись кольцами — это были кольца папы и мамы, — все, кто был в церкви, бросились к новобрачным. Люди целовали Сандру, пожимали руку Пьеру. А потом, стараясь соблюдать осторожность, каждый из родственников пригласил Сандру и Пьера в свой дом, чтобы пожелать им счастья и вручить подарки. Праздник длился до самого утра, а днем молодые уехали в Родезию.

Несколько дней спустя от них пришло первое письмо. Сандра писала, что благополучно переехала границу на автобусе, а Пьер на машине, за которой до самой Родезии неотступно следовала полиция.

На первой же остановке, по ту сторону границы, Сандра вышла из автобуса, пересела в машину Пьера, и они поехали в Солсбери.

На следующий день она написала нам уже из Солсбери, что Пьер занят хлопотами об оформлении гражданского брака, а затем они поедут в свадебное путешествие в Европу.

И тогда мы затосковали. Мы все же надеялись, что изредка будем видеть Сандру, как обещал Пьер. Но эта надежда оказалась иллюзорной. Никогда уже не увидим мы, как она, красивая и элегантная, входит в дом. Или сидит в розовых брюках на софе с книгой, подтянув колени к подбородку. Или, приложив радиоприемник к уху, слушает музыку. Сандра никогда не включала приемник громко. Она именно так любила слушать музыку.

Нам всем не хватало ее, но особенно — папе. Он стал молчаливее, чем обычно. Но мы были рады, что Сандра счастлива, что она свободна.

Опасения мамы оправдались. Несколько дней спустя АНК распространил листовки с сообщением, что повсюду беспорядки были вызваны подкупленными провокаторами. В четырех местах были получены достоверные доказательства этому, а в двух других — опознаны сами провокаторы, которых полиция оплачивала и специально привозила. «Будьте осторожны, — предостерегал АНК, — ведь провокаторы — черные».

Несколько позже в газетах появилась статья доктора Иллово. «Случилась очень печальная вещь», — писал он и настойчиво просил ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не поддаваться на провокации и не применять силы.

«Не присоединяйтесь к акциям насилия, — призывал он. — Сохраняйте спокойствие сами, успокаивайте других. Выявляйте лиц, затевающих бесчинства. В каждом случае старайтесь установить, кто первым выкрикнул оскорбительное слово, первым кинул камень. Держите под контролем молодежь, особенно самых юных. Беспорядки возникают в первую очередь там, где собирается много молодежи. Особенно это опасно, когда молодые люди оказываются в нетрезвом состоянии. Не участвуйте в беспорядках, — убеждал он, — что бы ни произошло. Заметив группы возбужденных людей, сообщайте о них руководителям демонстрации».

Далее доктор Иллово писал, что наша кампания неповиновения имела большой резонанс в мире.

«Те, кто ранее колебался, — писал он, — видя наши миролюбивые выступления, теперь с воодушевлением мечтают к нам присоединиться. Об этом пишут газеты всего мира, наше правительство в панике. И вот оно избрало новый метод борьбы с нами. Оно решило спровоцировать нас на террор и этим скомпрометировать АНК в глазах участников нашего движения и оправдать собственный террор. Но этот номер у них не пройдет. АНК не имеет никакого отношения к кровавым уличным дракам. Наш Исполнительный комитет осуждает их и делает все для предотвращения подобных инцидентов. Помогайте нам в этом. Не позволяйте провокаторам втягивать вас в преступные действия!»

Так писал доктор Иллово. В ответ правительственные газеты разразились потоком злобных, крикливых статей о «варварских ордах», которые хотят захватить всю страну и насадить в ней «коммунизм и анархию». А между строк ясно читалась неприкрытая радость, такая же, как была на лице у пастора Регтерса, когда он открыл нам с мамой дверь и с поклоном пригласил войти в дом.

Руководство АНК разослало своих представителей повсюду, где имели место беспорядки. Везде, где африканцы вступили в конфликт с белыми, представители конгресса сами обратились к полиции с просьбой провести расследование.

И тут стало совершенно очевидно, что беспорядки начались не стихийно — власти отказались вести расследование. Они также отказались отдать под суд зачинщиков. Это ни к чему, говорили они. Ведь главные виновники уже задержаны во время наведения порядка.

Тогда АНК представил доказательства, что в происшедших беспорядках повинны не задержанные, а совсем другие лица. Но полиция отказалась рассматривать эти документы и не захотела слушать свидетелей.

Министр заявил, что рассмотрение подобных дел в открытом судебном заседании предоставило бы трибуну «безответственным агитаторам».

Все это выглядело так лицемерно и подло, что мы спрашивали себя: да может ли вообще быть такое?

Но тут подошел день проведения демонстрации в Парктауне, рассеявший все сомнения.