Расисты встретили известие о начале кампании неповиновения с яростью. Но не сразу. На другой день все их газеты были полны сентиментальных подробностей о праздновании в стране Дня ван Рибека. Вновь описывалась высадка Яна ван Рибека на мыс Доброй Надежды в 1652 году, чтобы создать для кораблей Ост-Индской компании, плававших в Индонезию, пункт стоянки и заправки пресной водой и овощами. Описывался быстрый рост маленькой колонии, подробности разрыва связей с компанией и возникновение первой свободной общины буров, ставшей впоследствии ядром бурской республики.

При этом вспоминались имена пионеров и трогательно описывалась их жизнь в староголландских белостенных фермах.

О начале кампании неповиновения были помещены маленькие, едва заметные сообщения, где-то в уголках газет. О ней говорилось в холодном, порицательном тоне, словно о непристойном поступке.

Зато в английских газетах появились пространные репортажи о митингах, в том числе и о митинге в Порт-Элизабете, в котором приняло участие сорок тысяч африканцев и индийцев. Игнорировать акцию стало невозможно.

С улыбкой читали мы на второй день озлобленные статьи в «Ди Фадерланд» и «Ди Трансваалер», в которых кричалось о руководимых из-за границы бандах варваров-анархистов, пытающихся подорвать силы нации.

Ораторов, выступавших на митингах, само собой разумеется, окрестили коммунистами. Мотивы, руководившие ораторами, были сформулированы как «желание дьявола водрузить над миром красный флаг». В заключение призывали всех патриотов сплотиться вокруг своих лидеров для защиты «святынь цивилизации».

Как-то, обедая у нас, Пьер сказал:

— Бурам прежде всего нужно вести себя, как полагается интеллигентным людям. Нельзя же все называть нападками на цивилизацию. Нет, они очень твердолобы.

Вместе с Джимми они пошли побеседовать с руководителями Африканского национального конгресса. Первым их принял вежливый, скромный доктор Джеймс Морока, который три года назад по инициативе молодежи был избран председателем конгресса. Затем они поговорили с элегантным Нельсоном Манделой, великолепным оратором, ведавшим работой с молодежью. Незадолго до начала описываемых событий он вместе с Оливером Тамбо[22] открыл адвокатскую контору в Йоханнесбурге. Сейчас Мандела был занят вербовкой надежных добровольцев для участия в кампании неповиновения.

Пьеру и Джимми удалось также встретиться с несколько угрюмым Уолтером Сисулу и обаятельным Маулви Качалия[23] из Индийского конгресса, который помогал Нельсону Манделе в организации групп добровольцев.

Когда мы стали решать, кто из нашей семьи примет участие в кампании неповиновения, начались шумные споры. Заранее было договорено, что один из нас войдет в первую группу. Теперь надо было определить кто.

Том заявил, что, как самый старший, пойдет он. Но мама ответила, что со своим невыдержанным характером он может перессориться и с полицией, и с другими участниками.

— Тогда я пойду, — с готовностью сказал я.

— Даже речи быть не может, — возразила мама, — учащихся колледжей и так трудно утихомирить. Но что будет, если бунтовать начнут их учителя? Это дурной пример для учеников.

— Давайте я пойду, — предложил Майкл.

Но мама отрицательно покачала головой, сказав:

— С твоим-то здоровьем?.. С хроническим бронхитом нельзя сидеть в сырой камере.

— А какие отговорки ты придумала для нас, мама? — спросила Роза, занимавшаяся вместе с Сандрой шитьем. — Наверное, скажешь, что девушкам неприлично затевать на улицах ссоры?

— А разве не так? — парировала мама.

Так как мы все знали, что Джессе отрицательно относился к кампании неповиновения, оставался один Джимми. Считая, что выбор пал на него, он выпятил грудь и произнес:

— Детки, как мне жаль вас! Почетное поручение досталось мне.

Но мама опять покачала головой и ответила, что он незаменимый коммерсант по сбыту гончарных изделий.

Я стал спорить, доказывая, что эта кампания является мирным способом сопротивления и что, если я пойду, это, наоборот, будет хорошим примером для моих учеников. Майкл тоже не сдался. Он заявил, что бронхит у него давно прошел.

Так как мама продолжала отрицательно качать головой, нам на мгновение показалось, что в первую группу из нашей семьи никто не войдет.

Том сердито заявил, что это позор. Джимми поддержал его:

— Хорошенькое дело! Сначала мы орали во всю глотку, а как дошло до дела, спрятались в свою нору!

— Мама, — сказал Том, — ты все время утверждала, что не можешь представить себе кампанию неповиновения без участия в ее первых рядах семьи Тугела.

— Это правда, мама, ты так говорила, — поддержали его мы.

Мама не рассердилась. Закрыв глаза, она очень спокойно ответила:

— А разве я отрицаю свои слова?

Чувствовалось, что мама чего-то не договаривает. Мы знали, если мама, закрыв глаза, говорит спокойным голосом, у нее есть какие-то тайные намерения, она готовит нам сюрприз. И тут вдруг нас осенило: мама пойдет сама! Она будет представлять семью Тугела! Поэтому она каждому из нас и придумала причину для отказа. Том может поднять скандал. У Майкла слабое здоровье. Без Джимми не обойтись в торговле, я не должен показывать ученикам плохой пример, а девушкам это не пристало.

Мы бросились все к ней. Сначала папа. Ему она еще раньше сказала, что ни за что из дому не отпустит. Без него якобы пойдет прахом работа всей мастерской. А теперь папа принялся убеждать ее:

— Если и есть в доме человек, без которого не обойтись, так это ты, Сара! Ты и сама это хорошо знаешь.

Но мама твердо возразила:

— Джон, дом держится на плечах мужчины.

В трудных ситуациях мама всегда прибегала к изречениям, содержащим аксиомы подобного рода. Нередко ее доводы имели мало общего с делом, о котором шла речь. Но она умела ошеломить собеседников, и пока те приходили в себя, мама переводила разговор на другую тему. А собеседники, как правило, оставались ни с чем.

Вот и в нашем споре мама знала, что я был прав, говоря о мирном характере кампании и хорошем примере для моих учеников. Но она безапелляционно заявила:

— Давид, учитель — это человек, который строит, а не разрушает.

Ну что можно было возразить ей на такие аргументы?

Майкл, опытный спорщик, не растерялся. Он ответил ей:

— Мама, тот, кто принимает участие в кампании неповиновения, строит. Он строит наше будущее.

Кто не знает маму, мог бы подумать: ага, вот она и попалась! Но нашу маму нелегко было сбить с толку.

Она не шелохнулась и с олимпийским спокойствием, могущим довести вас до бешенства, произнесла:

— Кампания неповиновения начата, чтобы разрушить прошлое. Постройка будущего начнется потом. Вот тогда ты и примешься за работу, Давид.

Майкл пытался еще раз атаковать ее, сказав, что сырая камера намного вредней ее ревматизму, чем его бронхиту.

Но мама спросила удивленно:

— У кого ревматизм? У меня?

Она частенько не могла даже положить ногу на ногу. В этом была вся мама. Она, я думаю, опасалась, как бы с кем-нибудь из нас чего не случилось. Мама никогда не ложилась спать, пока мы все не приходили домой. Она знала, что участники кампании попадут в тюрьму, и хотела уберечь нас от этого. Она решила идти сама. Мама вечно была в неладах с полицией, часто по своей собственной вине, потому что не умела молча сносить оскорбления. Но нас она всегда наставляла быть осторожными, избегать конфликтов с полицией, не вступать с ней в спор.

Когда кто-то из нас заболевал, мама пела старинные песни на древнем языке пондо, которого мы не знали. Один папа знал его. Он объяснял нам, что в песнях мама просит, чтобы наша болезнь перешла на нее, что ее тело больше подходит этой болезни, и при этом произносила заклинания, в которые сама давно не верила. А вдруг поможет?

Однако она приняла решение участвовать в кампании не только из желания уберечь нас. Она понимала, что Джимми нужен для АНК, а Джессе и Майкл могли такое сказать, что их надолго упрятали бы за решетку. Вместе с тем она никогда не запрещала детям участвовать в справедливой борьбе. С одной стороны — она не могла уснуть, тревожась за них, с другой — позволяла им идти своим путем. И сейчас было так. Если бы по той или иной причине обязательно нужно было, чтобы в кампании неповиновения приняли участие Том, Майкл, Джимми или я, то она не стала бы нас удерживать, она не искала бы предлогов. Но когда она решила идти сама, причин нашлось хоть отбавляй. И все потому, что ей очень хотелось участвовать самой! Она обожала такого рода приключения. Уж теперь-то она могла вволю подшутить над белой полицией.

Радость охватила весь Софиатаун, когда стало известно, что Альберт Лутули тоже примет участие в кампании. Это неожиданное решение обрадовало и нас. Мы знали выдержанность этого мудрого, доброго человека сначала по колледжу Адамс, где были его студентами, затем по резервации Умвоти, руководство которой было доверено ему. Многие опасались, что он станет колебаться и его нерешительность задержит начало кампании и ослабит ее.

Но произошло обратное. Даже те, кто колебался, теперь говорили: «Кампания неповиновения — дело хорошее, смотрите, сам Альберт Лутули принимает в ней участие».

Большое впечатление на африканцев произвел и Нельсон Мандела, когда возглавил в Софиатауне вербовочную комиссию. Всех покоряла изысканная вежливость этого красивого, атлетически сложенного человека. Он пользовался большим авторитетом, который возрос еще больше, когда стало известно, что Нельсон Мандела происходит из знатной семьи и что верховный вождь племени тембу является его племянником.

Рассказывали, что его жизнь полна приключений. В те дни в барах можно было услышать о нем невероятные истории. В частности говорили, что мальчишкой он неоднократно удирал из миссионерской школы. В университете Форт-Хейр подвергался наказаниям за участие в выступлениях против правительства. Тайно уехал из Транскея, чтобы избежать женитьбы по законам племени. Затем, окончив университет в Йоханнесбурге и став адвокатом, женился якобы на «самой красивой девушке в Африке».

Мы интуитивно почувствовали к нему симпатию при первой же встрече. Может быть, в нас вызывало уважение его смелое руководство кампанией неповиновения. Во всяком случае, рядом с ним возникало приятное чувство безопасности.

Однако в связи с кампанией неповиновения началось огульное применение закона о подавлении коммунизма. В одной из правительственных газет появился список пятисот граждан, которые официально клеймились как коммунисты. Однако все знали, что уже в 1950 году компартия была объявлена вне закона. Было ясно, что правительство навешивает этот ярлык на всех инакомыслящих.

Кое-кто из упомянутых в списке действительно ранее принадлежал к компартии и был бы ее членом и теперь, если бы компартия существовала на законном основании. Другие же никогда не имели с ней никаких дел, а некоторые даже были ее противниками. Единственным общим для всех попавших в список было то, что они выступали против политики апартеида, проводимой правительством.

Вслед за публикацией списка названных в нем людей отстранили от общественной жизни. Им запрещалось быть членами каких-либо обществ, присутствовать на собраниях, выступать устно или в печати. Многим вменялось в обязанность немедленно выехать в отведенные им места, а другим, наоборот, не сметь покидать места жительства.

В списке значился ряд известных руководителей АНК, например Бопапе[24] и Котане[25], а также индиец доктор Даду[26], выдающийся деятель Индийского национального конгресса. Многих это тревожило, вызывая опасения за судьбу более активных лидеров АНК, таких, как доктор Морока, доктор Иллово, Нельсон Мандела, Уолтер Сисулу и Альберт Лутули.

Депутат Сэм Кан[27] был изгнан из парламента за то, что в прошлом состоял в компартии, а на газету «Гардиан» наложили запрет, посчитав ее «слишком левой».

На самом деле ни Кан, ни «Гардиан» не совершили ничего предосудительного, они только выступили в защиту черных.

Репортеров, открыто осуждавших апартеид, запрещалось печатать. Тот, кто нарушал этот запрет, попадал в тюрьму. Арестовывали даже работников типографий, которые печатали и распространяли материалы, защищавшие африканцев. Их приговаривали к тюремному заключению от нескольких месяцев до нескольких лет.

В связи с этим появилось опасение, не превратится ли у правительства в привычку выносить тяжелые приговоры за проступки, которые не только в других странах, но и здесь, в ЮАР, наказывались всего лишь несколькими неделями условного осуждения.

И все же в конце концов все сомнения отступали. На место маленького страха приходила большая воодушевляющая радость, рождавшаяся в ходе готовящейся акции. Ведь что бы ни случилось, эта акция была миролюбивой, справедливой и должна была увенчаться успехом.

Повсюду много и возбужденно говорили о создании вербовочных комиссий, рассказывали друг другу, кто включен в первые группы, строили предположения, в какую тюрьму поместят добровольцев. Мы договаривались навещать их, приносить фрукты, сигареты.

Вечер двадцать шестого июня пролетел для всех нас, как одно мгновение. В девять часов в Софиатауне народу было, словно в разгар праздника. Улицы с барами и магазинами светились огнями. Повсюду горели факелы, освещая разноликую толпу. В основном это были африканцы, но попадались и белые и индийцы.

Одни из них стояли группами, весело беседуя, другие переходили с места на место, будто на ярмарке.

Торговцы, стоя у открытых дверей своих лавок, через головы прохожих весело переговаривались с друзьями и знакомыми. Бары были битком набиты посетителями, оттуда валил голубой табачный дым, из приемников и патефонов неслись громкие звуки музыки.

Тут и там на флагштоках развевались черно-зелено-золотые флаги АНК. Прохожие обменивались приветствием АНК: вскидывали кулак с поднятым большим пальцем. Мы умирали от любопытства. Известно было только одно: поздно вечером состоится митинг, а потом произойдет «что-то важное». Но никто толком не знал что. Все были возбуждены, словно дети в канун рождества.

Наш сад и дом тоже были полны людей. Собралась вся родня и соседи.

Пьер вошел в садовую калитку и увидел Сандру, поманившую его рукой. Она приглашала пройти в комнату. Он стал осторожно пробираться сквозь толпу, стараясь не наступить на ребятишек, вертевшихся под ногами. Наконец добрался до Сандры. Она взяла его за руку и повела по коридору в комнату, где уже все собрались. Дверь за ними с трудом закрыли.

— Они все хотят увидеть маму, — смеясь, сказала Сандра, хотя было видно, что она озабочена.

— Как выглядит наша героиня? — спросил Пьер.

— Как проказливый мальчишка, который впервые в жизни стащил у пастора фрукты из сада.

Она показала на дверь и добавила:

— Мама там, в спальне. Она надела на себя четыре юбки. На них множество карманов, набитых всевозможными лекарствами. Ими она будет лечить друзей в камере.

Сандра постучала в дверь и, заглянув в спальню, кивнула ему головой:

— Заходите.

Мама Пондо была окружена шумной толпой женщин. Роза стояла на коленях, затягивая на ней кушак, а тетя Элла расправляла складки юбок.

— Ха, вот и наш фламандский лев! — воскликнула мама, увидев Пьера.

В прошедшие недели Пьер много рассказывал ей о Фландрии, особенно о добрых старых временах фламандских общин. С большим интересом слушала она о сражении, известном в истории как Битва шпор[28]. Ему пришлось трижды повторить свой рассказ, самым подробным образом описывая, как выглядел Ян Брейдель[29], как французские рыцари застряли в болотах Грунингебеск и как теперь празднуют День победы. Пьер попросил прислать для мамы из Антверпена книгу «Лев Фландрии». Она прочитала ее за один присест. В тот день мы остались без обеда.

— Моя свита на улице. — У мамы от возбуждения блестели глаза. — Они все в шлемах, в кожаных ремнях и черных кожаных сапогах, при дубинках и пистолетах. На вид такие же свирепые, как Филипп Красивый[30]. Но я им приготовила сюрприз. Вот, посмотрите! — Мама похлопала себя по карманам. — Здесь шоколад, а здесь конфеты. А тут четыре килограмма мятных лепешек в длинных плоских коробочках, бутылка виски, на случай если кто-нибудь потеряет мужество. Вот карты и игральные кости, четыре книги для чтения, «Лев» тоже здесь. А вот тут мешочки с лекарствами. Я словно праздничный столб, увешанный подарками, за которыми ребятишки должны карабкаться до самого верха.

Она подпрыгнула. Послышался стук, шелест, бряцание.

— Осторожно, — закричала Роза. — Сейчас все вывалится.

Сандра нежно взяла маму за руку и грустно сказала!

— Подожди, мамочка, а не лучше ли все же послать кого-либо из мужчин? Как нам будет страшно, когда мы узнаем, что ты сидишь в тюрьме.

— Но там же будет весело! — воскликнула мама. — Почти наверняка они засунут нас всех в одну камеру. Они всегда так делали. Или в две. Но мы найдем способ связаться друг с другом и поделиться всем, что у нас есть. Вот здесь у меня деньги. Тюремщики всегда к ним неравнодушны. Никто еще не знает, какое мы получим задание и что нам придется делать так поздно вечером. Почта уже закрыта. На вокзалах ни души. Поэтому некому будет возмущаться, когда я войду через дверь для белых и встану на перрон для белых.

Джимми вбежал в комнату и прокричал:

— Мама, поторопись! Через четверть часа начинается митинг. Ты что, опоздать хочешь?

Пальто, которое мама собиралась надеть, оказалось мало. Оно не налезало на четыре юбки с раздувшимися карманами. Роза принесла другое, но мама отказалась от него, потому что оно было не в тон к верхней юбке. Пришлось послать за пальто к тетушке Элле. Но прежде чем его принесли, ликующая толпа ворвалась в спальню. Нас всех оттеснили в угол, так что Роза с пальто не могла подступиться к маме. Ей пришлось передать его Пьеру, а тот через головы людей — Сандре, а уж она маме.

Затем папа вывел маму сквозь толпу на улицу.

— Дорогая, — говорил он ей, остановившись в дверях, — обещай мне, что не натворишь глупостей. Делай только то, что тебе поручат, и ничего больше. А когда тебя арестуют, не выкидывай номеров с полицией и тюремной охраной. Обещай мне. Ну, пожалуйста!

— Джон, ты действительно не хочешь, чтобы я шла? — спросила вдруг озабоченно мама. — Я ведь выбрала для себя самое легкое и самое приятное. А вам придется сидеть здесь и волноваться. Ну, ты хочешь, чтобы я осталась?

— Нет, нет, иди, — ответил папа мягко. — Ты у нас всегда впереди. А мы постараемся не хныкать, как дети, пока ты совершаешь героические поступки. Да благословит тебя бог, дорогая.

— И тебя тоже, мой самый милый человек.

Потом мы все вышли на улицу. Друзья и знакомые, пришедшие проводить маму на митинг, встретили ее громкими аплодисментами. Маму окружили так плотно, что казалось, ее несут.

Большинство наших соседей были из племени пондо, и я видел, с какой трогательной любовью они относились к маме. Каждому хотелось пожать ей руку, сказать что-то приятное, ободряющее. Дети тоже подбежали к ней. Она погладила их по головкам, ласково пошлепала по щекам. И сделала это не так, как обычно. Сейчас она вся переменилась. Исчезла привычная раскованность и шутливость. Мама была спокойна, серьезна и собранна, как в тот момент, когда она прятала от полицейских Бенго. Я догадывался, в чем причина. Мама оставляла нас на неопределенное время. Но она не хотела прощаться, не хотела показать, что это расставание может быть на долгий срок. Никому из нас она не сказала ни слова, говорила только с папой. Но в душе переживала предстоящую разлуку. Каждый из нас испытывал тревожное чувство, надолго покидая семью. А сейчас нам казалось, словно мы осиротели.

Но не только о нас думала мама. Она думала и о родных, о соседях, о пондо, о всех африканцах. Она боялась за них. Мама не любила показывать свои чувства, но я ее понимал. Иногда ее охватывал такой страх, что она не могла уснуть. Это находило на нее внезапно, в минуты отчаяния, и тогда она говорила страшные вещи: что ее народ ведут в пустыню, а не из пустыни, как это делал Моисей. Что нас переселяют в места, где нет ни воды, ни пищи, и что мы все погибнем таи. Но на самом деле она в это не верила. Мама была убеждена, что расисты потерпят поражение. И только иногда не могла побороть своих страхов.

К нам подошел папа и стал рассказывать Пьеру о новом английском станке, к которому можно было подключать еще три. Станок привезли только позавчера. Папа целый день провозился в мастерской с Томом и Манзой — электриком, устанавливая его. К вечеру они его уже опробовали.

— У меня никогда еще не было станка с таким хорошим ходом, — сказал папа. — Он работает совсем бесшумно, а мотор словно сам заводится. Едва коснешься кнопки, и ось начинает вертеться. У него скорость в три раза больше, чем у всех других наших станков.

В этом была сила папы. Когда он был обеспокоен или расстроен, он начинал работать. Шел в мастерскую и работал. Трудился спокойно и сосредоточенно. Мы любили в такие моменты находиться рядом с ним. Тревога и страх отходили на задний план. Папа работал не торопясь, много часов подряд. Когда его хвалили, он говорил, что весь дом держится не на нем, а на маме. Он не верил, что главной опорой для нас все-таки был он.

На этот раз митинг проводился не в восточной части Софиатауна, где к городу подступают холмы с фермами, а в западной, где Софиатаун граничит с пригородом белых Вестдене. Там на овальной площади собрался народ. Нетрудно было догадаться, где состоится митинг, — к площади со всех сторон стекались люди. И уже насколько хватал глаз — от старого заброшенного завода до газохранилища, — виднелись тысячи людей. Толпа росла на глазах. На этой площади африканцам запрещено было строиться, чтобы Софиатаун и Вестдене не соединились. Тем не менее по ночам бездомные сооружали там лачуги, шалаши и хибарки. Но каждое утро специальные команды, следящие за порядком на улицах, ломали их, а полиция выгоняла смельчаков в отведенные для африканцев места.

Жителями Вестдене в подавляющем большинстве были белые шахтеры и мелкие чиновники, недавно приехавшие из Европы. Некоторые из них требовали снести весь Софиатаун, потому что он, дескать, стоит очень близко к ним. Были и такие, которые желали не только снести Софиатаун, но и выслать его жителей подальше от города.

С площади виднелась широкая дорога, отделявшая Софиатаун от Вестдене, а за ней первые дома белых шахтеров, чаще всего маленькие бунгало с крытыми террасами и садами. Бунгало выглядели безлюдными, свет в окнах не горел, только доносился лай собак. Вдоль дороги стояли полицейские машины, их было много. Несколько машин патрулировали местность от завода до газохранилища.

Трибуну построили около церквушки в последнем квартале Софиатауна. Раздались приветственные крики, когда в ярком свете прожектора на трибуну стали подниматься представители АНК.

Люди вскинули сжатые в кулак руки с поднятым большим пальцем. Пока доктор Иллово шел к микрофону, над трибуной водрузили лозунг, написанный большими буквами на африкаанс и английском языках: «ЭТО НАША РОДИНА». Толпа зашумела еще громче, начала скандировать лозунг. Доктор Иллово стоял на трибуне, улыбаясь. Выждав несколько минут, он поднял руки, и в тишине, наступившей мгновенно, мы услышали:

— Да, друзья мои, это наша родина! Эта большая, прекрасная, солнечная Южная Африка — наша родина, и мы не позволим изгнать нас отсюда.

— Нет, нет, нет, — откликнулась толпа.

— Наша родина не какая-то часть ЮАР, не та или эта долина, не те или эти горы. Правительство толкует о так называемых землях племени и уверяет, что мы должны туда вернуться и жить по-своему. Но я родился здесь, в Южной Африке.

— Да, да, — дружно подхватили собравшиеся.

— Если следовать логике буров, то мы тоже должны попросить их вернуться на земли предков, — говорил, улыбаясь, доктор Иллово. — А как известно, предки буров жили в Европе. Хорошо было бы, чтобы буры показали нам пример и отправились к себе на родину.

Было великолепно, что за этими словами последовал веселый смех, а не фанатичные вопли, как всегда утверждали правые газеты, описывая подобные митинги.

— Буры могли бы ответить, что родились здесь. Но ведь и мы здесь родились. Родина у человека там, где он родился. Это правильно, — продолжал доктор Иллово. — Поэтому мы вовсе не собираемся выгонять буров в Европу, а англичан — в Великобританию. Мы считаем, что Южная Африка и их родина. И очень хорошо, когда человек живет на своей родине. Но мы тоже родились здесь! Большинство из нас родилось не на так называемых землях племен, а в городах, по соседству с заводами, на фермах. То есть в тех же самых местах, где родились буры и англичане. Почему же мы должны покинуть эти места, если буры и англичане остаются!

— Правильно, правильно, — неслось отовсюду.

Далее доктор Иллово рассказал о попытках, предпринимавшихся АНК в последние месяцы, добиться от правительства отмены законов апартеида. Рассказал о посредничестве в этом деле англиканского епископа Йоханнесбурга, представителей различных южноафриканских церквей, чернокожих американских студентов университетов, правительства Индии, ООН, многих глав европейских правительств и папы римского.

— Ничто не помогло, — сказал Иллово с горечью. — Правительство ЮАР не послушало ни епископа Йоханнесбурга, ни ООН, ни папу римского. Хорошо. Мы сделали все, что могли, чтобы мирным путем воспрепятствовать несправедливости. Когда черные в ЮАР станут свободными, мы с болью будем вспоминать о том, что вынуждены были сказать: «Тогда надо бороться».

Над толпой поплыл протяжный женский голос, похожий на сдержанный стон. Это была песня.

Мама. Пела мама. Ее сильный голос звенел над толпой. Доктор Иллово стоял неподвижно и слушал, закрыв глаза. Собравшиеся подхватили песню, и стали отчетливо слышны слова.

— «Мы с болью вспомним этот день… — пела мама. — Этот день. О, этот день. Мы не хотим, чтобы этот день стал днем жестокости. Мы не хотим этого. О нет!»

— «О нет! Мы не хотим этого!» — вторила ей толпа.

— «Этот день должен был стать днем радости и веселья, праздничным днем, когда ваш дом полон гостей. Когда в нем собрались сыновья, дочери и друзья. Но, увы, сегодня нет радости в нашей жизни. Ах, увы, это день боли».

— «Да, это день боли!» — отвечала толпа. И опять, как тогда, на митинге, пение толпы было необычайно мелодичным и брало за душу.

Глубоко растроганный, я слушал пение, когда до меня долетел шепот Пьера.

— Как хорошо вы умеете петь, — говорил он Сандре. — Боже мой, как красиво, мелодично… — Потом он добавил: — Никому не удастся уничтожить народ, который умеет так хорошо петь.

Доктор Иллово пел вместе со всеми, пели и представители АНК, стоявшие на трибуне. Когда последние звуки песни замерли, доктор Иллово открыл глаза и, подняв руки, начал читать псалом: «Бог мой пастырь». Толпа молилась вместе с ним.

Затем доктор Иллово снова говорил о кампании неповиновения, о необходимости проводить ее мирно и организованно. Он просил народ в ближайшие дни не собираться толпами.

Доктор Иллово сообщил, что в Йоханнесбурге записалось три тысячи добровольцев. Из них для первого дня отобрали только двадцать четыре человека. Он перечислил всех по имени, а тех, кого знал лично, представил в шутливой форме. На митинге снова восстановилась непринужденная атмосфера.

Потом, успокаивая толпу движением руки, доктор Иллово сказал:

— А вы… — Он подождал, пока гул стихнет, широко улыбнулся и продолжал: — Вы сгораете от любопытства, хотите узнать, что я еще вам скажу…

Громкий смех прокатился по толпе. Все зааплодировали. Казалось, не в силах сдержать восторга, люди вот-вот завопят, перебивая друг друга. Но отовсюду послышалось! «Тссс… тссс… тссс». И через мгновение воцарилась напряженная тишина.

— Все сегодня слышали маму Пондо? — спросил доктор Иллово.

— Да, да, — кричали ему в ответ, неистово хлопая в ладоши.

— Вы слышите, говорят про вашу маму? — сказал Пьер.

Глаза Сандры, поглощенной происходящим, радостно блестели.

— Мама Пондо ведь среди нас, — сказал доктор Иллово.

— Да, да, — кричала толпа.

— А где же она? — спросил он.

— О нами, с нами! — неслось в ответ.

Вдруг Сандра весело засмеялась и сказала:

— Это же розыгрыш, он хочет подшутить над нами!

— Мама Пондо! — крикнул доктор Иллово.

— Мама Пондо! Мама Пондо! Мама Пондо! — неслось отовсюду.

— А где же она в самом деле? — спросила Сандра, сияя от удовольствия.

— Мама Пондо! Мама Пондо!

Доктор Иллово оглядывался по сторонам, загадочно улыбаясь. Стоявшие с ним рядом на трибуне тоже улыбались и оглядывались вокруг. Доктор Иллово подошел к краю трибуны и, нагнувшись к стоявшим неподалеку, спросил:

— Ну, так где же мама Пондо? Вы видели ее?

Он пожал недоуменно плечами и, стараясь изобразить удивление, произнес:

— Оказывается, мамы Пондо здесь нет.

— Она здесь, она здесь, — не соглашалась толпа.

— Ее здесь нет, — настаивал доктор Иллово.

— Да здесь же она, здесь!

— Так где же?

— Она среди нас.

— Приведите ее, я хочу ее видеть.

Он заговорщически улыбнулся и сказал:

— Хотите знать, где сейчас мама Пондо?

Тут все поняли, что он их разыгрывает, и радостно закричали:

— Скажи, скажи!

— Я, конечно, мог бы сказать вам… — Доктор Иллово помедлил и продолжал: — Но, пожалуй, не скажу. Пусть это лучше сделает сама мама Пондо.

Он повернулся к молодому человеку, стоявшему рядом с ним на трибуне, и что-то передал ему в руки, издали похожее на длинный узкий кожаный чемоданчик.

— Что это такое? — спросила Сандра.

— Я думаю, это рация, — ответил Пьер.

— Алло, — услышали мы голос доктора Иллово. — Алло, мама Пондо? Ты меня слышишь, мама Пондо? Я тебя слышу очень хорошо. Одну минутку, мы сейчас сделаем, чтобы тебя слышали все…

Подошел молодой человек, подключил провода к рации и микрофону, а на другом конце трибуны — к усилителю.

Через несколько секунд в микрофоне раздались треск и шипение, а затем громкий, отчетливый голос мамы:

— Алло!.. Алло!.. Вы все еще там?

— Да, мама Пондо, — ответил доктор Иллово в микрофон, — мы еще здесь, на площади. А где вы сейчас?

— В автобусе, — ответила мама.

— В каком автобусе?

— В большом серебристо-сером.

— А по какой улице вы сейчас проезжаете?

— По Квинс-роуд.

Толпа зашумела.

— По Квинс-роуд? — повторил доктор Иллово. — Уж не дорога ли это к центру Йоханнесбурга?

— Да, это дорога к центру Йоханнесбурга.

— А вы знаете, зачем автобус везет вас в центр Йоханнесбурга?

— Да.

— Теперь вы понимаете, почему наш митинг назначен на такой поздний час?

— Да, да, да! — весело прокричала мама.

— А который сейчас час, мама Пондо?

— Пять минут двенадцатого.

По площади прокатился гул. Доктор Иллово, улыбаясь, смотрел на людей. Потом, подняв руку, он дождался тишины и спросил:

— Теперь вам все ясно?

— Да, да, да, — откликнулась толпа.

— Мама Пондо, вы слышите их? — произнес доктор Иллово в микрофон. — Они теперь все знают.

Сандра испуганно посмотрела на Пьера и спросила:

— Вы поняли, в чем дело?

— Кажется, вам запрещено после одиннадцати часов вечера появляться в районах города, где живут белые.

— Да, именно так. Не знаю, чем это кончится, — сказала Сандра обеспокоенно. — С такими вещами белые в нашей стране не любят шутить.

Это была правда. Белые боялись встречаться с африканцами по вечерам. Если вы что-нибудь читали о так называемой черной опасности, то речь неизменно шла о том, что черные якобы нападают на белых ночью.

Понимая, что многие из присутствующих беспокоятся за маму, доктор Иллово сказал:

— Пусть никто не волнуется. Наше присутствие в районе белых будет чисто символическим. Не более. Ссоры и скандалы исключены. В нашем автобусе собрались серьезные, благоразумные люди, они хорошо знают, что поставлено на карту. Они никого не оскорбят, ничего не поломают. Правильно я говорю, мама Пондо?

— Да, доктор Иллово.

— Некоторые здесь опасаются, что именно вы, мама Пондо, не сдержитесь и выкинете какой-нибудь номер. Может такое произойти?

— Я бы не прочь, — послышался голос мамы. — Но напротив сидит Джеймс Дула из АНК и не сводит с меня глаз. Смотрит, словно сердитый учитель на шалунью ученицу.

Все весело рассмеялись. Мы знали Джеймса Дулу. Это был хороший парень, но очень мрачный на вид, он никогда не смеялся.

— Сейчас мы выезжаем на Брее-страат, — сказала мама. — Ой, у железнодорожного моста стоит полицейский. Он увидел нас и смотрит на часы! Уфф… пронесло. Он не остановил наш автобус. Наверное, заметил, что шофер белый, и решил не связываться. Нам очень повезло, что владелец автобуса белый. Шоферу удалось тайком взять машину из гаража хозяина. Крикнем в его честь «ура»! Его зовут Ян де Хоох, у него голубые глаза, два сына и сто тысяч веснушек. Ян де Хоох, гип, гип…

— Ура-а-а! — прокатилось по площади.

— Он покраснел, когда услышал ваше «ура», — доложила мама весело.

Затем она повела репортаж обо всем, что встречалось на пути. О широких, хорошо освещенных улицах; об автомашинах, которые вереницей проносились мимо, о маленьких домиках индийцев, раскрашенных яркими красками, и, наконец, о скопище бетонных громад при въезде в центр и потоке неоновых реклам на просторных улицах.

— Приехали в центр! — объявила мама, задыхаясь от волнения.

Собравшиеся на площади слушали, затаив дыхание.

— Мы въезжаем в самый центр! На тротуарах много гуляющей публики. Мостовая запружена машинами. Витрины во многих магазинах еще освещены, у входов в бары и рестораны толпятся люди. Некоторые из них уже обратили на нас внимание. С удивлением показывают собеседникам на наш автобус. Те, взглянув, отворачиваются и продолжают болтать. Ясно, что наше появление не вызвало у них беспокойства. Они чувствуют себя в безопасности. Удивительно легко мы добрались до центра. Видимо, потому, что мы первые. Завтра это уже будет сложнее. На дорогах появятся патрули и будут высматривать автобусы черными. А вот гостиница «Спрингбок». Из нее валом валит народ. Видимо, там был какой-то прием. На женщина меховые накидки, мужчины в смокингах. Они садятся такси. Сейчас мы уже у гостиницы «Уолдорф». Подошел автобус с туристами. Похоже, что это американцы. Экскурсовод собрал туристов на тротуаре и мечется между ними и строем чемоданов и дорожных сумок, словно хочет обречь их на раздельное существование. Пот катится с него градом. Теперь он принялся пересчитывать людей. Боже мой, как бесцеремонно он перегоняет с места на место почтенных дам и господ! Мне кажется, американцам пора начать кампанию неповиновения.

Волна смеха всколыхнула толпу.

— А вот кинотеатр «Метро», — продолжала мама. — Ай, осторожно. У входа стоит полицейский. Он заметил нас. Смотрит на часы, потом с удивлением — на нас. Но вот он увидел нашего Яна де Хооха, и ему в голову не приходит, что мы приехали сюда сами по себе. Он спокоен, словно на небе нет ни облачка. Ура! Мы выходим из автобуса. Ян де Хоох просит нас поторопиться. Он должен успеть уехать, пока нас не задержали. Иначе он лишится работы.

Ха, посмотрели бы вы, как все быстро выскочили из автобуса. До свидания, Ян! Большое спасибо, передай привет жене и сыновьям… Я тоже покидаю автобус. Джеймс Дула говорит, что мы должны прогуливаться по тротуару, держась все вместе. Белые, проходящие мимо, с удивлением смотрят на нас. Вон в машине сидит человек. Он вовсю таращит на нас глаза. Вот шествует пожилая пара, по-моему, буры. Они остановились в нескольких шагах, о чем-то тихо говорят. Пошли дальше, все время оглядываясь на нас.

Хе, друзья, как здорово! Нам запрещено приходить в этот большой, красивый город, а мы все же здесь! Что? Что ты говоришь, Джеймс? Человек побежал в телефонную будку? Да, вижу… Это тот, что таращил на нас глаза из машины. Сейчас он уже в телефонной будке, говорит с кем-то и тычет в нас пальцем.

Вдруг мама перешла на шепот:

— Доктор Иллово, кажется, начинается самое главное.

— Да, мама Пондо.

— Около нас останавливается полицейская машина. К счастью, наш автобус уже отошел. Из машины вышли два агента. Один спрашивает нас, что мы тут делаем. Джеймс Дула выступает вперед и отвечает: «Мы намеренно приехали в центр города после одиннадцати часов в знак протеста против раздела страны на зоны для белых и черных. Наша демонстрация абсолютно миролюбивая. Мы готовы понести предусмотренное наказание».

Агент злится, поносит Джеймса бранными словами и спрашивает, знаем ли мы, что за подобные поступки полагается немедленное заключение в тюрьму. Джеймс отвечает, что мы не только знаем, но специально пришли, чтобы нас посадили в тюрьму. Пусть всем станет известно, в чем мы провинились. Агент снова кричит на Джеймса, называет его нахалом и требует предъявить паспорт.

Джеймс достает паспорт и говорит: «Пожалуйста, а вот списки лиц, принимающих участие в демонстрации. Тут указаны не только фамилии, но и точные адреса. Если вам нужны и их паспорта, то я соберу».

Ай-ай, эти слова Джеймса подлили масла в огонь! Агент стал багрово-красным, выхватил пистолет, взвел курок и, направив на нас дуло, крикнул своему коллеге: «Хенк, проси подкрепления, мы арестуем их всех». Джеймс ответил: «Мы с удовольствием пойдем с вами, господин агент, только скажите куда». Агент продолжает вопить: «Вызывай!»

Он стоит перед нами, широко расставив ноги и подавшись вперед. Направил на нас пистолет, словно мы приготовились броситься на него.

Вокруг собралась толпа, перегородив путь транспорту. Это заставляет агента нервничать еще больше. Он кричит своему коллеге, который звонит из машины, чтобы он регулировал движение. Тот, выполняя его приказание, выходит из машины и в полной растерянности просит прохожих разойтись. Агент с пистолетом кричит: «Быстрей!»

Ах, этот тип и представить себе не может, какую он оказал нам услугу. Если бы он с самого начала тихонечко увел нас отсюда, то, может быть, нас заметило бы всего несколько человек. А сейчас их здесь не менее сотни и непрерывно подходят еще и еще. Если этот ковбой простоит перед нами, размахивая пистолетом еще с четверть часика, то соберется народ со всех ближайших улиц, наша демонстрация получит такую огласку в прессе, о которой мы и мечтать не осмеливались. Джеймс Дула тоже понял это. Вместо того чтобы еще раз подтвердить, что мы послушно последуем за агентами, он стоит, скрестив на груди руки, и ждет. Доктор Иллово…

— Да, мама Пондо.

— Я ненадолго прекращу репортаж и спрячу передатчик, агенты теснят нас к домам. Я не хочу, чтобы они сразу же отобрали у меня рацию. Я передам, в какую тюрьму они отведут нас.

— Хорошо, мама Пондо. Не забывайте, что мы с вами.

Четверть часа доктор Иллово занимал собравшихся на митинг непринужденной беседой. Потом снова послышался шум в динамиках и раздался приглушенный голос мамы:

— Доктор Иллово?!

— Да, мама Пондо.

— Мы в полицейской машине. Нас везут в тюрьму. Я спрятала передатчик под мышкой, могу говорить только шепотом, С нами в машине четыре полицейских. Двое, которые задержали нас, и еще два, приехавшие на грузовике. Как раз, когда подошел грузовик, в кино кончился сеанс и публика высыпала на улицу. Боже милостивый, что было! Казалось, началась революция! Люди бегали, кричали, перебивая друг друга. Я слышала, как один вопил, что мы пытались ворваться в дом с целью грабежа. Поднялась настоящая паника. Агентам стоило большого труда разогнать толпу. Пот с них катился градом. А мы стояли и не знали, что делать. Правда, у меня было желание помочь агентам навести порядок, но неизвестно, как бы они это восприняли. Нас везут по Йеппе-страат, теперь поворачиваем на Жубер-страат, переехали Смэтс-страат. По всей видимости, нас собираются упрятать в Форт. Да, так и есть! Полицейские встали со своих мест. Водитель тормозит. Мы остановились перед Фортом.

Вдруг в репродукторе раздался резкий мужской голос:

— Чего ты там шепчешь? С кем это ты разговариваешь? Что у тебя под мышкой?

— Рация, — услышали мы голос мамы.

— Что, что? — спросил мужчина недоуменно.

— Рация, — повторила мама. — Это вроде телефона, только без проводов. Ее часто используют в армии.

— Что ты понимаешь в армии и технике? — грубо прокричал он ей. — Ты же негритянка. С кем это ты говорила?

— С друзьями из Софиатауна.

— Давай-ка сюда эту игрушку.

— Конечно, мы так и думали, что вы ее отберете. Но, пожалуйста, не ломайте. Не забудьте, что вы должны вернуть мне рацию, когда вам придется меня освободить.

— Должен? Я никому ничего не должен. Слышишь, ты?

— Мне казалось, что я обязана вас предупредить, — ответила мама. — Бессмысленная ссора нам обоим ни к чему, особенно если я напишу об этом министру юстиции.

Потом мы услышали, как мама Пондо торопливо крикнула:

— До свидания, доктор Иллово! До свидания, друзья!

До скорой встречи!

В репродукторе что-то треснуло, и он умолк.

— Это, мои дорогие друзья, — сказал доктор Иллово, — начало нашей кампании неповиновения здесь, в Йоханнесбурге. Затем последуют другие акции. Мы сообщим вам, когда и где. Очень важно, что сегодня все прошло мирно и спокойно. Там, за дорогой, район белых Вестдене. Вам отсюда видны бунгало, вы слышите лай собак. Но мы не пойдем к этим бунгало. Нам важно дать понять всю несправедливость такого положения, когда по одну сторону дороги стоят бараки и землянки для черных, а по другую — бунгало для белых. Но это зависит не от тех белых — рабочих и служащих, — которые живут здесь в бунгало. Подобные вопросы решает правительство Претории. Значит, нам незачем обращаться к жителям бунгало. Поэтому давайте спокойно разойдемся. Я не призываю всех немедленно идти спать. Сегодня слишком великий и прекрасный день. Но пусть каждый отправится к себе домой, а я с друзьями загляну к вам, чтобы выпить по рюмочке и выслушать ваши пожелания. Всего хорошего.

— Всего хорошего, доктор Иллово! До свидания, — кричали в толпе.

В заключение все хором пропели «Господи, благослови Африку» и разошлись по домам.