Парк только для белых матерей с детьми.

— А теперь будьте осторожны, — предупредил Джимми, — здесь направо.

— На пустырь? Там же яма на яме! — воскликнул Пьер недоуменно. — Мы что, должны его пересечь?

— Нет.

— Но туда и въезжать опасно. — Пьер явно колебался.

Заметив это, Джимми потеснил его плечом и, положив свои тяжелые руки на руль, резко повернул машину вправо. Переваливаясь со стороны на сторону и подпрыгивая на ухабах, мы въехали на узкую грязную дорогу между маленькими домишками.

— А теперь тормозите, — весело закричал Джимми, — если не хотите перевернуться.

Машина вздрогнула и остановилась. Мы оказались в Софиатауне, большом западном пригороде Йоханнесбурга, в котором проживали только черные. Прямо перед нами простирался огромный пустырь. По одну его сторону лежал город, по другую — холмы с разбросанными по ним старинными белостенными фермами.

Пустырь был так велик, что на его территории могли играть в футбол сразу пять-шесть детских команд и уместились бы тенты цирка, заняв всего лишь какую-то небольшую часть.

В обычные дни тут, кроме детей, всегда можно было увидеть женщин, развешивающих белье. Но сегодня пустырь затопило волнующееся человеческое море. Море черных.

Пестро одетая, возбужденно гудевшая толпа стояла так плотно, что, казалось, можно было пройти по головам людей.

— Ну, что вы скажете? — спросил Джимми, посмотрев на Пьера с веселой улыбкой.

— Да их здесь не сотни, а тысячи, — пробормотал Пьер растерянно.

— А я и не говорил, что сегодня соберется всего несколько сот человек, — ответил Джимми. — Это вы так решили. Боже мой, какой у вас изумленный вид!

Джимми громко рассмеялся. Видя, что Пьер смотрит на него исподлобья, он воскликнул:

— Да не сердитесь же! Я говорил правду! Сердиться можно было бы, если бы я вас обманул.

Мы вышли из машины, и Джимми продолжал:

— Идемте, я проведу вас в местечко, откуда все будет отлично видно.

Протискиваясь сквозь толпу, мы успели заметить, что пустырь окружен полицейскими машинами. Рядом с собравшимися группами стояли полицейские в форме. Попадались и агенты в штатском. Это были сотрудники тайной полицейской службы, называемой в ЮАР «Особым отделом». В ее задачу входит обеспечение безопасности белого правительства.

Черные африканцы, заполнившие пустырь, не обращали на них никакого внимания. Оживленно разговаривая друг с другом, они отворачивались от полицейских, стараясь стоять к ним спиной. Внимание собравшихся привлекала лишь деревянная трибуна, возвышавшаяся в левой части пустыря, где несколько молодых людей устанавливали микрофоны.

Высокий дюжий белый с усами пшеничного цвета взял Пьера под руку и спросил:

— Интересуетесь фольклором, господин ван Берген?

Пьер недоуменно уставился на него.

— Меня зовут Вандермюллен, я из министерства юстиции, — представился он.

Но его имя ничего не говорило Пьеру.

— Вспомните обед в честь иностранных журналистов, — продолжал мужчина, — в Претории.

— О да… Извините меня, — ответил смущенно Пьер.

Позже он рассказал нам, что вскоре после его приезда в Йоханнесбург информационное бюро давало обед, на который его привел Билл Хорман из «Ранд дейли мейл». У Пьера осталось в памяти, что во время обеда им без конца внушали, что они как иностранные журналисты могут беспрепятственно ездить по всей стране и писать все, что хотят.

Пожав без всякого энтузиазма протянутую руку, Пьер сказал:

— Вы хорошо запомнили меня не только в лицо, но и по фамилии.

— Ну, как же, как же, ведь мой дедушка тоже из Антверпена. Разве вы не знаете семейство Вандермюлленов? Он жил на Церковной улице. Церковная улица в Антверпене, Церковная улица в Претории! Ну, вот! Теперь вы вспомнили. Как вам нравится в нашей стране?

— Я прожил здесь только месяц. Для выводов это маловато, — ответил Пьер.

На обеде в Претории Вандермюллен уверял Пьера, что попал туда случайно. То же самое говорил и другой сосед за столом, который впоследствии оказался капитаном Особого отдела.

Вандермюллен снова спросил Пьера, не поиски ли фольклора привели его на митинг. Джимми и меня он игнорировал — ведь мы черные. К подобному обращению мы давно привыкли. Белые в ЮАР проходят мимо черных, просто не замечая их.

Показав на полицейские машины, окружавшие толпу, Пьер съязвил:

— Похоже, что у вас здесь все сходят с ума по фольклору.

Вандермюллен, проглотив издевку, ухмыльнулся и ответил:

— Ах, это… Ну, знаете, как бывает на сборищах подобного рода… Начинают с пения, а кончают ударами по головам.

— По чьим? Своим или вашим? — поинтересовался Пьер.

«Он злится, что согласился приехать, — подумал я, улыбаясь. — Ведь ехать сюда Пьер совсем не собирался. Он не верит в то, что сегодня здесь развернутся необыкновенные события. Думает, что зря теряет время, и злится».

От меня не ускользнул колючий взгляд Вандермюллена, который он искоса бросил на Пьера. Затем он засмеялся и с притворной веселостью произнес:

— Хорошая шутка! Расскажу приятелям. Фламандцы — большие шутники, всегда славились этим.

— Перестань ухмыляться, — шепотом бросил мне Джимми. — Этот тип все замечает. Проходите, — громко обратился он к Пьеру, показывая на маленький домик.

— Зачем? — спросил Пьер, явно задетый бесцеремонным тоном моего брата.

— Вам там будет удобнее. — Джимми показал на обветшавший балкончик над дверью. — Боже, ну и ворчун же вы!

Засмеявшись, он втолкнул Пьера в дом. Мы поднялись по лестнице и очутились в маленькой комнатке, где застали нашу племянницу Луизу за штопкой постельного белья. На полу играли четверо ее малышей.

Джимми представил Пьера. Луиза приветствовала его на очень хорошем английском языке, которым всегда гордилась, да и мы вместе с нею. Она сразу же отложила работу, намереваясь уйти вместе с детьми. Пьер вежливо попросил ее остаться. Но Джимми пояснил, что Луизе пора на работу, а эта комната специально приготовлена для него.

— Вы заранее договорились о комнате для меня? — спросил Пьер, когда Луиза ушла.

— Конечно! Иначе сейчас здесь уже торчало бы человек пятьдесят и, чего доброго, домишко мог развалиться.

— Неплохо придумано, — буркнул Пьер, все еще немного сердясь.

Он чувствовал себя похищенным и доставленным сюда против воли. В некотором роде это так и было.

Мы пришли к гостинице за полчаса до того, как должен был появиться Пьер. Когда он вышел, Джимми дал ему сесть в машину. А потом, просунув руку в окошко через его плечо, открыл заднюю дверь, втолкнул меня на сиденье, уселся сам и сказал:

— Мы рады, что вы решили поехать. Я покажу вам дорогу. Меня зовут Джимми Тугела, а это мой брат Давид.

Позже вечером, уже у нас в доме, Пьер рассказывал:

— Сначала я принял вас за назойливых гидов, которые всегда болтаются около гостиниц, и хотел вышвырнуть из машины. Частенько это очень опасные ребята. Но потом сообразил, что вы не можете быть гидами. Черные и белые вместе… такого в ЮАР не увидишь. Я уже знаю, что здесь любой белый, только потому что он белый, может заставить работать на себя любого черного. Знаю, что с черными не принято говорить на улицах. Знаю, что, если пройду по улице, болтая с черным, меня непременно спросят: «Что это вы там с ним обсуждали?»

В машине он посмотрел на нас с недоверием, не стал заводить мотор и спросил:

— Куда это вы хотите показать мне дорогу?

— На митинг, — ответил Джимми.

— На какой митинг?

— О, может быть, вы туда совсем и не собирались? — спросил Джимми. — Тогда очень хорошо, что мы пришли. Вы получили наше письмо?

— Письмо?

— Да, письмо. С приглашением на митинг, который проводит Африканский национальный конгресс.

— А… Кажется, получил…

— Это будет грандиозный митинг. На нем будут приняты важнейшие решения. Вам непременно надо поехать туда. Вы увидите такое количество африканцев, собравшихся вместе, какого еще никогда не видели. Вы узнаете, почему мы, подчинявшиеся белым сотни лет, с сегодняшнего дня перестанем быть послушными. Разве вам это не интересно? Ведь вы же журналист! Вы молоды. Вы приехали в Южную Африку, чтобы узнать, что здесь происходит. Вы обязательно должны побывать на митинге.

Джимми произнес все это с присущим ему темпераментом, что явно подействовало на Пьера.

Он повернулся к нам и спросил:

— Вы сказали, что именно сегодня будет положен конец повиновению?

— Да. Именно сегодня, шестого апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

— Как понять «конец повиновению»?

— После пятидесятилетнего беспрекословного повиновения африканцы вежливо и деликатно дали понять, что не хотят больше входить повсюду с черного хода. Они написали прошение по этому вопросу и послали делегацию к правительству. В делегацию вошли самые почтенные и выдержанные люди. Однако они ничего не добились, кроме лаконичного ответа: «Прекратить это безобразие». Делегацию даже не пустили дальше прихожей.

Несколько месяцев назад доктор Морока[11] и Уолтер Сисулу написали письмо премьер-министру Малану[12]. Они объясняли всю серьезность положения. Писали, что терпению народа пришел конец, что законы, унижающие африканцев, должны быть отменены. Секретарь премьер-министра вернул письмо с резолюцией, рекомендовавшей обратиться в министерство по делам туземцев. Морока и Сисулу пытались разъяснить, что они граждане Южно-Африканского Союза и речь идет не об антропологических проблемах, а о гражданских правах. Они заявили, что в этом вопросе не видят разницы между белокожими и чернокожими. Секретарь ответил, что разница есть, она незыблема и возникла не по воле человека. Далее он пригрозил, что правительство использует всю свою силу и разделается с нарушителями спокойствия. На этом правительство хотело закончить дискуссию, — пояснил Джимми, — но своего не добилось. Конец пришел не дискуссии, а повиновению.

Доктор Морока и Уолтер Сисулу потребовали немедленно отменить законы об особых паспортах для черных, обязывающие их жить только в местах, указанных в паспортах. В противном случае в День ван Рибека[13] мы начнем массовые акции неповиновения.

Сегодня День ван Рибека. На письмо Малан не ответил, законы не отменены.

— Доктор Морока — председатель Африканского национального конгресса?

— Да. А Уолтер Сисулу — секретарь. Ну, будьте же настоящим журналистом и поедемте на митинг. Ехать надо вон по той улице, а через два квартала повернуть налево.

— В чем будут заключаться акции неповиновения?

— В невыполнении несправедливых законов и добровольной отсидке за это в тюрьме. Отряды добровольцев уже формируются по всей стране.

Вечером у нас в доме Пьер рассказывал, какое впечатление произвел на него Йоханнесбург с его широкими торговыми улицами, множеством мчащихся автомашин, грохотом отбойных молотков на приисках в Витватерсранде, с таящейся за всем этим чудовищной властью золотых и алмазных магнатов Лондона и Нью-Йорка.

Он рассказал, как однажды Билл Хорман, местный журналист, привел его в небоскреб «Две звезды Золотой компании» и что он увидел в огромных конторах этого могущественного горнорудного треста.

Пьер приехал в Преторию впервые. Ему сразу не понравилась неприкрытая тупая жестокость этого города. Когда он проезжал мимо памятника первым поселенцам, то просто испугался. «Это же каменное воплощение насилия!»

Билл Хорман, хорошо относящийся к нам, черным, сказал ему однажды: «В Южно-Африканской Республике всего три миллиона белых и свыше двенадцати миллионов африканцев. Но если бы африканцев было даже сто двадцать миллионов, они все равно ничего не сумели бы сделать с белыми. В руках у белых капитал, шахты, фабрики и лучшие земли. Они лишили африканцев права голоса. В парламенте, правительстве, суде — одни белые. В их руках пулеметы, пушки, танки».

— А Джимми, этот веселый и настойчивый парень, сумел заинтересовать меня, — сказал Пьер.

За день до этих событий корреспондент газеты «Ди Фадерланд» Пит Бейкман рассказал Пьеру о демонстрации черных в Порт-Элизабете.

— Атмосфера накалена, — с волнением говорил он, — и взрыва можно ожидать и в Трансваале.

Нечто подобное Пьер слышал и от молодого английского радиокомментатора.

Кроме того, в нашей просьбе поехать на митинг ов увидел возможность отделаться от приглашения Южноафриканской туристической корпорации посетить объединение «Новые курорты в Ваале». Поездка туда ему была почти навязана. Приглашение застало его врасплох, и он согласился, но позднее пожалел об этом. Зная, что немецкий, французский и американский журналисты уже дали согласие принять участие в поездке, он не боялся, что она сорвется, если он откажется в последнюю минуту. Решение было принято, после чего он вернулся в отель, позвонил Сатуру, и мы двинулись в путь.

Джимми я встретил случайно, когда он собирался поехать за Пьером. В тот день после обеда уроков в колледже святого Эдварда у меня не было. Я был свободен и от службы в церкви колледжа, где исполнял обязанности помощника пастора.

Я пришел к друзьям, чтобы вместе с ними отправиться на митинг в Софиатаун. По дороге встретил Джимми. Он рассказал, что хочет прихватить с собой одного журналиста, и попросил меня пойти вместе с ним.

Я менее самоуверен, чем Джимми, и колебался, но он потащил меня с собой.

— Если он откажется ехать, вдвоем мы увезем его силой.

По-моему, мы все полюбили Пьера ван Бергена сразу, как только увидели. Нам понравилось его красивое лицо, серьезность, делавшая его старше своих лет, и мягкая меланхолическая приветливость, создававшая впечатление, что он действительно рад встрече с нами. Мне кажется, меланхоличность сохранилась в нем еще с детства, когда его родители — отец у него был дипломатом — таскали его из страны в страну. Их дом был вечно полон чужих людей. Так он жил до тех пор, пока не отправил родителей путешествовать одних.

Нам понравилась также его тактичность. Пьер мог часами слушать рассказчика, не перебивая. Нравилось, как у него весело загорались глаза, когда он слышал остроумную шутку. А маме нравились его красивые руки.

Мы стояли на балконе и смотрели на гудящую толпу. Внизу раздался голос моей сестры Сандры.

— Джимми, ты где? — позвала она.

Сандра поднялась по лестнице и появилась в дверях. Высокая, изящная и красивая, со светло-коричневой кожей, как у девушек Сенегала, со стройными ногами и продолговатым разрезом глаз, как у нашего отца. Не зря он и Сандра славились красотой на весь Софиатаун.

— Давид! — воскликнула она удивленно. — А где Джимми?

Я ответил, что Джимми ушел ненадолго. Я заметил, что Пьер не отводил от Сандры завороженного взгляда.

Позже, когда мы шутили по этому поводу, Пьер признался, что был зачарован.

Почувствовав его пристальный взгляд, Сандра смутилась и сказала:

— О, извините меня. Я шла мимо…

Я представил ей Пьера. Сандра, улыбаясь, спросила:

— Уж не тот ли вы журналист, которого Джимми обещал привезти во что бы то ни стало?

— Да, тот.

— Брат уверял, что в случае надобности он сделает это насильно.

Пьер поднял брови и после небольшой паузы сказал:

— А он так и сделал.

— Наш Джимми ужасный фантазер. Однажды он заявил: «Я придумал, как привлечь к нам внимание всего мира. Я поеду и привезу сюда королеву Англии».

— А знаете, — сказал Пьер, улыбнувшись, — не исключено, что он привез бы ее.

— Джимми пошел за документами, — объяснил я Сандре. — Кажется, заявление для печати и тезисы доклада доктора Иллово уже готовы. Он пошел за ними.

— Да, готовы. Я сама их печатала, — ответила Сандра.

— Вы тоже связаны с организацией борцов за равноправие? — спросил Пьер. В его голосе слышалось волнение. Позже он пояснил: «Откуда мне было знать, что в Йоханнесбурге, на балкончике полуразвалившегося домишки на окраине Софиатауна, я встречу самую красивую девушку в мире?»

— Совсем немного, — ответила ему Сандра. — Время от времени я печатаю им различные бумаги, делаю переводы. Я перевожу с английского на голландский и наоборот. По профессии я секретарь.

Пьер поинтересовался, почему мы разговариваем дома друг с другом по-голландски. Мы объяснили ему, что так повелось с детства, прошедшего в доме нашего прадеда. Он служил смотрителем на ферме у голландца Хендрика Вассенаара и говорил только по-голландски. Прадед был сиротой и воспитывался мулаткой из провинции Кап, говорившей по-голландски. Рассказывали и о том, что наш отец был поденщиком у голландских фермеров. И теперь, хотя мы все знаем родной язык пондо, а многие и английский, дома невольно переходим на голландский. Сандра же, кроме того, училась в школе при голландской миссии. Теперь работает в больнице секретарем доктора Беркмана — голландца.

— У вас блестят глаза, когда вы рассказываете о своем прадедушке, — заметил Пьер.

Сандра рассмеялась.

— Наш прадедушка был очень веселым человеком, — пояснила она. — С ним было так интересно. Не правда ли, Давид? Он знал тысячи всяких сказок, одна интереснее другой. А как было чудесно и уютно примоститься у него на коленях. Отец в те годы работал на золотых приисках, и дома мы видели его не часто. Потом родители открыли здесь гончарную мастерскую, и мы все переехали сюда.

— Все это очень интересно. Вы не разрешите навестить вас на днях еще раз? — спросил Пьер.

— Вы хотите прийти к нам? — радостно удивилась Сандра. — Мама и папа будут очень рады. Особенно мама. Так ведь, Давид?

— Да, конечно.

— Почему особенно мама?

— О… мама… Она у нас необыкновенная, — произнесла Сандра, смущенно улыбаясь. — Во всяком случае, так нам кажется. Наверное, дети во всем мире думают о своих матерях то же самое. Наша мама происходит из семьи вождя. Ее предок, Элиас Тсомо, был верховным вождем племени[14] пондо сто пятьдесят лет тому назад. Теперь каждый раз, когда мама ездит в земли пондо, ее там встречает Абель Тсомо. Сейчас он верховный вождь племени. Мама обычно гостит у него неделю. Здесь все знают об этом. Люди нашего племени уважают маму. К ней вечно идут за советами, помощью. Вот почему ей приходится заниматься политикой. Она очень убедительно и горячо отстаивает свои взгляды. А когда с ней не соглашаются, страшно сердится и выходит из себя, можно сказать, ведет себя как черт, которого окуривают ладаном. А еще она любит быть в курсе всех наших дел… Мама знает все, что мы говорим и делаем. За это мы иногда ужасно злимся на нее, порой хочется переколотить посуду. Но мама и наша опора, — добавила Сандра мягко. — Для нас всех и для папы тоже. Не знаю, что бы мы без нее делали.

Неожиданно глаза Сандры заблестели, и она смущенно спросила:

— Я подумала, почему бы вам не зайти сегодня к нам ненадолго сразу же после митинга? Конечно, если у вас нет других планов.

— Определенных планов нет, — неуверенно ответил Пьер.

— У мамы обычай — после любых важных событий устраивать прием. Пусть вас не смущает это слово. Мы так называем всякое угощение, которым мама очень любит потчевать гостей. На самом же деле сегодня соберется вся наша родня. Придут дяди, тети, племянники и племянницы. Будут пить чай и болтать обо всем на свете. Правду говоря, мы любим такие встречи. Вам представится удобный случай познакомиться со всей нашей семьей. В простой день такое не удастся.

— Приду с удовольствием, — воскликнул Пьер с искренней радостью.

В это время толпа оживленно загудела. Мы увидели, как на трибуну поднялись около двадцати женщин. Они опустились на колени и застыли, скрестив руки на груди.

— Что это означает? — спросил Пьер.

— Они будут молиться, — ответила Сандра и умолкла, серьезно глядя на трибуну.

Над людским морем пронеслось: «Тсс… тсс…» — и толпа замерла. Неожиданно с трибуны раздалось мелодичное пение сильных женских голосов.

Женщины пели псалмы. Их голоса, усиленные микрофонами, плавно и величественно плыли над толпой. Постепенно собравшиеся стали им подпевать.

— Так бывает всегда, — пояснил я, — не только на митингах, но и перед демонстрациями, забастовками. Женщины выходят на площади, перекрестки улиц и молятся. Это ободряет мужчин.

— О, смотрите, смотрите, мама поднимается на трибуну, — вдруг воскликнула Сандра. — Она тоже будет петь!

Мы увидели, как мама шагала по лестнице. По походке было заметно, что она волнуется. Она подошла к микрофону и присоединилась к поющим женщинам. Она пела, скрестив руки на груди и устремив взгляд в небо. Немного спустя ее сильный, высокий голос стал выделяться из общего хора. Отчетливо слышны были слова псалма. Она пела об Африке, ее холмистых равнинах, полноводных реках, озерах, высоких горах…

— «Господи, благослови наши горы и реки, благослови наши холмы. Господи, благослови Африку, подай ей надежду», — пела мама. Затем она обратилась к собравшимся: — Мы молимся богу, не так ли?

— О да! — ответила хором толпа.

— Мы просим бога, чтобы он благословил нас?

— О да!

— Чтобы он благословил наши холмы и реки?

— О да!

— Наши горы и моря?

— О да!

Звездный купол африканской ночи, огромная толпа людей с горящими взорами, прикованными к трибуне, молящаяся о счастье, — все это впечатляло, но не предвещало ничего драматического.

Мы были в прекрасном настроении, полны оптимизма и веры в будущее. Мы были радостны и даже веселы. Все смеялись, когда мама стала задавать шутливые вопросы, и громче прежнего пели свои ответы. Все шло спокойно и организованно.

— Будем ли мы убивать наших врагов? — пела мама.

— О нет! — гремело в ответ.

— Будем ли их ненавидеть?

— О нет!

— Смотреть на них с презрением?

— О нет!

— Хватит ли всем места на зеленых просторах Африки?

— О да, о да!

— Будет ли царить мир и любовь среди людей, живущих в Африке?

— О да, о да!

— Давайте помолимся… Давайте помолимся.

И снова полилась мелодия псалма.

— Как хорошо поет ваша матушка! — воскликнул удивленный Пьер. — Она и дома поет?

— С раннего утра до позднего вечера, — ответила, смеясь, Сандра. — Готовя завтрак, она поет хвалу кофе, и никому не удается закрыть глаза и поспать еще немного. Убирая квартиру, она распевает о лентяях, которые целыми днями валяются в постели, заставляя ее так много работать. А когда толчет крупу, поет о вечно голодных желудках. Убирая комнаты, мама широко распахивает окна и двери. В такие минуты она счастлива. Она громко поет о солнце и цветах. И голос ее доносится до самых холмов.

Но тут группа мужчин поднялась на трибуну. Толпа оборвала пение и разразилась громкими приветствиями и бурной овацией.

Чарльз Нкана — местный представитель Африканского национального конгресса — подошел к микрофону и сказал:

— Сегодня великий день. Мы дадим клятву. И мы сдержим ее. Пришло время. Послушайте доктора Иллово, он скажет, что нам нужно делать.

Доктора Иллово знают все. Всем хорошо знаком этот худощавый, маленького роста, очень темнокожий человек с седыми курчавыми волосами и очками в металлической оправе. Он один из самых знаменитых хирургов Южной Африки. Доктор Иллово известен еще и тем, что, будучи человеком влиятельным, помогает людям, которых полиция преследует за деятельность в АНК.

Подойдя к микрофону, он оглядел пустырь, заполненный людьми до отказа.

— Я вижу здесь полицейских, — начал он. — Но правительство могло бы и не утруждать себя этой демонстрацией силы. Мы не собираемся предпринимать ничего противозаконного.

Сделав небольшую паузу, он продолжал:

— Мы ничего не предпримем сегодня.

Над пустырем воцарилась тишина.

— Дорогие друзья! Всем вам хорошо известно, что Африканский национальный конгресс ничего не имеет против белых, против того, чтобы они жили вместе с нами. Вопрос, кому должна принадлежать Южная Африка, белым или черным, по-моему, не имеет смысла, потому что я не вижу никакой разницы между белыми и черными. И те, и другие люди. Не более и не менее. Нигде не записано, ни в одной святой книге, что та или иная часть земли должна принадлежать только людям определенного цвета кожи. Никто из нас не хочет сбрасывать белых в море и, конечно же, не собирается, как это заявил на прошлой неделе в парламенте один из депутатов, перебить всех белых в их постелях. У нас нет намерений завладеть Южной Африкой. Мы не хотим господствовать над другими. Мы не признаем правомерным власть одних народов над другими. Поэтому просим не помыкать нами.

Среди собравшихся раздались восторженные крики.

— Белые утверждают, что история разделила Южную Африку на две части, — продолжал доктор Иллово. — Одна из них — та, где они, белые, якобы всегда жили. А вторая — та, где всегда жили мы, черные. Они говорят, что так навеки и должно остаться: они в своей части, а мы в своей. Но эта предпосылка не верна. Неправда, что они всегда жили в одной части, а мы в другой. Повсюду, куда приезжали белые, они встречали черных. Белые вели с ними войны или заключали договоры. Но как то, так и другое подтверждает, что черные уже там жили. С духами не ведут войны и не заключают договоров.

Белые затевают спор, кто первым появился в Южной Африке, они или мы. Но этот спор бессмыслен, так как во всей Африке, как в Западной, так и в Восточной и в Центральной, белые появились позже нас. Белые пришли сюда, когда черные прожили здесь уже тысячи лет. Белые повели себя с самого начала как захватчики.

Правительство Южно-Африканской Республики поддерживает самые дружеские отношения с колониальными странами, особенно с Португалией, которая угнетает наших братьев в Анголе и Мозамбике. Мы никогда не слышали, чтобы правительство ЮАР сказало португальцам: «Вы должны уйти из Анголы и Мозамбика, так как черные поселились там первыми».

По-детски наивно, а точнее, глупо звучит заявление белых: «Южная Африка принадлежит нам, потому что мы поселились здесь первыми». Начнем с того, что в действительности первыми поселились здесь не они. Белые приплыли сюда по морю с юга. Мы же пришли по суше с севера во время передвижения народов, которое тогда шло по всей Африке. Мы встретились и, как я уже говорил, или воевали, или заключали договоры. А потом жили здесь вместе. Черные были работниками у белых на фермах, слугами — в городах, нанимались на золотые прииски, работали и на фабриках. Черные все время жили там же, где и белые. Правда, они ютились в маленьких домишках, в самых бедных районах. Но они жили в тех же городах, что и белые, в тех же сельских местностях у шахт и рудников. Так было во все времена в этой стране, в которой черные составляют большинство. Только небольшое число черных жило обособленно в труднодоступных районах, о которых белое правительство говорит сейчас, что это и есть наша родина. Для большинства из нас эти края совершенно чужие, мы с ними никак и ничем не связаны. Бесчеловечно издавать законы, силой обязывающие черных ехать в эти районы и жить там.

— Правильно, это так, — откликнулась толпа.

— Иногда, — продолжал доктор Иллово, — белые к этому большому апартеиду добавляют малый. Это сумма законов и предписаний, обязывающих черных входить в вокзалы через отдельную дверь, ездить в поездах в отдельном вагоне, на почте подходить к особому окошечку, а в парках, где для белых стоят скамейки, садиться на землю. Этот малый апартеид они считают такой мелочью, что на нее и внимания обращать не стоит. Но они не представляют, как он нас унижает! Как громко стали бы они кричать об оскорблении человеческого достоинств, если бы их самих заставить повсюду входить с черного входа. Нет, мне кажется, они просто, не понимают, что а нас это оскорбляет. Видно, они не осознают, как страшны слова матери, которая пытается объяснить дочери, что по законам ЮАР любовь между белым юношей и черной девушкой или черным юношей и белой девушкой безнравственна. Каждый черный ребенок в один прекрасный день обнаруживает, что ему запрещается то, что разрешается белому малышу. И как он тогда поступает? Да так, как все дети, когда они чего-то не понимают. Малыш идет к своему отцу и очень серьезно спрашивает: «Папа, почему мне нельзя кататься в парке на прекрасных белых и красных качелях? Почему мне нельзя плавать в лодке по этому озеру? Почему мне нельзя съесть мороженое за столом вон там в кафе?» И отец должен ответить, объяснить. Он должен растолковать, почему этого нельзя делать маленьким черным ребятишкам. А как вы это ему объясните? Что скажете своему малышу, для которого вы самый большой, самый сильный человек на свете? Можно вынести такое унижение? Можно терпеть такой позор? Белые в ЮАР пытаются убедить весь мир, что мы созданы из одного теста, а они совсем из другого и поэтому жить должны отдельно друг от друга. Такая разница якобы существовала вечно и должна остаться навечно. И что по этой причине черных надо изолировать от белых. Для этого они издали различные законы: согласно одним — людей делят на группы по цвету кожи; согласно другим — каждой группе отводится для жительства изолированный район; третьи законы позволяют белым в любом месте и в любое время изгонять черных из их жилищ и переселять в места, определенные белыми.

Но есть и еще один закон. По нему любого человека, не согласного с унизительными законами, называют коммунистом и заносят в черный список. Возникает вопрос, почему белые никогда ни в чем не спрашивают нашего мнения? Почему они всегда решают за нас? По какому праву только белый дает распоряжения черному? Почему черный никогда не командует белым? Но, пожалуй, это уже второстепенный вопрос. Главный вопрос в том, что все, что говорят белые, ложь. Белые и черные равны, они ничем по существу не отличаются друг от друга. У них может быть различный внешний вид и манера поведения, но это потому, что они уже давно живут по-разному. А изменились бы условия жизни, и все было бы по-другому.

Гитлер, страдавший манией величия, из демагогических соображений льстил своему народу, называя его высшей расой. Однако наукой доказано, что нет рас благородных и неблагородных. Генетически арийцы ничем не отличаются от китайцев. А так называемые расовые признаки, о которых всегда твердили нацисты, можно обнаружить при самых фантастических смешениях рас, и эти признаки не поддаются никакой классификации.

Белые и черные не составляют какие-то обособленные группы со своими характерными чертами. Смешение людей с различным цветом кожи еще никогда, ни в один период истории, не приводило к вырождению, а скорее наоборот, к оздоровлению нации. Поэтому присутствие черных в ЮАР не таит опасности для этой страны. А завтра, если только нам дадут возможность, миллионы черных будут не менее достойными носителями цивилизации, чем белые. Я и сегодня знаю немало таковых среди черных. Вот почему мы считаем, что черных преступно обособлять от белых, что черные — люди с такими же духовными запросами и с такими же чувствами и что жить черным и белым нужно как братьям.

— Да! Мы этого хотим! Да, да! — кричали в толпе.

— Мы сказали об этом белому правительству нашей страны, — продолжал доктор Иллово. — Давно, очень давно мы начали убеждать их в этом. Мы объяснили, что не хотим всем завладеть, не хотим, чтобы страна была лишь для нас одних. Мы говорили только о своем месте в этой стране, о том, что мы должны жить как равные свободные люди, получающие за свой труд справедливую плату. Мы хотим, чтобы наши дети учились в нормальных школах. Наши старики и калеки не жили бы в нищете и страхе, а мы могли бы принимать участие в решении жизненно важных вопросов. Сначала мы просили об этом. Очень дружелюбно. А затем, когда это не помогло, стали требовать и заявили, что не будем больше работать для белых, пока они не перестанут относиться к нам как к людям второго сорта. И наконец, когда и это не помогло, мы сказали: «Вы должны сделать то, что мы просим. Иначе мы перестанем вас слушаться».

Я смотрел на толпу и видел повсюду полицейских и неподвижно стоящих угрюмых сыщиков из Особого отдела, не отрывавших глаз от маленького черного человека в очках с металлической оправой.

— А они его не арестуют? — шепотом спросила Сандра.

— Может быть, и арестуют, — ответил я ей озабоченно. — Но не сейчас. Он уважаемый человек, у него много друзей, в том числе среди белых. Но в один прекрасный день они что-нибудь предпримут.

— Он очень храбрый, — тихо промолвила Сандра.

Тем временем доктор Иллово продолжал:

— Мы предупреждали власти, что, если законы апартеида не будут отменены ко Дню ван Рибека, мы от пассивного сопротивления перейдем к действиям. Сегодня День ван Рибека. Унизительные законы не отменены. Настал час действовать. Что это значит? Мы не будет бастовать или отсиживаться дома. Не будем устраивать демонстрации. Все это мы уже делали в прошлые годы. Позже мы, несомненно, прибегнем к этим акциям вновь, но не теперь. Сейчас мы предпримем кое-что другое. Мы открыто выкажем свое неповиновение, чтобы все убедились в нем воочию. Мы не станем прибегать к насилию, не испробовав все остальные средства. Мы будем мирно, но решительно и систематически нарушать законы. В этом нас, африканцев, поддержат индийцы и добрая половина мулатов. Поэтому мы начнем с нарушения закона, который тяжело гнетет все эти группы, закона, унижающего нас с раннего утра до поздней ночи. Все вы, конечно, уже поняли меня — речь идет о дощечках с надписями: «Только для белых». До сих пор мы жили, подчиняясь этим надписям. Но больше мы делать этого не будем.

Повысив голос, он заставил собравшихся притихнуть.

— Во всех городах ЮАР сейчас проходят митинги, подобно нашему. На них разъясняют, как мы должны действовать. Прежде всего мирно и организованно. Мы не станем немедленно бросаться беспорядочной толпой в запрещенные для нас двери и садиться на запрещенные скамейки. Это чревато конфликтами и даже драками. Властями будут приняты строгие репрессивные меры. Из мухи раздуют слона, и в очень короткий срок наши усилия будут сведены на нет. Белому правительству все это было бы только на руку. Но мы не доставим ему такого удовольствия. Мы будем делать то, чего оно не желает. Наши акции будут называться «кампанией неповиновения»[15]. Мы вынудим белых помериться с нами силами в длительной борьбе, которую будем вести хладнокровно. Мы должны тщательно подготовиться. В предстоящей борьбе каждый из вас будет делать только то, что ему поручат. Кто хочет принять участие в выступлениях первых групп добровольцев?

Толпа всколыхнулась и с громкими ликующими криками устремилась к трибуне. Людское море вздыбилось лесом поднятых рук. Порыв был таким неудержимым, что мы испугались, как бы толпа не смела трибуну.

Полицейские, стоявшие у машины неподалеку от нашего домика, нервно переглянулись. Один из них что-то буркнул, едва разжав губы, второй хмуро кивнул головой.

— Спасибо, друзья, — произнес доктор Иллово. — Я знал, что мы можем на вас рассчитывать. Теперь внимательно выслушайте меня. За нарушение законов вас будут наказывать. Поэтому каждый должен все хорошенько взвесить. Мы станем нарушать законы многочисленными группами. Цель кампании неповиновения — начать во всех крупных городах ЮАР массовое нарушение законов людьми, согласными добровольно сесть за это в тюрьму.

Последнюю фразу он произнес медленно и приглушенно, словно ему было трудно выговорить слово «тюрьма».

— Для всех вас это слово не в новинку, — продолжал доктор Иллово. — Любой черный в ЮАР хорошо знает, что такое тюрьма. Многие сидели в ней. В ЮАР считается преступлением, если черный забыл взять с собой паспорт. За это его сажают за решетку. Черный считается преступником, если в его паспорте отсутствует одна из многочисленных печатей, значения которых он даже не знает. Преступление, если он окажется в городе, где не прописан. Преступление, если он не работает. Преступление, если он даже и работает, но не в том месте, которое ему определили белые. Преступление, если у его жены цвет кожи не точно такой, как у него. Преступление, если он живет с детьми, которым предписано выехать в резервацию. Женщина, приехавшая в гости к мужу из резервации и задержавшаяся у него более трех дней, совершает преступление. Мужчина, заявивший, что родился в городе и поэтому не хочет выезжать на жительство в так называемые племенные, земли, тоже совершает преступление. Преступник и тот, кто ночью позднее установленного часа выходит на улицу и бежит к врачу или в больницу с просьбой оказать помощь больному родственнику.

В других странах мира никто не считает подобные поступки преступлением. А когда человек совершает мелкий проступок, его предупреждают или наказывают небольшим денежным штрафом, не более. В ЮАР это тоже так, но только для белых. Черных же упрятывают в тюрьмы. Правда, иногда спрашивают, не согласны ли они уплатить штраф. Но так как черные с трудом зарабатывают себе на жизнь и им нечем платить штрафы, их сажают в тюрьмы. Поднимите руки, кто сидел в тюрьмах!

Поднялся лес рук. Их было так много, что казалось, в толпе нет человека, который не поднял бы руки.

— Хорошо, — сказал доктор Иллово тихо. — Постойте так немного, чтобы мы все хорошенько запомнили это зрелище и стали бесстрашными и мужественными.

На трибуне стояли девять юношей с поднятыми руками.

— Спасибо, друзья, — воскликнул доктор Иллово. — Достаточно. Страшно подумать, какие страдания терпит народ только потому, что у него более темный цвет кожи, чем у европейцев.

Потом он добавил:

— Африканский национальный конгресс вместе с Индийским конгрессом[16] и другими организациями, сотрудничающими с нами, создает Комитет помощи добровольцам и их семьям. Семьям пострадавших в случае необходимости комитет будет оказывать денежную помощь и поможет в устройстве на работу. Но наши средства ограничены, и я обязан с самого начала предупредить вас, что комитет не сможет помочь всем. Даже, по правде сказать, большинство не получат помощи. Ее получат только те, кто окажется в самом затруднительном положении. Мы еще раз подчеркиваем, что добровольцы во время проведения кампании неповиновения должны вести себя сдержанно, быть вежливыми. Они в некотором роде представляют всех нас. Поэтому это должны быть люди благоразумные и серьезные, способные неукоснительно выполнять инструкции. Добровольцами не могут быть скандалисты, люди вспыльчивые, а также зеленая молодежь, которая необдуманными поступками может испортить все дело. Вот что, дорогие мои друзья, я хотел вам сказать. Надеюсь, что вы все хорошо меня поняли. На следующей неделе мы свяжемся с вами через наших представителей. Давайте же все вместе снова споем наш гимн, а потом организованно разойдемся.

Сильным голосом он запел:

— «Господи, благослови Африку».

Все подхватили. Затем доктор Иллово и сопровождавшие его молодые люди покинули трибуну. Народ долго и горячо аплодировал. Толпа постепенно распалась на небольшие, оживленно беседующие группы и растаяла.

Взглянув на Пьера, я заметил, что митинг произвел на него огромное впечатление. На вопрос, что он обо всем этом думает, Пьер ответил:

— Не знаю, чего я, собственно, ожидал… Но это превзошло все мои ожидания. — Он покачал задумчиво головой и добавил: — Это совсем другое. Все было спокойней, проще и яснее. Вы не мрачны, не испуганы. Вы жизнерадостны. Полиция вовсе не нагнала на вас страха. Вы даже ни разу не оглянулись на полицейских. Ни один человек из собравшихся не выглядел грязным побирушкой. Все были одеты чисто и опрятно. Люди стояли, высоко подняв головы, с ясными взорами, полными спокойствия и уверенности в себе. Доктору Иллово ничего не стоило взвинтить вас и снискать себе популярность. Но он не сделал этого. Наоборот, в своей речи он все время успокаивал вас и с достоинством ушел, дав деловые советы.

Пьер показал на расходившихся людей и воскликнул:

— Посмотрите, они чувствуют себя веселее прежнего. Повсюду видны улыбки. Вон там, там, там… Вы странный народ.

В комнату вбежал Джимми с пачкой бумаг. Он крикнул зло:

— Своенравный, упрямый и самодовольный дурак! Ему поручили хорошенько подогреть людей. А он что сделал? Обдал их холодным душем. Принимайте участие в кампании неповиновения — и вас упрячут в каталажку, но к нам не приставайте, мы ничего не сможем для вас сделать!

— А мне понравилась речь доктора Иллово, — сказал Пьер.

— Серьезно? — спросил Джимми растерянно.

— Мне тоже речь понравилась, — подхватила Сандра.

— Джимми, — вмешался я, — господин ван Берген согласился познакомиться с нашей семьей. Он принял приглашение зайти к нам домой после митинга. Надо поторапливаться, вся родня наверняка в сборе.

— О, это здорово! — воскликнул Джимми, повернувшись к Пьеру. — Вы действительно хотите пойти с нами?

Пьер кивнул.

— Прекрасно! Тогда надо спешить. Вы проводите нашего гостя, а я побегу предупрежу маму. Она очень рассердится, если мы лишим ее возможности надеть нарядное платье.

Он устремился вниз по лестнице.

— Чтобы поговорить с Джимми, — смеясь, произнесла Сандра, — его сначала надо где-то запереть, а потом через замочную скважину вести беседу, иначе ничего не получится.

Когда мы спустились вниз, то столкнулись с двумя белыми, входившими в дом. Одним из них был Вандермюллен.

— А, вот вы где, — воскликнул он, обращаясь к Пьеру. — Я видел вас на балконе. Журналисты всегда умеют выбирать самые лучшие места.

Он хлопнул Пьера по плечу и, улыбаясь, предложил:

— Земляк, как ты смотришь на то, чтобы посидеть с нами где-нибудь и пропустить по рюмочке?

— Спасибо. Сейчас не могу. Я уже дал согласие быть в другом месте, — ответил Пьер.

Вандермюллен смерил взглядом меня и Сандру, и на лице его застыло холодное безразличие.

— В самом деле не можете? — Он снова повернулся к Пьеру.

— Не могу.

— Ну хорошо, тогда в другой раз, — произнес он с показным добродушием. — Вы знаете, где меня найти. Если что потребуется, не стесняйтесь. Не забывайте, что мы земляки. Мне было бы очень приятно видеть вас в моем доме, в моей семье.

— Непременно приду, спасибо, — поблагодарил Пьер.

Когда Вандермюллен с приятелем скрылись за дверью, я спросил Пьера:

— А может, вам лучше пойти с ними? Боюсь, что вы попадете у них на заметку. Вас видели с черными. Они не любят, когда им предпочитают черных.

— У меня нет никакого желания быть у них на хорошем счету, — ответил Пьер. — Надеюсь, у вас не будет неприятностей. Я имею в виду полицию.

— Мы у полиции постоянно в немилости. Видите ли, наша семья живет не так, как, по ее мнению, должны жить черные. Пастор Тревор из пресвитерианской церкви приходит к нам в гости каждую неделю. Часто бывает и пастор Гудсон. Оба они белые. Епископ Традер, тоже белый, большой друг папы и мамы. Папа вместе с одним индийским торговцем играет в бридж со Стенхоупами. Стенхоупы — английские квакеры. Они намеренно приглашают к себе в дом африканцев и индийцев, чтобы таким образом выразить протест против апартеида. Они очень приветливы, папа по-настоящему дружен с ними и ходит в их дом с удовольствием. У нашего старшего брата Тома тоже есть друзья среди белых. Эта дружба идет с тех пор, когда он во время войны в Европе служил в британской армии. Роза, наша старшая сестра, работает медсестрой в приюте для сирот. Приютом руководят английские дамы, они тоже бывают у нас дома. Джессе, другой наш брат, учится на адвоката, он играет в теннис с белыми девушками. Мама не устает твердить полиции, что в нашем доме черные и белые прекрасно понимают друг друга. Но правительству Южно-Африканской Республики явно не по душе такое взаимопонимание. Вы, конечно, это знаете.

— Кроме того, они постоянно твердят, что наши белые друзья — плохие люди, — перебила Сандра. — «Это коммунисты», — уверяет комиссар Дейкман. «Епископ Традер тоже?» — спрашивает мама. «Епископ Традер самый ярый из них», — кричит комиссар. Тогда мама осведомляется у него, все ли члены коммунистической партии умеют так отлично служить мессу. За этим, конечно, следует взрыв эмоций. Потом мама целый день ходит злая, ворчит на всех. Но вас она примет очень радушно. Мама ведь твердо решила, что в нашем доме апартеида не допустит.

Сандра, улыбаясь, посмотрела на Пьера.

— А какой у вас папа? — спросил он, когда мы подошли к улицам Софиатауна.

— Я люблю его, — тихо ответила Сандра. — Он добрый и мудрый. Иногда мы говорим, что мама натворила бы много глупостей, если бы не было папы, который ее вовремя останавливает. Но, может быть, это не совсем так. Когда мама рассердится, она угрожает, что сделает то-то и то-то. Но в самый последний момент одумывается. Здравый смысл всегда берет у нее верх. Когда мы, дети, что-нибудь не очень хорошо понимаем, не знаем, как поступить, нам бывает очень полезно посоветоваться с папой. Он умеет терпеливо слушать собеседника. Часами, если надо. Он не дает советов, если его об этом не просят. Рядом с ним чувствуешь себя спокойно и уверенно, в полной безопасности. Он такой честный, что ему невозможно солгать. Это всегда помогает найти правильный путь.

— Как он стал заниматься гончарным делом?

— После дневной работы на золотых приисках он вечерами помогал одному гончару. Порой задерживался у него до поздней ночи. Потом на заработанные гроши купил маленький гончарный круг без мотора, который приводился в движение ногой. Так папа начал в свободное время работать на себя, а не на хозяина. Он оказался талантливым гончаром, а мама отличным продавцом его изделий. Дело преуспевало, и вскоре папа ушел с прииска. Сейчас у нас механизированная мастерская, с четырьмя рабочими и двумя учениками. Том, наш старший брат, помогает папе в мастерской, а Джимми наш торговый представитель.

— Он, несомненно, прекрасно справляется со своими обязанностями.

— Да, — улыбнулась Сандра, — папа им доволен. Наши гончарные изделия охотно покупают в Йоханнесбурге, во всех районах, где живут черные. Каждый месяц ящики с товаром отправляют в другие города. В прошлом месяце отправили даже в Кейптаун.

В те дни Софиатаун напоминал огромный пчелиный улей. Это был перенаселенный шумный пригород. Главные улицы достигали в ширину всего нескольких метров, а переулки были так узки, что жители противоположных домов могли передать друг другу что угодно, не выходя на улицу.

Изредка попадались старинные дома — добротные каменные строения, обнесенные оградой. Они высились, окруженные лачугами из досок, гофрированного железа и парусины. Позади домов в садах и огородах теснились убогие хижины. Но места не хватало, и даже палисадники перед домами уже начали застраиваться шалашами и хибарками, сливавшимися в сплошные ряды, непомерно сужавшие улицы.

— Это, конечно, делается незаконно, — объяснял я Пьеру. — Но вы, наверное, уже заметили, что мы, африканцы, очень привязаны к родственникам. У нас принято, чтобы богатые делились с бедной родней. Поэтому и возникают такие хаотические поселения. Есть, правда, люди, которые помогают только за деньги. Они сдают кусок сада или огорода родственнику или другу для постройки хижины. А те, в свою очередь, если у них есть излишки земли, сдают их другим. Через огороды прокладывают тропки, которые потом превращаются в переулки. Африканцы из провинции стремятся переехать в Софиатаун, соблазняемые работой на золотых приисках и возможностью жить в большом городе. Ходят слухи, что в Софиатауне африканец может стать владельцем земли и дома. Это редкая привилегия в Южной Африке, где черные во все времена были только арендаторами. Эти слухи привлекли сюда состоятельных африканцев. Вот почему посреди моря хижин и бараков выросли комфортабельные каменные дома, магазины и мастерские. Можно сказать, что за последние годы появилось африканское среднее сословие.

Фантастические слухи о «райском Софиатауне» распространились повсюду, и сюда хлынули всякого рода авантюристы и мошенники. Появились бары и публичные дома. Начались драки, воровство, убийства. Вечером уже небезопасно на темных улочках.

И вместе с тем значительная часть жителей Софиатауна голодает. Многие африканцы, приехав сюда из далеких бедных резерваций, обнаружили, что здесь уже скопились тысячи лишних людей, которые не могут найти работу, а если и находят, то только очень низкооплачиваемую. Они не могут прокормить свои семьи и с горечью взирают на районы, где живут белые и царит роскошь.

Но внешне наш пригород производит благоприятное впечатление. Как видите, у нас чисто, мусора на улицах нет. Трансвааль — солнечная, сухая провинция. Когда бы вы ни пришли в Софиатаун, здесь всегда тепло и уютно, повсюду кипит жизнь. Вместе с черными тут живут индийцы и даже кое-кто из белых. Снуют дети, дворники без устали прибирают улицы. А за городом зеленеют холмы, белеют фермы, где можно послушать легенды старых пастухов и полакомиться каштанами и яблоками.

Софиатаун — это огромная, открытая для всех деревня, или, вернее, пригородный район, стихийно выросший на краю большого города.

Мы подошли к церкви Христус-Конинг. Отсюда с небольшой площади с фонтаном и двумя деревьями виднелся наш дом. Продолговатый, белый, с красивой черепичной крышей и фасадом, заросшим плющом, он походил на ферму. Когда-то здесь действительно жил фермер, у которого наш прадедушка купил этот дом. Позднее папа с мамой пристроили слева жилой флигель, а справа мастерскую.

— На этой улице живут почти одни наши родственники; — сказала Сандра. — Слева — бакалейщик, дядя Джереми, брат мамы. За ним дядя Чарльз, брат папы, он резчик по кости. Дальше живут подряд четверо племянников. Двое работают на золотых приисках, третий — полицейский, а четвертый — почтальон. На противоположной стороне дом молочника, женатого на маминой сестре. Ему помогает в лавке племянник папы. Гончары, работающие у нас, все наши двоюродные братья.

— А мы не очень рано пришли? — спросил Пьер.

— Рано?

— Да. Джимми ведь говорил, что вашей маме нужно переодеться.

— О, она уже давно переоделась, — со смехом ответила Сандра. — Никто не может состязаться с ней в скорости переодевания. Да посмотрите, вон и она! Стоит вместе с папой. Боже мой! Она надела черное платье с кружевами! Его она надевает только для архиепископа.

Сандра быстро наклонилась к Пьеру и шепотом попросила:

— Похвалите ее наряд. Хотя бы чуть-чуть. В таких случаях она бывает счастлива, как девочка.

— Непременно, — ответил Пьер.

В открытых воротах стояла мама в черном платье, украшенном кистями и пышным кружевным воротником. А рядом с ней — папа, стройный, такой же светлокожий, как Сандра.

— Мама сгорает от желания приветствовать гостя первой, — тихо сказала мне Сандра. — Ей нелегко будет удержаться.

— А почему ей нельзя поздороваться с гостем первой? — спросил Пьер, слышавший слова Сандры.

— Нет, первым должен быть папа.

— Ах, как вы похожи на папу! — воскликнул Пьер.

— Я знаю, — улыбнулась она, — и он тоже знает. Мы с ним большие друзья.

Сандра посмотрела на меня блестящими глазами и добавила:

— Мама занимается сыновьями, а папа — мной.

Папа вышел к нам навстречу.

— Меня зовут Джон Тугела. Добро пожаловать в мой дом. Мы очень рады, что вы приняли приглашение посетить нас.

Я знал, что он говорит от души. Папа пожал Пьеру руку и представил маму:

— Это моя жена. Дорогая, это господин ван Берген.

— Проходите, господин ван Берген, — сказала мама. — Мое имя Сара, но все зовут меня мама Пондо. Я настолько привыкла к этому, что и вам придется так называть меня. Иначе я не пойму, к кому вы обращаетесь. Джимми рассказал, что вы из Фландрии. Извините, пожалуйста, но, если мне не изменяет память, Фландрия когда-то была под властью французов, и теперь вы все говорите по-французски. Ваш народ завоевывала Франция?

— Да. Но мы мужественно сопротивлялись, — ответил Пьер.

— Правильно делали! И когда же это было?

— О, довольно давно. После них у нас побывали испанцы, австрийцы, голландцы и немцы. Но мы всякий раз дрались с захватчиками. Мы так отчаянно сопротивлялись, что в конце концов им пришлось убраться.

— Очень хорошо! — воскликнула мама, сияя. — Фламандцы всегда вызывали у меня симпатию. Не знаю почему. Нам тоже много приходилось бороться.

— На митинге я это почувствовал, — сказал Пьер. Указав на кружевные манжеты маминого платья, он продолжал: — Мама Пондо, у вас изумительные кружева, Позвольте заметить, что мы, фламандцы, знаем в них толк. Наши кружева издавна славятся.

— Ой, что вы говорите! — воскликнула мама с восторгом. — Джон, ты слышишь?

Я заметил, как Сандра с благодарностью посмотрела на Пьера.

Мы вошли во двор, крытый стеклянной крышей. Там рядами выстроились готовые гончарные изделия. В конце двора в полумраке виднелась мастерская, в ней стояли станки и электрические гончарные круги.

Слева находилась терраса, увитая цветами. На ней уже собралось человек тридцать наших родственников. За террасой раскинулся сад с лужайкой, по которой бегали дети.

— Позвольте представить вам наше семейство, — предложила мама и подошла к высокому угрюмому мужчине, который стоял в группе гостей и что-то рассказывал. — Это Том, наш старший сын. Он в составе группы британских войск сражался в Италии, но считает, что англичане слишком скупо с ним расплатились. Никогда не произносите в его присутствии имя Смэтса[17], Том может взорваться, как граната.

Том смущенно улыбался, когда Пьер пожимал ему руку, но потом снова помрачнел.

В это время из дома вышла девушка. Она катила перед собой сервировочный столик с пирожками. Хотя она казалась не такой красивой, как Сандра, и выглядела старше, у нее было приветливое живое лицо.

— А это Роза, моя старшая дочь, — продолжала мама. — Она медсестра, и, к сожалению, хорошая. С тех пор как получила диплом, без конца делает мне замечания. Если я переставлю на столе тарелку, тарелка сразу же теряет стерильность. Но стоит Розе передвинуть ее на сантиметр вправо — и все микробы улетучиваются.

— Ну, мама, — застенчиво улыбнулась Роза.

— А это Питер, ее муж, — представила мама тучного мужчину с отвисшим животом, который сидел в камышовом кресле, расставив ноги. — Он служащий газовой компании. Великолепный работник, но все свободное время только и знает, что ест и спит. Поэтому с ним не поговоришь: он то спит, то жует.

Питер, трясясь от смеха, перебил маму:

— Всего один-единственный раз я не смог вам сразу ответить, откусив кусок яблока. И всего один раз спал, когда вы что-то спрашивали. А теперь вы всю жизнь напоминаете мне об этом. Не обращайте внимания на то, что говорит мама Пондо, господин ван Берген. Мы все так поступаем, иначе жизнь казалась бы нам тяжким бременем.

— За Розой идет Джимми, — продолжала мама. — Но с ним вы уже знакомы. А потом Майкл. Где он?

— Я здесь, мама.

Серьезного вида человек в очках, делавших его еще серьезнее, отделился от группы гостей.

— Наш Майкл коммунист, — прошептала мама.

Майкл поклонился и пожал Пьеру руку.

— Не вздумайте вступать с ним в спор, — сказала мама. — Это невозможный человек. Он никогда не теряет спокойствия, даст вам высказаться, пока вы не выдохнетесь. Затем разобьет ваши доводы за пять минут. Спорить с ним бесполезно.

Она грустно улыбнулась и покачала головой.

Мы знали, что она очень боится за Майкла. Мама постоянно опасалась, что с ним что-нибудь случится. У каждого правительства есть свои козлы отпущения. Наше всегда старалось за все свалить вину на коммунистов, а Майкл был одним из них.

— Недавно я прочел стихи Генриэтты Роланд Холст[18], — сказал Майкл. — Читал их впервые. Они мне очень понравились. Эту женщину так трогала всякая несправедливость. У вас любят ее?

— Очень! — ответил Пьер.

— А многие ли во Фландрии и Голландии знают ее стихи?

— Думаю, что каждый.

— Я рад этому.

— Джессе! Джессе! — позвала мама. — Подойди к нам!

Высокий, элегантный и стройный, как папа и Сандра, но темнокожий, как Джимми, Роза и я, с небольшими усиками, в бордовом свитере, похожий на голливудского актера, к нам подошел Джессе.

— Это наш сын Джессе, — сказала мама. — Студент, изучающий право. Чемпион университета по теннису и разбиванию девичьих сердец. Он у нас бунтовщик. Считает митинги бессмысленными, а демонстрации ребячеством. «Действовать надо гранатами», — говорит он. Но пока что его хватает лишь на то, чтобы отбиваться от поклонниц.

— Хелло! — произнес, смеясь, Джессе. — Вы к нам надолго или тут же собираетесь обратно?

— Да нет, побуду некоторое время, — сказал Пьер. — Вы учитесь в Йоханнесбурге?

— Да, в Витватерсранде.

— Я много хорошего слышал об этом университете.

— От официальных лиц? — недоверчиво спросил Джессе.

— Нет, официальные лица утверждают, что это гнездо евреев и коммунистов.

— Поэтому я и спросил, — уточнил Джессе.

— Я хотел бы как-нибудь побеседовать с тамошними студентами.

— А точнее, когда?

— Университет принадлежит ему, если вы этого не знали, — пошутила мама.

Но мы знали, что в душе она гордилась своим элегантным сыном и боялась за него. Вот и теперь мама посмотрела на Джессе взглядом, полным тревоги, таким же, каким смотрела на Майкла.

Никому не было известно, сколь серьезны намерения Джессе принять участие в вооруженном сопротивлении, когда дело дойдет до этого. Он говорил обо всем так легко и настолько беззаботно, что мы иногда сомневались в его словах. Но порой нас пугали его горевшие огнем глаза и хладнокровная решимость.

Насилие всегда вызывало у меня страх. Джессе знал об этом. И мы часто беседовали, стараясь понять друг друга. Но это не удавалось. По-настоящему я так никогда и не понял его.

Мама представила Пьера дяде Джереми, дяде Чарльзу, нашим тетям и множеству племянников и племянниц. Потом мы все расселись на белых камышовых стульях, которые Сандра расставила на веранде у окон, открытых в сад.

— Что вы будете пить? Чай? — спросила Сандра у Пьера. — Или предпочитаете кофе?

— Нет, нет, пожалуйста, чай. По вечерам я пью чай.

Шумный говор, царивший на террасе до нашего прихода и стихший во время знакомства, вновь возобновился. Вскоре все начали говорить в полный голос, перебивая друг друга.

Гости разделились на группы, некоторые беседовали стоя. Обстановка была непринужденной, и болтали о чем угодно. Поговорив в одной группе, гости переходили в другую, казавшуюся им более веселой, чтобы пересказать только что услышанную забавную историю.

Стоял апрель. В Южной Африке это осень. В саду было необычайно тихо и тепло.

В наступившей паузе Пьер принялся рассматривать обстановку. Через дверь, открытую в комнату, ему были видны книжный шкаф, пианино и ваза с цветами на столе.

Пока Сандра занималась приготовлением чая, я рассказал Пьеру, что в колледже моим учителем был Альберт Лутули, который стал другом нашей семьи. Я говорил о том, какое огромное впечатление произвел на меня этот благородный, необыкновенно добрый человек, последователь Ганди, пламенный проповедник ненасильственного сопротивления. Сейчас он председатель Натальского отделения Африканского национального конгресса.

К нам подошел Джессе и условился с Пьером позавтракать вместе в следующий понедельник в кафетерии при спортплощадке университета.

Майкл тоже подошел к нам, а за ним и Том. Разговор зашел о разнице между голландским и фламандским языками.

Джимми что-то темпераментно доказывал папе. А к маме все время подходили люди, присаживались на корточки, что-то рассказывали, советовались. Из сада со слезами на глазах прибежала маленькая девочка. Она упала и ушиблась, но на коленях у мамы быстро успокоилась.

Сандра сидела позади мамы на стуле от пианино. Она не принимала участия в беседах, внимательно слушая, о чем братья говорили с Пьером. Время от времени Пьер посматривал в сторону Сандры. Она чувствовала его взгляды, и ее глаза блестели.

Неожиданно на террасу вбежал юноша, живший в переулке позади нашего сада. Его звали Бенго. Он тяжело дышал, обливаясь потом. Бенго упал на колени перед мамой и взмолился:

— Помогите, мама Пондо. Меня преследуют. Они уже близко.

Не раздумывая, мама вскочила с камышового кресла. Схватив Бенго за руку, она увлекла его за собой в дом.

— Пейте чай и беседуйте, как ни в чем не бывало! — крикнула она на ходу.

Мы поняли ее и продолжали оживленно болтать. На дверь, в которой исчезла мама, никто не смотрел.

Детишек с террасы моментально отправили играть в сад. Первый момент растерянности быстро прошел, все взяли себя в руки. И когда в ворота вбежали два белых полицейских с пистолетами в руках, они увидели спокойную, мило беседовавшую компанию.

— Где этот парень? — заорал высокий полицейский с красным от возбуждения лицом.

Папа встал и не торопясь подошел к нему.

— Что случилось, констебль? — спросил он спокойно.

— Где беглец? Молодой, в разодранной рубашке, на руке у него кровь. Нам показалось, что он побежал сюда.

— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, — ответил папа.

В это время из дому появилась мама, держа в руках вазу с конфетами и весело напевая. Подняв удивленно брови, она уставилась на полицейских и произнесла:

— Это еще что такое? Почтенной паре уже нельзя спокойно встретиться с родственниками без того, чтобы в дом не врывались полицейские.

— Сюда побежал молодой парень? — продолжал кричать полицейский. — Вы не видели его? У него порвана рубашка, на руке кровь.

— Я спрятала его у себя под кроватью, — ответила мама сердито. — Я всегда так делаю. Не могу заснуть, если у меня нет под кроватью парней в разорванных рубашках и с окровавленными руками.

Полицейский растерянно попятился.

— Вы зря возмущаетесь, — стал он оправдываться. — В дом, недалеко отсюда, забрались воры. Мы видели, как один из них перебежал через железнодорожное полотно и свернул на эту улицу. Ну, а учитывая, что ворота открыты только у вас… — Он внимательно посмотрел на маму и спросил: — Ваша фамилия Тугела?

— Да.

— Ведь это вас вызывал на прошлой неделе комиссар за оскорбление полицейского, не так ли?

— Полицейский столкнул меня с тротуара в лужу, и я промочила ноги, — ответила мама. — Тогда я сделала то же самое. Когда со мной обращаются грубо, я плачу такой же монетой.

— Нам известно, что вы всегда напрашиваетесь на скандалы. В один прекрасный день вы за это поплатитесь. Мы должны обыскать ваш дом.

Он сделал знак второму полицейскому следовать за ним, но в это время увидел Пьера.

— А вы что здесь делаете? — спросил он удивленно.

— Пришел в гости, — ответил Пьер.

— Как это так? В какие еще гости?

— Разве запрещено заходить к знакомым на чашку чая?

— Кто вы такой?

— Пьер ван Берген.

— Чем занимаетесь?

— Журналист.

— Иностранец?

— Да.

— Паспорт у вас с собой?

Пьер протянул паспорт. Полицейский внимательно просмотрел его и, возвращая, сказал:

— Вы позволяете себе то, что у нас не принято. У вас очень странный вкус, позвольте заметить.

Резко повернувшись, полицейские скрылись в доме. Мама последовала за ними. На террасе воцарилась мертвая тишина. Детишки, спрятавшись за взрослых, стояли не шевелясь.

Вскоре полицейские вышли из дома и направились в мастерскую. Когда они выходили оттуда, мама съязвила:

— А вы заглянули в ящики с песком? Может, он там закопался с соломиной во рту и дышит через нее.

Ничего не ответив, обозленные полицейские выскочили за ворота.

— Не мешало бы посмотреть за ними, — предложил Джимми.

Мама кивнула. Джимми двинулся к воротам, а мама поманила Розу.

— Идем скорее. Его надо перевязать. У него из руки действительно идет кровь.

Они ушли в дом, а я с Пьером направился к воротам. Оттуда нам было видно, как полицейские шарят по соседним домам.

— Был момент, когда я здорово волновался, — признался Пьер.

— Не стоило, — ответил я. — У нас надежный тайник. Он не раз сослужил свою службу.

— Этот юноша ваш родственник?

— Нет, но он тоже из племени пондо. Уже несколько месяцев они пытаются увезти его в резервацию. Вся его семья уже там, а он не хочет и прячется. Мы все помогаем ему. Необходимость скрываться измучила парня и озлобила. Мы уже давно опасаемся, что в один прекрасный день он натворит глупостей.

— А он мог совершить взлом?

— Думаю, что да.

Из дверей фруктовой лавки головой вперед вылетел человек. За ним выскочил один из полицейских и ударил его ногой ниже спины. Потом он перевернул стоявшие у лавки ящики и принялся топтать их ногами.

Рукояткой пистолета полицейский выбил окна лавчонки, вернулся внутрь, и оттуда еще долго доносился треск и звон.

— Полицейские могут творить такое безнаказанно? — спросил Пьер.

— Полиция ЮАР все может делать безнаказанно, — мрачно произнес Джимми.

Обыскав близлежащие дома, полицейские постояли в конце улицы, поговорили о чем-то и ушли.

— Завтра жди инспекции, — сказал Джимми. — Они твердо знают, что беглецу кто-то помог из живущих на нашей улице. В наказание пришлют инспекцию.

— Что это такое? — спросил Пьер.

— Будут проверять, уплачены ли налоги, хорошо ли подметен тротуар, нет ли крыс. Ведь мы обязаны уничтожать их. Если заметят в саду огрызки яблок, заявят, что мы не пользуемся мусорными ящиками, загрязняем район и так далее. Они обязательно найдут, за что оштрафовать. Завтра штраф ждет всех.

— Таких, как Бенго, много, — печально произнесла мама, подходя к Пьеру. — Нам приходится подыскивать им такую работу, где не требуется предъявление документов. И все это из-за того, что белые боятся нас. Они боятся, что мы нападем на них, и поэтому стараются от нас отделаться. Они обносят свои дома железными оградами, будто мы злые собаки. А ведь им надо всего-навсего прийти к нам. Тогда они поймут, что здесь ни один человек не добирается причинить им зла. Зачем нам это? Вот уже три века мы живем вместе в этой стране. Мы нужны друг другу. Почему же не быть хорошими соседями? Когда в тысяча девятьсот сорок восьмом году буры начали предвыборную кампанию, они официально включили в свою программу положение об апартеиде. Оно уже было не случайным пунктом, как прежде, а стало продуманным планом возведения стены между белыми и черными. Когда они сделали апартеид основой своей предвыборной программы, я подумала: «Ну, ребята, вы получите от избирателей такую оплеуху, которой еще не видывали». Я была твердо уверена, что среди большинства избирателей они не найдут поддержки. Ведь мир так изменился. Европа вместе с Америкой боролась против Гитлера и победила. Правда, целая куча буров во главе с Фервурдом[19] и Форстером[20] стояла на стороне нацистов. Те из них, которые в своих связях с нацистами зашли слишком далеко, попели в тюрьму. А Смэтс, например, боролся вместе с союзниками. Наши солдаты, вернувшись с войны, рассказывали о зверствах нацистов и о радости европейцев своему освобождению. Повсюду в мире популярным стало слово «свобода». Наши друзья из Индии с восторгом рассказывают, как их страна получила независимость. От рабочих Центральной Африки мы знаем, что колониальные власти там согласны на уступки. Поэтому нам казалось невозможным, чтобы ЮАР пошла против этого течения и стала создавать новые колонии, в то время, когда повсюду исчезают старые. А ведь план буров-расистов именно в этом и состоит: выслать черных в резервации и превратить эти резервации в колонии с марионеточным правительством. Они хотят, чтобы было две Южных Африки: одна большая и сказочно богатая — для них, и маленькая, нищая — для нас. Эти планы они скрывают от мирового общественного мнения.

Если же позволить черным жить среди них, то придется обращаться с черными, как со свободными людьми. Этого требует устав Объединенных Наций, который ЮАР подписала. Но они не хотят признать черных свободными гражданами. Они хотят сохранить их рабами. Отсюда план: давайте вывезем черных в отдаленные районы, давайте скажем, что именно это их родные места; пообещаем, что они сами будут править там, а потом это обещание не выполним. Хитрее не придумать. Я так была убеждена, что бурская партия потерпит крах с этой программой, что мне было их почти жаль. Но нет, поди же, они выиграли! А англичане со своей умеренностью и практицизмом проиграли! Сначала мы не могли поверить в это. Мы спрашивали себя: а не подтасованы ли выборы? Потом оказалось, что те, кто поддерживал нацистов, были выпущены из тюрем и стали министрами! Мы видели, как власть расистов крепнет с каждым годом, как один за другим принимаются законы, укрепляющие апартеид. И если и раздавались протесты, в частности от англичан, то речь шла обычно о деталях. «Нельзя это превращать в систему, — говорили они. — Держите черных отдельно, мы будем не против, если вы предоставите нам кое-какие льготы». Они еще и сейчас торгуются.

Подумайте, в наше время, когда колониальная система эксплуатации повсюду отмирает, правительство в ЮАР не только возрождает ее практически, но и провозглашает своей политикой. Это делается вопреки вере людей в Устав Организации Объединенных Наций, подписанный и нашей страной, вопреки Евангелию, которому нас учили. Одно дело, когда люди, не в силах побороть соблазна, совершают скверные поступки, и совсем другое, когда порок превращают в жизненную норму и объявляют его добродетелью. А именно это и делают белые расисты ЮАР.

Мама покачала головой и продолжала:

— Они больны. Не могу найти другого объяснения. Они просто больны. В детстве в пансионе, который содержали француженки-миссионерки, нам читали пьесу о старом скряге. Дни и ночи он только и делал, что считал свои деньги, пока не превратился в чудовище с когтистыми лапами вместо рук. Это уже был не человек, а воплощение алчности, дикое, одержимое существо. То же самое произошло с большинством белых в ЮАР. Они богаты, сказочно богаты. У них столько прекрасных ферм, столько фруктовых садов и виноградников, столько золота и алмазов, что они потеряли человеческий облик.

— И власть тоже у них, — добавил папа.

— Да, власть тоже, — согласилась мама. — Деньги дают им власть, а власть вызывает лихорадку. Почти все белые в этой стране больны лихорадкой. Они говорят, что одни народы созданы повелевать, а другие служить им. Они утверждают, что так захотел бог. Так богохульствовать можно только в бреду. А еще их терзает страх. Это, пожалуй, самое серьезное. Ни деньги, ни власть не могут сделать с человеком того, что делает страх. Деньги и власть делают человека тираном, а страх превращает в дикаря.

Белые в ЮАР — маленький островок в море черных. По ночам их мучают кошмары. Им снится, что пятьсот тысяч черных Йоханнесбурга восстали и подожгли город. Им снится, как белые мечутся в темноте, спасаясь бегством, но в свете пламени отовсюду появляются черные, убивают их и грабят. Такие сны не дают белым покоя. Они просто несчастные помешанные, и мне хочется чем-нибудь им помочь.

— Одно мне не нравится, — мягко перебил папа. — Они утверждают, что защищают западную цивилизацию от коммунизма, это создает впечатление, что мы все коммунисты. А слово «коммунист» в их устах означает — убийца и богохульник.

— Сколько коммунистов в ЮАР? — спросил Пьер у Майкла.

— Всего каких-нибудь две тысячи, — ответил Майкл.

— А сколько черных протестантов?

— Миллионы.

— В ЮАР черных протестантов больше, чем вообще всех белых, — перебила мама. — Об этом мне говорил епископ Традер.

Том сказал насмешливо:

— Песенку о коммунистическом пугале мы хорошо знаем. Они ее распевают повсюду, где угнетенные требуют свободы. Когда в ЮАР протестуют наемные рабочие, замученные непосильным трудом и голодом, американцы орут во всю глотку, что коммунисты угрожают западной цивилизации. Если в Азии и Африке растет сопротивление колониальной эксплуатации, в бывших метрополиях начинают вопить о том, что коммунистические орды поднялись, чтобы уничтожить высочайшие ценности человечества. А этими ценностями в конечном счете оказываются банковские вклады белых.

— Говорят, что скоро для африканских детей откроют специальные школы, — сказал Пьер. — Вы слышали об этом? Я имею в виду школы с особыми программами, отличными от программ школ, где обучаются белые.

— Как это так? — удивилась мама.

— Программа будет направлена главным образом на обучение физическому труду, потому что большинство африканцев в будущем предполагается использовать на физической работе. Так планирует правительство. И преподавание, кажется, будет вестись уже не на голландском или английском, а на племенных языках.

— Что? — воскликнула мама еще громче.

— Так говорят, — пояснил Пьер. — Журналисты, которые здесь живут давно, рассказывали, что готовится проект такого закона.

— Хотят снова превратить нас в дикарей, — сказал Том. — Вот видите. Я твержу об этом уже несколько месяцев. Но никто меня не слушает. Когда мы вместе с белыми солдатами сражались на войне, нас уверяли, что после войны к нам будут относиться так же, как к белым, но все оказалось враньем! Нас надули, как маленьких ребятишек!

— Нет, нет, — перебила мама, — я убеждена, что это просто слухи. Не могут белые быть такими бесчеловечными.

— Не могут? — разгорячился Том. — А почему же они все время напоминают нам о племенной принадлежности? Почему во всех документах африканцев стали указывать племя? Они просто помешались на слове «племя». А как трогательно говорят они о нашей «культуре», подчеркивая, что она-де так девственна. Другими словами, совсем не развита. Зачем они организуют в воскресные дни танцевальные представления на золотых приисках, где исполняются только африканские танцы? Танцуют черные, одетые в леопардовые шкуры, с перьями в волосах. Туда привозят на автобусах туристов из Европы и Америки. Им внушают, что мы недостаточно цивилизованы. За этим следуют утверждения, что мы не можем жить в городах, подчиняться муниципальным законам. Мы якобы должны иметь «старейшин» и «колдунов», разрисовывать лица и татуировать тело, протыкать носы и губы. Мы не должны ничего знать об экономике и технике, нам положено заниматься колдовством. А потому не надо знать ни английского, ни голландского языков. Пусть туристы не подумают, что мы можем носить такую же одежду, как и они. Вот так все вместе взятое и позволит начать обучать нас только физическому труду. Мы должны стать только неграми. Но на сегодняшний день мы ушли от первобытного образа жизни. Значит, нас надо вернуть к этому состоянию. Я твердо уверен, что специальные школы для черных появятся. Вот посмотрите!

— Том, зачем представлять все в черном свете, — попытался успокоить его папа.

— Я вижу, куда идет дело в нашей стране, а вы не видите, — продолжал Том. — Вы наивны.

— Но ведь не все белые у нас в стране фанатики, — перебил его папа.

— Конечно, нет, — вмешался Джессе, внимательно слушавший разговор. — Зато в правительстве сидят фанатики.

— Но их контролируют нормальные люди, — не сдавался папа.

— Так было раньше, — воскликнул Джессе, — а теперь нет. Кое-кто из белых не разделяет политику буров-расистов. Почти весь наш университет против них, но расисты просто не обращают на таких внимания. У них большинство в правительстве, и они делают, что хотят. «Брудербунд» сегодня всемогущ, по существу они настоящие нацисты. Только вооруженное сопротивление спасет нас, партизанская борьба, революция!

— А что это за «Брудербунд»? — поинтересовался Пьер.

— Тайная организация буров, созданная для противодействия англичанам, когда те были здесь хозяевами. В нее принимаются лишь ортодоксальные кальвинисты, пламенные антиангличане и ярые антисемиты. Чтобы туда вступить, надо признать, что буры попали в Африку по божьему благословению и их пребывание здесь после всех невзгод прошлых веков явный знак того, что бог оберегает их и теперь, и прочую чепуху. Об англичанах следует говорить, что они алчные волки и богоотступники и так далее. На черных смотреть как на выродков рода человеческого, низкое происхождение которых бог отметил черным цветом кожи, и, наконец, подписать кровью клятву, что не пожалеешь жизни для поддержания власти белых в ЮАР.

— Кровью? — удивился Пьер.

— Ну, не в полном смысле слова, — ответил Джессе, улыбаясь. — Но они докатятся и до этого.

— Все, кто в этой стране имеет власть, — вставил Том, — являются членами «Брудербунда». Отсюда вывод: кто не член этой партии, власти не добьется.

— Это партия в партии, — сказал Джессе. — Нечто вроде СС у нацистов. «Брудербунд» — это спрут, с которым можно разделаться, только отрубив ему щупальца.

— Ну-ну, — поморщился папа.

— Готов поклясться, что все это кончится для нас очень плохо, — сказал Том. — Белые хотят отнять у нас то немногое, что они нам дали. Они загоняют нас за такую высокую и толстую стену законов, что мы оттуда никогда не выберемся на свободу.

Разговор принял бурный характер. В спор включились и другие члены семьи. Большинство не соглашалось с Томом. Одни высказывали сомнение, другие обращали все в шутку. Они не верили в столь мрачное будущее и, соглашаясь, что расисты хотят загнать нас в угол, считали, что это им не удастся.

— Просто диву даешься, когда разговариваешь со старыми бурами, — сказал Джессе. — Я как-то имел такое удовольствие в районе Потсиефстроом. Кажется, что попал в тысяча семисотый год.

— А что ты хочешь? — усмехнулся Майкл. — Уже два века они живут здесь на своих фермах, со своими церквами, Библией, верой и фургонами. Они общаются только с братьями по вере, считая общение с внешним миром греховным.

Джессе продолжал:

— Я уверен, что многие из них еще не знают, что была французская революция. У них своеобразные отношения с богом. Сначала они выясняют, чего им всем хочется, а потом заявляют, что так хочет бог. Это очень практично, но я никогда не находил это религиозным.

— Откуда бурам взбрело в голову, что они избранный богом народ? — спросил Питер, муж Розы, недоуменно покачивая головой. — Но дело усложняется еще тем, что в нашей стране два избранных народа. Ведь англичане тоже считают себя избранным народом. Они вообще делят все человечество на англичан и неангличан. Неангличане — в том числе и буры — низшая раса. Возможно, в этом кроется причина, почему англичане и буры терпеть не могут друг друга. Чтобы заставить замолчать и тех, и других, наверное, нам надо придумать, как и черных причислить к разряду избранных народов.

— Это идея, так и надо сделать! — Все весело засмеялись.

Том сердито посмотрел на нас. Он считал наше поведение легкомысленным. Зато мы все развеселились и помешали Тому продолжать серьезный разговор.

Гости снова разбились на группы. Вечер закончился, как и начался, беззаботной болтовней.

Когда большинство гостей разошлось, мама спросила у Пьера:

— А что вы думаете обо всем этом? Что будет с черными в ЮАР? Не находите ли вы, что мы слишком беспечны?

— До сегодняшнего дня, до митинга, я был настроен не очень оптимистично, — ответил Пьер. — А теперь успокоился. Я не знал, что вы так единодушны, что все так хорошо понимаете, полны выдержки и уверенности. Я не знал, что расовая проблема в ЮАР совсем несложна. Мне расписывали ее как целый сложный комплекс, но это не так. На мой взгляд, совершенно абсурдно задавать вопрос, имеют ли право три миллиона белых решать, как жить двенадцати миллионам черных. Не ясно, почему буры не понимают, что это смешно.

— Они понимают, — сказал папа. — Но их надо заставить сознаться в этом перед всем миром. Думаю, что во время митинга телефоны у министров трезвонили вовсю. А сейчас они уже наверняка собрались на экстренное заседание. Конечно, они опять попытаются успокоить нас красивыми фразами. Но как только поймут, что дело обстоит очень серьезно, станут благоразумнее. Вот посмотрите. Вы напишите статью о том, что увидели сегодня?

— Даже не одну. Я намерен написать по статье о каждом из вас. В понедельник мы встретимся с Джессе. Потом мне очень хочется поподробней поговорить с Майклом. И с Томом тоже.

— Может быть, зайдете как-нибудь к нам вечерком на ужин? — предложила мама.

— Непременно. Большое спасибо за интересный вечер, мама Пондо. Я очень рад, что Джимми и Давид привезли меня сюда. Если можно, я хотел бы в один из ближайших дней заглянуть в вашу мастерскую, когда там идет работа.

— Пожалуйста, — ответил папа. — Будете идти мимо, заходите в эту дверь и все увидите.

Пьер показал на одну из клумб с розами и сказал, обращаясь к маме:

— Если бы я жил здесь и у меня был сад, я не отстал бы от вас, пока не получил пару отростков от этих великолепных чайных роз.

— Вам нравятся эти розы? — обрадовалась мама.

— Они просто чудо.

Мама сияла. Пьер стал прощаться. Сандра, Джимми и я пошли проводить его до машины. Сандра сказала:

— О, как здорово вы угодили маме, похвалив розы!

— Но они действительно прекрасны.

— Они многим нравятся. Мама несколько лет возилась с ними, пока не добилась такого красивого светло-желтого цвета. За эти розы она получила приз на выставке цветов. У вас дома тоже много роз?

— Нет, но я прожил несколько лет в Англии, — ответил Пьер. — Там хочешь не хочешь все выучишь о розах. В Англии вы можете не отличать Рембрандта от Рафаэля, не знать, какое стихотворение принадлежит Ронсару, какое Шиллеру. Но вы обязаны с первого взгляда определить хорошего скакуна, знать характерные признаки всех существующих пород собак, особенно охотничьих, иметь представление о судах и старых гербах, различать флаги британских полков, любить птиц и бабочек, с тревогой оглядываться на всех кошек, перебежавших вам дорогу, и, позабыв обо всем на свете, по полдня восторженно любоваться клумбами роз.

— Хотелось бы побывать хоть разочек в Англии, — сказал Джимми. — Британцы мне кажутся такими смешными.

Сандра посмотрела на Пьера и, улыбаясь, спросила:

— А что надо знать и уметь делать во Фландрии?

— О… целую кучу вещей. Уметь играть в бильярд. Критиковать всех и вся, но не терять при этом хорошего расположения духа. Не заниматься политикой, но ругать политиков. Увлекаться ездой на велосипеде. Любить всякие шествия, ярмарки и велогонки. Есть и пить вдвое меньше, чем о нас думают. Ездить по дорогам так, как не дозволено. Обманывать, когда указываешь свои доходы для начисления налогов. Много работать, охотно смеяться и быть членом пятнадцати разных обществ.

— Звучит недурно, — сказала Сандра.

— А вы много путешествовали?

— Нет, к большому сожалению. Однажды меня чуть не послали учиться в Англию. Я завоевала это право отличной учебой, но в это время Британскому институту запретили присуждать стипендии африканцам. А мне так хочется узнать, как живут в Италии, Франции, Америке, Швеции, Индии и Гонконге.

Она весело засмеялась и добавила:

— Неплохой аппетит, не так ли?

— Чем вы занимаетесь вечерами после работы?

— Помогаю маме, а потом мы все вместе сидим во дворе у себя дома или у соседей. Особенно это приятно, когда ночь лунная. Мы любим луну. Видно, это врожденное пристрастие. Иногда мы собираемся, чтобы попеть и потанцевать или послушать рассказы стариков.

— О чем же они рассказывают?

— Чаще всего о приключениях Пондо, прародителя нашего племени. Например, о том, как он убил ударом кулака чудовище, как перепрыгивал через пропасти, ловил на лету орлов, переплывал на спинах змей бурные реки. Он был очень ловкий парень, этот Пондо.

— Из таких сказок, оказывается, можно почерпнуть интересные сведения, — сказал Джимми. — Профессор Камаке, друг папы и мамы, записывает их и изучает. Он выяснил, например, что рассказ о переправе через реки на спинах змей можно услышать и в других местах Африки. В этих же местах встречаются имена, типичные для племени пондо. Профессор Камаке считает, что по таким данным можно проследить путь пондо до Южной Африки.

Так с разговорами мы подошли к пустырю, где был митинг, и увидели у бара голландского журналиста Яна ван Баарле, нашего друга. Он беседовал с Биллом Хорманом, редактором «Ранд дейли мейл». Мы не были с ним так близко знакомы, как с Яном ван Баарле, но уважали за то, что он был одним из немногих белых южноафриканских журналистов, писавших правдивые репортажи о черных.

Ян ван Баарле, большой и нескладный, как всегда угрюмый, оглядел нас с Джимми и сердито спросил:

— Почему вы не поколотите их как следует, вместо того чтобы митинговать? Вас унижают, как нигде в мире. Вам разрешают входить в дома только через кухонную дверь. В музеи пускают только по тем дням, когда там нет нас, белых. Вы зарабатываете на приисках по пять фунтов в месяц, а белый рабочий за эту же работу получает сто. Закон позволяет сечь вас кнутом. Вас собираются выселить в отдаленные районы, с которыми большинство африканцев ничем не связано. Вас унижают каждый день, а вы не злитесь. Вы не ругаетесь, не кричите, не протестуете. Вы никому не выбили ни одного стекла. Вы только улыбаетесь. Вы сумасшедшие.

— Наоборот, мама Пондо считает буров несчастными помешанными, — сказал Пьер, — и хочет им помочь.

Билл засмеялся:

— Фервурд очень растрогается, услышав об этом.

Билл Хорман, широкоплечий, спокойный, с энергичным подбородком и подкрученными усами, выглядел таким типичным англичанином, что казалось, он только что прибыл из Лондона. Однако его предки, в основном предприниматели, вот уже четыре поколения жили в Южной Африке.

Его тоже поразила спокойная, мирная атмосфера, царившая на митинге. Он связался по телефону с редакцией своей газеты и узнал, что по всей стране митинги прошли так же организованно.

— А как думаешь ты, Билл, — спросил Пьер, — есть шанс на успех у кампании неповиновения?

— О, конечно… Правда, я не очень хорошо информирован, — ответил Билл. — Я буду, несомненно, поддерживать эту кампанию. Но я не совсем уверен, что все это мне очень нравится. Мы, англичане, предпочитаем бить как следует и действовать совсем иными методами. Надо использовать противоречия в сложившейся ситуации. Где-то наступать, где то отступать, быть гибкими, не цепляясь за принципы. Иными словами, просто надо смотреть, что лучше сделать в данный момент, в данном конкретном месте. И при этом не устраивать драмы из того, что в другое время, в другом месте при аналогичных условиях мы делали обратное. Так мы живем уже века и так всегда правили своей империей. Конечно, мы поступаем не очень этично и этим-то и отличаемся от буров. Они так же, как и мы, приехали сюда заработать. Но мы говорим об этом прямо, а они заявляют, что приехали сюда защищать христианскую культуру. Одному небу известно, от кого защищать. И если среди черных есть люди, которые могут с нами бороться, то это только те, кто получил хоть какое-нибудь образование. Ну а это все до одного крещеные, то есть христиане.

— Смогут ли буры-расисты осуществить свои планы?

— Нет, если мы станем им мешать. Иногда я представляю, что будет, если они победят. Всего через десяток лет после того, как мир уничтожил гитлеризм, у нас вновь появилась бы страна, где небольшая часть населения объявила бы себя сверхчеловеками и открыто начала во имя цивилизации превращать в рабов миллионные массы людей и депортировать банту[21], так называют они черных, вкладывая оскорбительный смысл в это слово. Гитлер тоже говорил о «карликах Праги». Все это настолько чудовищно, что кажется невероятным.

— Но вы не исключаете этого.

— Они сильны, друг. Буры сильны. У них была богатейшая Капская колония. Мы отняли ее. Что они сделали? Они погрузили скарб на фургоны и отправились в глубь страны, в места, которые в ту пору были так же далеки и неизведаны, как сейчас Борнео или районы Амазонки. Они стали там возделывать землю и превратили ее в цветущий край. Тогда пришли мы и опять все отобрали. Что делают буры? Они вновь грузят свои пожитки на фургоны и снова переезжают на новые, необжитые места. И опять превращают эти земли в цветущий край. Потом там находят золото, алмазы. Тогда мы направляемся туда, чтобы всем этим завладеть. Уходить бурам уже некуда. Они дошли до Лимпопо, а дальше начинается Родезия, которая тоже принадлежит нам. Оставалось одно — драться. И они дрались. Началась недоброй памяти бурская война. Они мученики — мы палачи. Войну они проигрывают. И что же? Вы думаете, они уселись около своего барахла и успокоились? Ничего подобного, господа. Они начали борьбу в четвертый раз. На этот раз изнутри. Они объединились, создали «Брудербунд». Они организовали Институт христианского национального образования. Они защищают свой язык, распространяют свою культуру. У них по шесть, восемь, десять человек детей. Им приходилось повсюду довольствоваться вторыми местами. Но они приходили, занимали их и стояли как скала. Они укоренялись повсюду, где только могли поставить ногу. И чем это кончилось? Не прошло и пятидесяти лет после бурской войны, как они победили на выборах. Мы были вынуждены, к своему удивлению, отойти в сторону. И кто же сейчас в правительстве? Буры. Быть единожды нокаутированным и суметь устоять — это хорошо. Иметь силы подняться после двух поражений — это отлично. Но быть трижды сбитым с ног, а потом не только подняться, но и суметь еще поставить на колени противника… это надо быть состряпанным из особого материала. Так что, если буры свое пятое сражение, на этот раз с черными, поведут с таким же искусством, как и четыре предыдущих, черным несдобровать. Упорство и настойчивость стали национальной чертой характера буров, и теперь они уже не замечают, что используют эти качества в несправедливой борьбе. И еще одно обстоятельство. Они не лицемерят, когда говорят, что находятся здесь с божьего благословения. Они верят в это. Полтора века защищали они свои староголландские кальвинистские «добродетели» против нашего английского вольнодумства. И сейчас они используют тот же самый флаг против черных. А черные никоим образом не угрожают их «добродетелям», но этого они не хотят замечать. Они засели в своих старинных домах-крепостях со своей Библией и своими допотопными ружьями, и нужна необыкновенная сила, чтобы выковырнуть их оттуда. Есть ли у черных такая сила? Не знаю. Возможно, есть. Вера в себя этих парней меня заинтересовала. Надо сказать, что черные ловко все устроили. Они стараются привлечь к себе внимание мировой общественности. Они приглашают иностранных журналистов, дают им тексты выступлений. Они рассылают эти материалы по посольствам. А вскоре они сотнями, а может быть, и тысячами добровольно пойдут в тюрьмы, потому что законы ЮАР противоречат правам человека. А то, что наши законы противоречат Декларации прав человека, так же верно, как и то, что ЮАР ее подписала. Такие меры борьбы вызовут толки. Много толков. И если черным в самом деле удастся заставить мир обратить на нас внимание, а по всему видно, что это им удастся, то буров ждет мало хорошего.

Когда мы прощались, Пьер договорился с Джимми, что тот познакомит его с руководством АНК, а с Сандрой о том, что они вместе побывают у ее подруг.

Джимми дал наш телефон, а Сандра телефон больницы, где она работала, при этом она пояснила:

— Кабинет моего шефа доктора Беркмана имеет добавочный двести четырнадцать. Обычно к телефону подхожу я. Но может случиться, что вам ответит басовитый голос с французским «р». Не принимайте его за голос шефа и не говорите «добрый день, господин…» или что-нибудь в этом духе. Этот бас принадлежит мисс Артман, нашей старшей сестре. Все звонящие к нам принимают ее за мужчину и называют «господином».

— Постараюсь запомнить, — смеясь, ответил Пьер.

Затем мы расстались.