Пондоленд превратился в кромешный ад. Я пытался пробраться домой, чтобы быть рядом с родителями, но долгое время это не удавалось.

Большими группами повстанцы спускались с гор. Во всех деревнях шли бои. На землях пондо было введено чрезвычайное положение, дороги перекрыты войсками. В горах тоже было небезопасно, потому что можно было натолкнуться на беглых охранников, которые днем прятались, а ночью пытались пробраться к белым в Бизану, Кокстад или Умтату.

Каждый день доходили слухи о стычках между повстанцами и войсками.

В горах рыскали банды грабителей, а в тех деревнях, где победу одержали повстанцы, люди, обезумев от радости, дали волю анархии, которая всегда возникает там, где утрачен здравый смысл.

Я передвигался по стране, примыкая к повстанцам в деревнях или к тем, кто разыскивал в горах предателей, сотрудничавших с властями.

Однажды меня подвезли на «джипе» руководителя восставших, а как-то целую ночь я шел с сильно вооруженной группой партизан, которые направлялись на разведку в район Бизаны.

Так я оказался совсем близко от дома и рассчитывал уже на следующий день быть там, когда над Пондолендом пронеслась такая страшная буря, которая затмила все предшествующие события.

Лишь со временем я смог разобраться во всем, что произошло в те дни в Пондоленде. Поначалу же остались в памяти лишь движение моторизованных воинских частей на дорогах, длинные извивающиеся колонны солдат в горах и истребители, с оглушающим шумом проносящиеся над вершинами гор.

Не только в деревнях, но и в городах вспыхивали восстания. По всей стране было введено чрезвычайное положение, объявлена всеобщая мобилизация, а среди белого населения старше призывного возраста создавалась гражданская оборона. У них были свои лагеря, где они проводили учения. Все белые, даже женщины, имели при себе оружие.

В долинах, зажатых горами, я видел огромные толпы черных, встречал то ликующих повстанцев, то перепуганных сельских жителей, которые бежали из деревень, захваченных войсками.

Однако больше всего угнетало, что в самих деревнях изменилась атмосфера. У домов деревенских старост собирались люди и, тревожно глядя друг другу в глаза, говорили:

— Мы захватили деревню. Мы воевали и победили, ну а теперь что?

Все чаще попадались покинутые хижины. Люди бросали свои дома и уходили из деревень. Однажды вечером я попал в деревню, в которой осталось всего несколько древних стариков.

— Ушли, — прошептала старая женщина, — ушли в горы, сюда идут солдаты.

Вскоре и совсем невозможно стало появляться в деревнях — либо там шли бои, либо они были заняты войсками.

Дважды меня задерживали солдаты. Во второй раз я просидел у них двое суток, а однажды целый день провел с повстанцами, которые сказали, что им дорог каждый человек.

Как-то я попал в руки грабителей, они отобрали у меня все, что я имел, и лишь с большим трудом мне удалось уговорить их вернуть мой паспорт, который давал право свободно передвигаться из одной деревни в другую.

В воздухе постоянно гудели вертолеты и истребители, доливая землю пулеметным огнем.

Все вокруг сотрясалось от глухих взрывов. Одни говорили, что это стреляют пушки, другие — что взрываются бомбы, сбрасываемые с самолетов.

Все больше людей уходило в горы. Теперь я не встречал организованных отрядов повстанцев. Кучки измученных борьбой партизан смешивались с беженцами, чтобы скрыться от солдат.

Однажды утром с вертолетов, кружившихся над горами, через репродукторы было объявлено, что все жители Пондоленда должны вернуться до четырех часов дня в свои деревни. На это время стрельба будет прекращена, а те, кто не покинул горы, будут расстреляны.

Я услышал это сообщение, когда, сбившись в горах с пути, оказался довольно далеко от дома. Наконец я увидел деревню, которая, как я помнил, находилась всего в шести милях от нашей, и решил рискнуть пойти дальше. Я был один и полагал, что, если буду пробираться осторожно, прячась между камнями и кустами, мне повезет.

Но ровно в четыре часа совсем рядом со мной из долины возле деревни поднялся вертолет, за ним другой, а потом на бреющем полете пронеслись истребители. Позади меня и справа, и слева раздались пулеметные очереди.

Вертолеты кружились над долинами и не переставая стреляли. На горизонте темнели черные точки самолетов, и оттуда тоже доносился звук стрельбы.

Потом мне рассказывали, что в горах на большие деревни были брошены танки, а дороги обстреливались солдатами прямо из машин. Казалось, настал конец света.

Пригнувшись, я побежал обратно в деревню. Со всех сторон к ней стекались беженцы: мужчины, женщины и дети. С узлами в руках они бежали между кустами.

Дважды вертолет приближался к деревне и с расстояния не больше ста метров стрелял по людям, пытавшимся пересечь открытое пространство между горами и деревней. Четыре человека, скошенные огнем, остались лежать на дороге, раненые мужчина и маленькая девочка ползком добрались до деревни. Но вертолет возвратился вновь, настигая тех, кто уже был почти у деревни.

К вечеру деревня оказалась переполненной беженцами, которые едва вмещались в ее пределы. Люди сидели вокруг бараков тесными рядами. Как только в воздухе раздавался гул вертолета, они в страхе пытались протиснуться между бараками подальше от края деревни.

Лишь с наступлением темноты пулеметные очереди смолкли, и беженцы стали укладываться спать прямо на земле. Стихли голоса, и воцарилась страшная мертвящая тишина.

Посреди деревни у сгоревшего дома старосты стояли два военных грузовика, «джип» и танк, образуя четырехугольник, огороженный колючей проволокой и охраняемый с четырех сторон часовыми с автоматами в руках. Внутри квадрата, разбившись на небольшие группки, у костров сидело около сорока белых солдат. Они ели.

Я никогда не забуду этой картины: костры, винтовки, составленные в пирамиды, и белые солдаты, неторопливо поглощавшие свой великолепный ужин, а в двадцати шагах от них ряды чернокожих беглецов с многочисленными детьми, которые, не отрывая глаз, провожали в рот каждый кусок. Ведь у беженцев не осталось никакой еды. То, что они взяли с собой, уходя в горы, было или израсходовано, или потеряно.

Я думаю, что дети так же, как и я, хорошо запомнили все, что ели солдаты: большие куски жаркого в белом соусе с горошком и морковью, жареную картошку, посыпанную яичным желтком, сыр, белый и черный хлеб, пудинг с изюмом и яблоки.

Наевшись, солдаты закурили, а потом развернули спальные мешки, забрались в них и заснули. Их сон охраняли часовые в шлемах, с автоматами в руках и подвешенными к поясу гранатами.

Это самоуверенное спокойствие кучки белых солдат больше, чем все самолеты и танки, продемонстрировало непоколебимую силу, на которую, как на глухую стену, натолкнулась волна восстания чернокожих.

На следующий день в деревню въехал автобус. В нем сидели два белых, один африканец в штатском и шесть черных охранников в форме цвета хаки, которая так хорошо была нам знакома.

«Ну вот они и вернулись», — подумал я с грустью.

Молодой африканец городского вида в темно-сером костюме был новым старостой, назначенным белыми. Скорее всего, он был горожанином и честолюбивые помыслы толкнули его на сотрудничество с белыми.

Один из белых приказал в рупор освободить лужайку перед домом и выйти туда всем, у кого есть паспорта.

Таких оказалось меньше двадцати. В числе их я показал свой паспорт, и нам было велено отойти в сторону.

Потом белый встал перед толпой человек в двести, у которых не было документов, и сказал в рупор:

— Вы сожгли свои паспорта и ушли оттуда, где вам положено быть. Следовательно, вы виновны в умышленном нарушении закона о безопасности государства и приговариваетесь к пятнадцати ударам плетью и трем годам каторги. Тому, кто поможет установить личности обвиняемых, срок будет сокращен до шести месяцев. Те же, кто укажет на лиц, находившихся с повстанцами в горах, будут отпущены. Теперь стройтесь в колонну по трое вон там, у деревьев. Каждый получит по пятнадцать ударов плетью.

Трое охранников с длинными кожаными плетьми вышли вперед, и толпа покорно двинулась за ними.

Полтора часа, сменяя друг друга, охранники пороли осужденных, а белые, прислонившись к автобусу, наблюдали за тем, как один за другим от колонны отделялись люди, снимали с себя рубашки и подставляли спину под удары плети. Женщины и дети, не шевелясь, смотрели на иссеченные плетьми спины мужей и отцов, а позади них все в том же огороженном квадрате спокойно завтракали солдаты.

Я не знаю, что испытывали дети, видя, как секут их отцов. Говорят, что дети все переносят легче, чем взрослые, и ко всему быстрее привыкают. Но я не верю этому. Разве легко ребенку видеть, как истязают плетью его отца, разве ему не кажется, что плеть впивается в его собственное тело?

У меня сжимается сердце, когда я думаю о детях из бесчисленных деревень, разбросанных по всей стране, которые видели, как самый дорогой им человек, который был для них непререкаемым авторитетом, надежной защитой и мудрым наставником в жизни, подставляет спину под удары плети.

Прошли годы, они стали взрослыми, но эти детские впечатления живы в них до сих пор. Я иногда думаю, не потому ли так тихо и спокойно сейчас в ЮАР, не потому ли не слышно голоса миллионов молодых африканцев, что, видя в детстве, как секли их отцов, они сломились физически и духовно.

После того как процедура порки была окончена, четверо солдат увели длинную колонну людей в горы. Они удалялись по песчаной дороге, выстроенные по двое, а затем исчезли между горными хребтами. Охранники тем временем сдерживали женщин и детей.

Затем нам объявили, что каждый должен отправиться в свою деревню. До четырех часов разрешено свободное передвижение. Тот, кто за один день не сможет добраться до своего дома, должен переночевать в другой деревне, но прийти туда не позднее четырех. Те, кого обнаружат в горах позже этого часа, будут расстреляны.

Для меня скитания закончились в тот же день, но многие мои соплеменники еще три дня сновали из конца в конец Пондоленда, возвращаясь домой. Толпы людей торопливо спешили по горным тропам, с испугом вглядываясь в небо. А после четырех часов с каждым днем все меньше слышалось пулеметных очередей.

По всем дорогам двигались колонны арестованных, сопровождаемые солдатами или полицейскими. В деревнях и поселках было запрещено собираться большими группами, а те, кто нарушал этот приказ, преследовались по закону. Старосты получили право изгонять из деревни жителей, которые им не повиновались или не выказывали должного почтения.

И так продолжалось долгие годы. Угнетение африканского населения не ослабевало. Правда, на дорогах стало меньше солдат и полицейских, белые снова ездили через Пондоленд, направляясь из Капской провинции в Наталь, Однако это означало всего лишь, что старосты получили еще больше охранников, а Особый отдел расставил повсюду шпионов и доносчиков.

Но самым вопиющим была та ложь, которую правители Претории распространяли о восстании в Пондоленде. Они заявили:

«Агенты коммунистов из-за границы прибыли на подводных лодках и высадились на берегу ЮАР с целью подстрекательства черного населения против официальных властей. Полиция предприняла попытку арестовать их, но им удалось убежать и скрыться на своих подводных лодках».

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.