У меня забилось сердце, когда вдалеке я увидел холмы, среди которых стояла наша хижина. На склонах виднелись остатки сгоревших и разрушенных жилищ. В глиняных стенах уцелевших домов зияли большие дыры.

С щемящим чувством тревоги я подумал: неужели и здесь прошли изрыгающие огонь и свинец танки?

Наша хижина не пострадала, На ней не было следов от выстрелов. Со всех сторон мне навстречу бросились люди. Их тревожные, полные сострадания взгляды должны были насторожить меня. Но я не видел ничего, кроме открытой зеленой двери нашей хижины, и, не останавливаясь ни с кем из соседей, бросился к ней.

В хижине было так темно, что сначала я никого в ней не различил, только услышал радостный голос мамы:

— Давид!

И тут я увидел маму и ужаснулся. Худая, изможденная, она сидела на полу, оперевшись спиной о стену. Ее руки и ноги были перевязаны белой тряпкой и походили на обрубки, все лицо было в шрамах.

— Что они с тобой сделали? — прокричал я в ужасе. — О боже, мама, что с тобой?

Она обняла меня и, подавив рыдания, проговорила:

— Вот ты и снова со мной. Давид, как я рада, что ты снова со мной.

— Где отец?

Мама заплакала.

— Мама, что случилось? — воскликнул я испуганно.

— О мальчик мой, я больше не знаю, что делать.

— Отец погиб?

— Нет.

— Что же произошло?

— Отец снова в тюрьме, и они его… Они его…

— Что? Что?

— Карцер.

— Не может быть.

— Уже три месяца они держат его в карцере.

— Это невозможно.

Когда мы с отцом сидели в тюрьме, мы слышали, что под землей есть камеры, сырые, холодные, куда не проникает даже луч света. В них обычно помещали строптивых заключенных, но, как правило, лишь на несколько дней, очень редко больше чем на неделю. Одно упоминание о карцере наводило на арестантов ужас.

— Абель Тсомо умер, — печально сказала мама.

— Убили?

— Да. Когда однажды утром сам Мбеле, новый староста, пришел за отцом, я отправилась к верховному вождю. Долина, где он жил, представляла собой печальное зрелище: поля и дома сожжены, сады вытоптаны, ирригационные системы разрушены. Повсюду стояли засохшие деревья. От стариков, которые остались в долине, я узнала, что Абеля Тсомо нет в живых. Через несколько дней после его похорон в долине все было сожжено и разрушено.

— Как умер Абель Тсомо?

— Его отравили. Открыто побоялись что-нибудь предпринять против него. Сделали это тайно, а потом объявили, что он тяжело заболел и умер.

— За что отца посадили в карцер?

— Он не сдавался. Власти требовали, чтобы он публично заявил, что готов подчиниться им. Помнишь, судья ван Хаарен сказал: «Признай нового старосту и в знак почтения преподнеси ему подарок». Отец не соглашается. Я сделала все, чтобы отца перевели из карцера. Два раза ночью я пробиралась в Бизану, чтобы найти там белых, которые знают наших друзей в Йоханнесбурге. Я нашла двоих, но они отказались мне помочь. Потом я сама просидела три недели в тюрьме, потому что без разрешения вышла из поселка. Я до сих пор еще не получила обратно свой паспорт. Они сказали, что будут бить отца плетью, если я еще раз попытаюсь покинуть деревню.

— Тебе так и не удалось повидаться с отцом?

— Нет. Я надеялась на это во время восстания, но тюрьму охраняли войска, и повстанцы с гор не смогли ее захватить. О Давид, что же нам делать?

— Я попробую связаться с епископом. Он добрый человек и, мне кажется, хорошо ко мне относится.

— Сделай это, да, сделай это.

Я осторожно взял забинтованные мамины руки в свои.

— Они пытали тебя, да?

— Не будем говорить об этом.

— Почему они это сделали?

— Сейчас мне уже не больно. Расскажи лучше, что было с тобой. Я так рада, что ты цел и невредим.

— Почему они тебя пытали, мама?

— Они хотели, чтобы я убедила отца покориться.

— Они вырывали тебе ногти?

— Нет.

— Разбивали пальцы молотком?

— Да.

— А лицо? Что с твоим лицом? Неужели они били тебя колючей проволокой?

— Да. Но не будем больше об этом, я умоляю тебя.

Я рассказал о Джессе. Она была рада слышать о нем, но в ее глазах я ясно читал беспокойство и страх, когда рассказывал, где он и что делает.

— Отец тут, Джессе там, каждый по-своему… — шептала она.

В хижине ничего не осталось, кроме небольшого шкафа и кое-какой глиняной посуды.

— А где мебель? — спросил я с дрожью в голосе. — Шкафы с одеждой? Книги?

— Все забрали, — сказала мать глухо.

— Как?

— Приходили и всякий раз что-нибудь забирали.

— Охранники?

— Да. Сначала одно, потом другое. Под всевозможными предлогами. То в уплату налогов, то штрафы, а то и просто так. В последний раз пришли, взяли кое-что и ушли. Наши стулья стоят на улице рядом с домом старосты, хотя они там редко кому нужны… Давай попьем чайку, Давид.

— Да-да, конечно.

— Там, в земле…

Она показала мне, где спрятан чай. Только так можно хоть что-то сохранить.

Увидев мой встревоженный взгляд, мама тут же успокоила меня: люди все приносят, что ей нужно, даже больше, чем нужно, и кое-что она раздает голодным.

Я вскипятил воду и заварил чай. Мама была совсем беспомощна, она не могла держать в руках чашку, и ее приходилось поить. Но она сказала, что к ней приходят женщины и кормят ее.

— Скажи, как отец? — спросил я тревожно.

— Он борется, — ответила мама с дрожью в голосе. — Раз в месяц, приезжая сюда, судья ван Хаарен присылает в тюрьму охранника, чтобы спросить у отца, готов ли он принести извинения старосте. Охранник каждый раз возвращается и говорит: «Нет, не хочет». Они могли бы убить отца, но не делают этого. Они хотят сломить его, хотят, чтобы он при всех обесчестил себя. Он сказал им «нет», и поэтому народ любит и уважает его. Они не могут ему этого простить. Он не побоялся разоблачить лжесвидетеля Малоло и заставил Булугу оправдать Тима и Гарри Таба. Соплеменники восторгаются его мужеством. «Джон Тугела борется за нас, — говорят они, — он отстаивает нашу честь». Люди оказали ему большое доверие, когда стали обращаться за советом к нему, а не к Булуге или Мбеле. Он горд этим доверием и мужественно несет свои обязательства перед соплеменниками. Но вот что меня тревожит. Он думает о Томе, Майкле, Джимми и Сандре, которые погибли, и о Розе, о которой мы ничего не знаем, и спрашивает себя, имеет ли он право жить, когда его дети мертвы или обречены на скитания. Он не говорит этого, но я догадываюсь о его мыслях. Жизнь была для него благом, божьим даром, когда он жил, окруженный семьей. Он был так счастлив, что иногда не находил слов, чтобы выразить свои чувства. Теперь же он считает, что не по праву владеет этим благом.

Мы сидели с мамой в тишине, объятые страхом.

— Что же теперь будет? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала мама, вздрагивая. — Когда партизаны пришли в деревню, Мбеле удалось бежать. Он вернулся сюда вместе с солдатами.

С надеждой в голосе она проговорила:

— Может быть, он получит повышение и его переведут в другое место. Возможно, и судья ван Хаарен не приедет сюда больше. Вдруг после восстания его назначат на какой-нибудь ответственный пост?

Торопясь и волнуясь, мама рассказывала о событиях последних недель: о ликовании, охватившем всех, когда повстанцы заняли деревню, когда вернулась молодежь, ушедшая с Мортоном Голой в горы, о той страшной ночи, когда жители деревни танцевали вокруг повешенных тел Малоло и охранников, и об ужасе, охватившем всех, когда появились вертолеты и танки. Она сказала:

— Я всегда считала, что назначение армии защищать нас от врага. Теперь же оказалось, что она с нами воюет.

Мама говорила о бегстве жителей при появлении войск, об их возвращении беспорядочными толпами, о той пугающей тишине, которая опустилась на деревню, когда секли односельчан, не имевших документов, а потом уводили их колоннами в горы в сопровождении вооруженных автоматами солдат. Волнения проходили не только в Пондоленде, но повсюду в ЮАР, говорила мама. И это непременно приведет к каким-то изменениям в стране, власти должны отказаться от своей прежней политики.

Я тоже надеялся на перемены. Ждал, что старосту Мбеле переведут в другое место, а судья ван Хаарен не будет больше вести судебные расследования в нашей деревне.

Однако дни шли, а ничто не предвещало обнадеживающих перемен. Много раз предпринятые мной попытки попасть в Бизану, чтобы оттуда позвонить епископу, ни к чему не привели. В конце концов я получил десять ударов плетью и был приговорен к трехнедельному заключению. А через три дня после того, как меня выпустили, приехал судья ван Хаарен.

Внизу у леса остановилась черная машина и грузовик с солдатами. Из машины вышли судья ван Хаарен, прокурор и два чиновника-африканца. Все они направились к дому старосты.

Я бросился за ними и попросил разрешения поговорить с судьей. Охранники грубо оттолкнули меня, но я продолжал настаивать, и тогда из дому вышел староста Мбеле.

Я не раз обращался к нему и раньше, но он гнал меня прочь, не удосужившись даже выслушать. Я пытался показать ему письмо епископа, в котором тот самым похвальным образом отзывался о всей нашей семье, но он швырнул его мне под ноги. Теперь я снова протянул ему это письмо и настойчиво попросил показать его судье. Он смерил меня холодным, безразличным взглядом, но, к моей радости, взял письмо и вошел с ним в дом.

Некоторое время спустя мне разрешили войти к судье. Он был не один, в глубине комнаты стоял прокурор. Вернув письмо, судья спросил:

— Что вы хотите? Я знаю епископа Мэттьюза.

— Мой отец — честный, благородный человек, — горячо произнес я. — Пожалуйста, положите конец его страданиям. Освободите его.

— Он может освободиться, если сам этого захочет, — ответил судья, доставая из папки какие-то бумаги и перелистывая их.

Я стал говорить, что отец всегда стремился предотвратить беспорядки и насилие и что люди уважали его за мудрость.

— По-вашему, поступать мудро — значит делать то, что хорошо для вас, — вдруг резко сказал судья, повернулся ко мне спиной и пробурчал: — Сегодня с делом вашего отца будет покончено. Идите.

Я попытался спросить, что он имеет в виду, но Мбеле вытолкал меня наружу.

— Нам уже ничто не поможет, — сказала мама, как во сне. — Предпримем мы что-нибудь или нет, это не важно. Они поступят так, как задумали, несмотря ни на что.

С трудом опираясь на палку, которую я ей сделал, мама спустилась вместе со мной к лесу, чтобы присутствовать на заседании суда.

Поскольку в деревне почти не осталось мужчин, площадка, где проводились суды, была окружена одними женщинами и детьми. Появились судья и прокурор в сопровождении Мбеле и четырех охранников.

Мы все смотрели на низенького, коренастого, со светлыми волосами и маленькими серыми глазками судью и неотрывно следили за его спокойными, уверенными движениями. Он уселся в красное кресло и разложил перед собой бумаги.

Было рассмотрено двенадцать дел. Два молодых парня, задержанных в горах, были повешены. Шестеро других, обвиняемых в оказании помощи повстанцам, приговорены к пожизненной каторге. Остальные получили от шести месяцев до одного года. Затем судья произнес:

— Джон Тугела.

Мы и не заметили, как во время вынесения приговоров подъехал фургон. Охранники побежали к машине.

— Они привезли его, — тихо проговорила мама, не сводя глаз с фургона. — Там, в той машине, отец.

Охранники открыли боковую дверь фургона и вынесли из него отца. Один держал его под мышки, другой за ноги. Волосы и борода отца, которая выросла за время пребывания в карцере, были белыми как лунь. С закрытыми глазами он лежал на руках охранников, и казалось, что он уже не дышит. У меня сердце готово было разорваться на части при виде того, как он исхудал, какое у него было изможденное, осунувшееся лицо, серое от пыли. И брови совсем поседели. Вдруг я заметил, что его тело сотрясает дрожь.

— У него лихорадка, — вскрикнула мама. — Посмотрите, посмотрите. Его трясет. Он болен. Джон! Джон! — громко позвала она. — Джон! Ты меня слышишь?

Боль и страдание так исказили мамин голос, что я с трудом узнал его. Но отец услышал ее. Глаза его были по-прежнему закрыты, однако он шевельнул рукой, словно хотел сделать какой-то знак.

К маме подскочил охранник и приказал ей замолчать.

— Туда, к тому дереву, — бросил судья.

Охранники отнесли отца к дереву, посадили, прислонив к стволу, и, продев под руки веревку, привязали, чтобы он не упал.

Веки отца вздрагивали.

Мама спрятала под шалью свои забинтованные руки, чтобы отец не увидел их, и снова позвала:

— Джон!

Она не обращала внимания на подскочившего к ней охранника и говорила:

— Джон! Если ты можешь открыть глаза, посмотри на нас. Мы здесь. Со мной Давид. Джон! Посмотри на нас!

Охранник пригрозил, что уведет маму, и тут отец открыл глаза. Взгляд его остановился на маме, потом он перевел его на меня, потом снова на маму. Я видел его ласковые, добрые глаза, которые вдруг вспыхнули радостью. Он узнал нас! Он был с нами! Его глаза светились счастьем!

Судья ван Хаарен произнес, обращаясь к отцу:

— Отвечай, готов ли ты покориться и в доказательство этого принести извинения старосте? Если откажешься, получишь десять ударов плетью за неподчинение властям.

Один из охранников вышел вперед с длинной кожаной плетью. Судья громко и медленно повторил:

— Джон Тугела, готов ли ты подчиниться властям этой страны?

Отец смотрел судье прямо в лицо. Руки его шевельнулись, и тут же голова упала на грудь, а тело, обмякнув, повисло на веревке.

— Джон! — закричала мама страшным голосом.

В толпе раздался приглушенный ропот. Охранники переглянулись. Судья стукнул ладонью по столу и закричал:

— Тихо!

Он сделал знак охраннику, тот принес из дома старосты ведро воды и выплеснул на допрашиваемого. Отец не подавал признаков жизни. Тогда охранник несколько раз ударил его рукой по лицу. Затем приподнял голову, внимательно всмотрелся в лицо и, приложив руку к груди отца, в смятении повернулся к судье.

— Он мертв.

— Молчать! — завопил судья, когда толпа вновь загудела.

Судья был бледен. Вдруг он вскочил на ноги и сказал:

— Обвиняемый утвердительно ответил на мой вопрос. Мы видели, как он кивнул головой. — Затем торопливо добавил: — Мы отметим в протоколе, что Джон Тугела подчинился властям.

Он сделал пометку в своих бумагах и сказал:

— Об этом будет объявлено во всех деревнях и поселках.

— Нет! — закричала мама, гневно глядя на судью.

Хромая, она с трудом вышла вперед.

— Это неправда. Джон Тугела не подчинился.

— Пошла прочь! — взревел судья. — Ты не имеешь права говорить, пока тебя не спросят.

К маме подбежал охранник, но мама оттолкнула его палкой и, тяжело передвигая изуродованные ноги, подошла к отцу и воскликнула:

— Вопрос был задан, но Джон Тугела не успел ответить. Я отвечу за умершего мужа. Нет!

Охранники пытались схватить маму, но она отбивалась палкой. Рыдая, она кричала:

— Джон Тугела говорил: «Мы не подчинимся. Ни один смертный не смеет посягать на честь и свободу другого смертного. Благороден тот, кто уважает других, и это прекрасное качество человека зависит не от цвета его кожи, а от чистоты души и совести». Так говорил Джон Тугела, мой муж.

— Да, да, да! — закричала охваченная волнением толпа. — Говори, мама Пондо! Говори!

— Вот так ответил бы вам Джон Тугела, потому что он был честным, благородным человеком, он любил и оберегал свою семью и всем нам подавал достойный пример.

Мама боролась с охранниками. Она била их палкой и пинала ногами.

— Мы никогда не подчинимся людям, которые разрушают наши дома и секут плетью тех, кто думает не так, как они.

— О нет, мама Пондо, нет!

— Поэтому мы никогда не будем помогать людям, которые продают себя за деньги, не будем уважать их и подчиняться им.

— Нет!

Силы мамы слабели, но, заслонив отца телом, она продолжала отчаянно сопротивляться, и охранники никак не могли с ней справиться.

— Слушайте! — кричала она, и по ее лицу потоками лились слезы. — Слушайте! Слушайте, что говорит Джон Тугела.

У меня больно сжалось сердце, когда я услышал, как она запела.

— «Эта земля красивая и зеленая, — пела мама. — Кто ее любит?»

— Мы. О мы! — подхватила толпа.

— «На ней играют наши дети. На ней они взрослеют. Как мы любим эту зеленую землю!»

Один из охранников вырвал палку из маминых рук. Она повернулась к мертвому телу отца и обвила его руками. Охранники пытались оторвать ее от трупа, но она не выпускала его из объятий и пела с такой страстью, что у меня внутри все переворачивалось.

— Мы будем чтить Джона Тугелу.

— Да, мы будем его чтить, — вторила толпа.

— Он умер, как честный человек.

— О да, мы и наши дети будем чтить его.

Охранники били маму, один палкой, другой резиновой дубинкой. Я старался остановить их, но удары сыпались ей на голову, руки и тело, они падали и на отца. Прижавшись к нему, мать пела.

— Джон Тугела любил своих детей. Я боготворю его, моего супруга. Я чту его, чту его…

Судья, красный от ярости, завопил, размахивая руками:

— Пусть она замолчит. Уберите ее.

Голос мамы звучал все глуше. Уже трудно было разобрать слова. Я хватал охранников за руки, умолял остановиться. Но они продолжали избивать ее, пока она не упала на колени. И вот она уже распростерлась на земле, обхватив руками ноги отца. Ее голос был едва слышен и прерывист, она задыхалась, но продолжала петь.

Наконец можно было различить лишь хриплое дыхание, но губы мамы шевелились до тех пор, пока охранники, мокрые от пота, не отошли, а она, обхватив ноги мертвого отца, осталась недвижимо лежать на земле.

Даже в тот день я сумел подавить в себе ненависть к людям, совершившим все это. Шло время, и все меньше ненависти к ним оставалось во мне, хотя не так просто было с ней справиться.

Нет, сейчас я не испытываю к ним злобы. Любви тоже. Хотя я молю бога научить меня любить всех людей на свете.

Воспоминания жгут меня огнем. Я одинок и живу в страхе, не дорожа жизнью и не понимая окружающих.

Бывают моменты, когда мне кажется, что уже ничто не связывает меня с жизнью, а смерть представляется облегчением. Такие чувства владеют мной, когда я думаю о том, что люди живут в этом безрадостном мире как враги, они бьются друг о друга подобно камням в бурном потоке воды: маленькие оказываются разбитыми вдребезги или отброшенными в сторону, а крупные с бешеной скоростью несутся вперед.

Я жил, окутанный теплом семейной любви, но пронесся ураган и как легкую паутинку развеял счастье. В моей нынешней бесприютной тоскливой жизни меня согревают лишь воспоминания. Они кажутся прекрасным сном.

Я не хочу, чтобы во мне проснулась злоба. Я ненавижу это холодное жестокое чувство и хочу жить в своих светлых воспоминаниях и с ними умереть.