Не знаю, где это началось, без сомнения, сразу в нескольких местах.

В Бизане черное население в течение нескольких месяцев бойкотировало белых торговцев, а потом там взорвалась бензозаправочная станция, были выбиты стекла в магазинах, разгромлена специальная школа для банту.

Огромная толпа в несколько тысяч человек разнесла церковь, которой принадлежала школа, и линчевала черного священника, согласившегося ввести по приказу властей новую программу «специального образования для черных».

На центральной улице Бизаны белые, насмерть перепуганные приближением толпы черных, воздвигли баррикады и укрылись за ними, вооружившись ружьями и пистолетами и отослав женщин в подвал одного из колледжей.

Однако до столкновения не дошло: появились военные машины, и солдаты пулеметным огнем разогнали африканцев.

И в нашей стране, и во всем мире люди были поражены и возмущены разрушением церкви и школы. А власти подогревали эти чувства, умышленно не уточняя, что за церковь и школу разрушили черные и почему. «Видите, какие они еще варвары», — гласило резюме правительства.

Но ведь на самом деле именно потому, что мы не варвары и не хотим ими стать, мы выступили против специальных школ для черных детей, где было меньше учебных часов и проще программа, где обучение должно было вестись только на диалектах. Вместо того чтобы громить фабрики и фермы, где африканцам недостаточно платили, они громили школы, где их детям давали недостаточное образование.

Конечно, бывало иногда и так, что разъяренная толпа уничтожала первую попавшуюся церковь, особенно если священник в ней был белым. Уже один белый цвет кожи вызывал в африканцах ярость.

В Лусикисики и в Флагстаффе чернокожие окружили районы, где жили белые, и долго не снимали осаду. Воодушевленные всеми этими бурными событиями, руководители повстанцев в горах решили начать всеобщее восстание.

В поселке Бинанго я, к своему удивлению и радости, встретил пастора ван Флотена, которому не раз прислуживал в его церкви в Йоханнесбурге.

Наша встреча была неожиданной. Я направлялся в Нтани, местечко, расположенное на границе Пондоленда. Однако не успел попасть туда до наступления темноты, потому что по дороге меня без конца задерживали полицейские и военные патрули, а однажды пришлось прождать три часа, прежде чем мне отдали обратно мой пропуск.

Находиться ночью за пределами населенных пунктов было запрещено, и я решил заночевать в небольшой деревушке Бинанго. Вдоль единственной улицы, которая проходила через деревню, стояло около десятка домишек и несколько ферм, окруженных со всех сторон сотнями хижин. Тут у небольшой каменной церквушки я и встретил пастора ван Флотена.

Он не сразу узнал меня. Но когда хорошо разглядел, торопливо опустил на землю раскрашенный горшок, который держал в руках, крепко пожал мне руку и воскликнул:

— Давид! Я так рад тебя видеть.

Он был все такой же худой и бледный, с рассеянным взглядом сероватых глаз. Когда я рассказывал о том, что произошло с нашей семьей, на его лице появилось странное выражение вины, которое я замечал и прежде. Всякий раз, когда я встречал его в Йоханнесбурге, мне казалось, что он хочет поговорить со мной с глазу на глаз, но в последний момент не решается это сделать.

Мы пустились в воспоминания о прошлом и, непринужденно беседуя, дошли до небольшого серого домика возле церкви. Он пригласил меня к себе и представил своей жене и дочери.

В Йоханнесбурге ничего подобного не бывало. В те дни, когда мы вместе вели службу, он никогда не пускал меня дальше приемной. Там я работал, а черная прислуга приносила мне еду.

Теперь же он предложил мне остановиться у них и без колебания ввел в свой дом и представил семье.

Госпожу ван Флотен я часто видел в церкви в Йоханнесбурге. Она была нездорова и выглядела старше пастора, но ее тонко очерченное лицо сохраняло следы прежней красоты. Она была всегда со вкусом одета, обычно в платья серого цвета. Говорила спокойно и дружелюбно.

Их дочь Нэнси ван Флотен — я думаю, ей было около тридцати — помогала отцу вести уроки в школе при церкви, а также учила девочек шить. Она была высокого роста, со светлыми волосами, и ее, пожалуй, можно бы было даже назвать красивой, если бы лицо ее не было таким строгим, даже надменным. Когда меня ей представили, она не выразила желания подать руку. Однако приняла участие в общем разговоре, что, вне всякого сомнения, было с ее стороны жертвой, на которую она пошла только ради родителей.

Но это было совсем не важно. Я был счастлив, потому что больше не чувствовал себя изгоем. Я сидел в доме, принадлежащем белой семье. Тремя домами дальше жил молодой шотландский врач, а на другой стороне деревни стоял амбар бура Саула ван Вессела, ферма которого находилась в десяти милях отсюда, у границы с Пондолендом. Мне казалось, что стена, окружавшая пустынные земли, на которые нас выслали, рухнула. Черные и белые перестали быть врагами.

Вечером к ван Флотенам зашел доктор, шотландский пресвитерианин, с женой Мэри, милой веселой женщиной, по уши влюбленной в своего мужа. Уже было поздно, когда в дом постучали и на пороге выросла огромная фигура Саула ван Вессела. Рыжебородый, с ружьем в руках, в сапогах и широкополой шляпе, он был так похож на буров из рассказов о старых временах, что я вздрогнул, увидев его. Представлялось, что за воротами он оставил фургон, запряженный лошадьми. Но там стоял вездеход.

Заметив меня в комнате, фермер замер возле двери, лицо его перекосилось, и, не входя в комнату, он сказал:

— Могу я с вами поговорить, пастор?

Я хотел выйти через другую дверь, но госпожа ван Флотен остановила меня. Как оказалось, бур предложил пастору и его семье уехать к нему на ферму. Он сказал, что каждый момент можно ожидать нападения, и только у него они будут в безопасности. Двести черных поденщиков, которые работают на его ферме, ему преданы, и, кроме того, у него есть оружие, боеприпасы и месячный запас продовольствия на случай осады.

Пастор ван Флотен вызвал из комнаты жену и дочь посоветоваться. Когда они вернулись, госпожа ван Флотен, улыбаясь, сказала:

— Саул всегда преувеличивает. Все они, буры, такие. Сидят на своих огромных фермах, отрезанные от всего мира, и только и думают, что на них нападут. А как же иначе? Откуда у них в головах могут появиться другие мысли?

Госпожа ван Флотен бросила на мужа лукавый взгляд, и я понял, что она подтрунивает над его происхождением. Сама она была дочерью коммерсанта из Кейптауна.

Пастор отказался поехать с ван Весселом, но попытался уговорить жену и дочь воспользоваться предложением бура, однако они сочли опасения фермера напрасными.

После того как госпожа ван Флотен и Нэнси отправились спать, мы с пастором долго говорили о книге пророка Исайи. Он всегда восторгался ею и мог рассуждать о ней часами. Вдруг он сказал:

— Возможно, мы, кальвинисты, слишком часто читаем Ветхий завет. Мы не расстаемся со Священным писанием, без конца цитируем его и подкрепляем этими цитатами свои слова. Это хорошо. Писание — прекрасная книга. Но в ней мы то и дело читаем: «Мы дети божьи. Боже, помоги нам, тобою избранному народу». Мы с детства привыкли это слышать и теперь то же самое неустанно повторяем своим детям. В конце концов начинаешь верить в то, что каждый день твердишь. Что же может быть более естественным? Человек и не подозревает, какою великой силой обладают слова. Вот как получилось, что буры, потомки голландцев, немцев и французов, возомнили себя избранным народом, людьми, которым даны большие права, чем другим христианам, и которым предначертано повелевать другими как рабами.

Да, так оно и есть, подумал я, полный сочувствия, этот человек страдает, его гнетут беззакония, творимые властями и церковью. Он испытывает угрызения совести оттого, что, находясь у них на службе, принимает в этом участие. Но он не может больше так жить, он готов искупить свою вину и поэтому говорит все это мне, черному.

— Как странно, — тихо продолжал он. — Иисус был воплощением кротости, он сострадал бедным. В толпе он всегда обращал на них свой взор и только среди них и обретался. Мы же, напротив, жестоки и взираем на бедных с отвращением, называя их второсортными людьми. Мы пинаем их ногами, вешаем, не задумываясь, что повесили человека. И вот мы уже не хотим, чтобы они жили рядом с нами, и гоним их в джунгли, так оправдывая себя: «А что же нам остается делать? Не можем же мы все потерять…» Но разве допустимо ради материального благополучия трех миллионов белого населения угнетать двенадцать миллионов черных?

Лицо его было печальным. Все это время он смотрел словно сквозь меня, но тут взглянул мне прямо в глаза и проговорил:

— Я уехал из Йоханнесбурга в Пондоленд не ради черных, Давид. Я считаю политику нашего правительства преступной, а позицию церкви лицемерной, но у меня не хватает мужества заявить об этом открыто. Мои друзья оправдывают свое молчание тем, что не хотят быть врагами своего народа. Однако подобная верность не есть добродетель. Соучастие в преступлении — это порок. У меня же нет и такого оправдания. Я не полагаю, что из солидарности со своим народом имею право творить зло. Но если я признаюсь в этом, мои соплеменники от меня отвернутся. Они будут с презрением смотреть на меня и избегать со мной встреч. Точно так же они ведут себя по отношению к вам. Смотрят как на людей недостойных общения. Да, теперь я понял, что это значит. Вот что мне уготовано, если я признаюсь в своих сокровенных мыслях. Я думаю сейчас только об этом. Вот уже многие месяцы я чувствую себя черным…

Он беспомощно уронил руки.

— Человек не может быть изгоем. Изгой всегда одинок, а жилище одинокого человека подобно норе зверя. В нем темно и пусто, и его обитатель чувствует себя в опасности, а глаза людей кажутся ему глазами хищных зверей.

Я был потрясен. Он испытывал точно такие же чувства, как и я. Он так ясно определил их, что я сидел словно парализованный, не в силах произнести ни слово. Да, именно так, я ощущал себя в норе, окруженной хищниками… Мне вспомнились мрачные бараки на склонах гор с темными отверстиями, настоящие норы, и бесцельно бродящие между ними люди с беспокойным блеском в глазах.

— Жизнь одинокого человека, — говорил пастор, дрожа всем телом, — ничем не отличается от волчьего существования. Но я не хочу этого… Давид, я не хочу этого… У меня нет вашей силы. Я не могу быть ни покорным, ни неистовым. Я уже больше ничего не могу.

— Уезжайте отсюда, — умоляющим тоном сказал я. — Поезжайте к Саулу ван Весселу и отдохните там. Вы устали.

На лестнице послышались шаги. Вошла госпожа ван Флотен и мягко проговорила:

— Тебе надо прилечь, Карел.

— Да, милая, ты права, — тихо ответил пастор.

Он встал и, обращаясь ко мне, сказал:

— Я провожу тебя в твою комнату.

Я стал говорить, что могу лечь и в саду, что мне все равно, где спать. Но он и слышать об этом не хотел.

— Это совсем маленькая комнатушка, но все-таки крыша над головой, и потом там удобная кровать, — говорил пастор, освещая путь керосиновой лампой, когда мы поднимались вверх по лестнице. — В этой кровати я спал на ферме своего отца, когда был подростком. Я никак не могу с ней расстаться. Ирене говорит, что я очень сентиментален.

Он зажег свечу рядом с моей постелью и вышел.

Мне казалось, что я проспал всего несколько минут, но когда я проснулся, разбуженный шумом, доносившимся с улицы, было уже светло.

Я распахнул чердачное окно, но оно выходило в сад, и мне были видны лишь несколько бараков, стоявших поодаль между деревьями.

Спустившись вниз, я застал в гостиной пастора и его семью. Они стояли у окна и с тревогой смотрели на улицу. Моему взору предстала хорошо знакомая картина: мечущиеся в зареве пожара люди, горящие фермы, перестрелка у дома старосты, трупы расстрелянных охранников, дикий танец вокруг висящих на веревках тел и большой костер, в который молодежь бросает паспорта.

— Они придут сюда? — спросил пастор.

— Они вам ничего не сделают, — ответил я взволнованно. — В деревне знают, что вы за человек.

Толпа хлынула к каменному зданию, где размещалась биржа труда и налоговая контора. Восставшие сожгли все документы, которые там были, потом, действуя огромным бревном как тараном, снесли до основания стены.

Толпа двинулась дальше по улице и остановилась перед домом молодого доктора. Он стоял на пороге и что-то говорил окружившим его людям.

— Все эти африканцы нездешние, — сказал пастор. — Я не вижу в толпе ни одного знакомого лица.

— Да нет же, — возразила госпожа ван Флотен. — Вон те двое слева, мы их знаем. Вон еще. Посмотри, тот, что стоит впереди. Он живет где-то возле бара, через несколько хижин.

Нэнси ван Флотен была бледна так же, как отец, но в ее глазах не было страха, в них пылал гнев.

Толпа запрудила улицу. Доктора уже не было видно. Я выбежал за ворота и стал уговаривать людей не трогать пастора и его семью. Меня оттеснили назад к дому, но я продолжал кричать, что пастор с семьей мог остаться в Йоханнесбурге, однако сам приехал сюда, чтобы помочь нам. Я повторил это несколько раз.

Кто-то из толпы выкрикнул, что они хотят видеть пастора. Ван Флотен вышел. Он был бледен, руки и ноги у него тряслись. Люди молча смотрели на него в упор. Потом тот, кто требовал, чтобы пастор вышел, спросил:

— Почему он так напуган?

— Да, — подхватил другой, — почему у него трясутся колени?

Третий закричал:

— Он никогда не глядел в нашу сторону. На улице он нас не замечает, а в церкви смотрит куда-то в пространство.

— Он бур, — поддержал его четвертый. — Буры не смеют смотреть нам в глаза.

Вот оно, прорвалось. Лютая ненависть. Необузданная ярость. Все вокруг кричали, и тут, спасая мужа, вышла госпожа ван Флотен. Она стала говорить, что пастор приехал сюда, к беднякам, потому что не хотел больше жить среди богачей.

Она говорила убедительно, и в то же время в ее словах не было пренебрежения или злобы. Казалось, обстановка разрядилась, однако толпа все время теснила нас назад. И госпожа ван Флотен, оступившись, упала. Я тщетно пытался подойти к ней, чтобы помочь встать. Тут из дона выскочила Нэнси и громко и зло закричала на людей. Девушка стала отталкивать африканцев, спотыкавшихся о госпожу ван Флотен, и одного из них задела рукой по лицу. Он крикнул, чтобы она не очень тут командовала, и толкнул ее.

Нэнси упала, и я услышал ее яростный вопль:

— Руки прочь, ты, дьявол! — Она вскочила на ноги и с размаху ударила по лицу человека, стоявшего перед ней.

Что было потом, я толком не знаю, потому что оказался сбитым с ног. Передо мной мелькали руки и ноги, на меня наступали, и когда наконец я выбрался из этой свалки, то с ужасом увидел, что двое мужчин держат Нэнси, а третий, срывая с нее одежду, зло говорит:

— Вот что делают ваши судьи с нашими женщинами. Мы тоже сделаем это с тобой.

Нэнси пронзительно закричала. Она вырывалась и пинала державших ее мужчин, пытаясь освободиться. Пастор отбивался как обезумевший. Я безуспешно пытался вмешаться. Торжествующий вопль потряс воздух, когда Нэнси была раздета донага. Они подняли ее, я увидел множество черных рук на ее белом длинном теле и клубок барахтающихся вокруг него мужчин.

Вдруг послышались ружейные выстрелы. На полной скорости, не прекращая огня, в деревню въехал вездеход. За ним следовали два «джипа».

Саул ван Вессел с автоматом под мышкой спрыгнул на ходу с вездехода.

— Быстро в машину! — крикнул он пастору ван Флотену.

— Нет! Нет! — ответил пастор.

Фермер, не слушая пастора, схватил его за руку и запихнул в машину. Не переставая стрелять по разбегавшейся толпе, он отдавал энергичные приказания двум белым и нескольким черным помощникам, которые приехали вместе с ним. И тут он увидел Нэнси. Она лежала на земле. Рядом трое африканцев, сбитых с ног, со страхом озирались, не зная, куда скрыться.

Мгновение Саул ван Вессел неподвижно смотрел на обнаженную девушку. Затем он остервенело в упор расстрелял этих троих, снял с себя куртку и накрыл ею Нэнси. Один из его белых помощников перенес ее в вездеход.

Госпожа ван Флотен лежала на земле около дома. У нее была сильно разбита голова. Ее осторожно положили на сиденье вездехода, и машины двинулись к дому доктора. Шотландец и его жена поспешно выбежали из дому и сели в «джип».

Едва все три машины покинули деревню, на другом конце улицы появились молодые африканцы, вооруженные ружьями и автоматами, и открыли по ним огонь. Однако машины были уже довольно далеко и вскоре совсем исчезли в облаке пыли.

Госпожа ван Флотен скончалась прямо в вездеходе, а несколько дней спустя я узнал от поденщиков Саула ван Вессела, что Нэнси сошла с ума.

Я больше никогда не встречал пастора ван Флотена. Я так и не знаю, куда он ушел, покинув ферму Саула вар Вессела. Потом долгое время я не мог без боли в сердце думать о нем, меня преследовали его слова об одиночестве, сказанные им в ту памятную ночь.

И до сих пор, когда я вспоминаю пастора, мое сердце наполняется тревогой и состраданием. Я задаю себе вопрос, не затем ли он приехал в Бинанго, чтобы найти там свою смерть, чтобы в буре событий, потрясших Пондоленд, освободиться от жизни, которая стала для него слишком тяжелым бременем. Я не уверен в этом, но иногда мне кажется, что это именно так. Может быть, поэтому он и отказался поехать с буром на его ферму.

Но судьба сыграла с ним жестокую шутку. Не он, а его жена нашла смерть. Он потерял и второго дорогого ему человека — дочь, которая спасала его от одиночества и отчаяния.

Мне так хотелось узнать, где он, чтобы написать ему и словами утешения хоть как-то облегчить его жизнь, которая была для него, должно быть, сплошным страданием.

Однако подобные случаи расправы с белыми были очень редки. В основном черное население стремилось сотрудничать с белыми, которые жили среди африканцев, искало у них помощи и защиты. «Хорошие белые и хорошие черные вместе против плохих белых и черных», — так просто, с детской непосредственностью выразился во время одного из своих выступлений в Йоханнесбурге доктор Иллово.

В Бизане местные африканцы бойкотировали магазины, принадлежавшие белым, только потому, что те поддерживали апартеид. В районах, населенных белыми, не раз возникали напряженные ситуации, но ни один белый не пострадал. И даже на отдаленные фермы, подобно той, что была у Саула ван Вессела, очень редко совершались нападения.

Безусловно, если бы в руки восставших попали белые расисты, они были бы наказаны, как их черные пособники, которых ловили в деревнях. Однако африканцы не были одержимы необузданным чувством мести к белым только из-за цвета их кожи. К сожалению, многие белые не верят этому, но это правда.

Больше всех во время восстания пострадали старосты, которых назначали белые комиссары. Жители Пондоленда не желали мириться с тем, что при назначении старост власти не интересовались мнением местного населения, что старостами оказывались вовсе не те люди, которые пользовались в деревнях всеобщим уважением. Однако самое главное состояло в том, что назначенные старосты, прельщенные солидным доходом и возможностью в будущем получить теплое место, готовы были плясать под дудку белых правителей. Доставалось и охранникам, а во многих местах и служащим бирж труда, но больше всего старостам. Для черных они были символом порабощения, зловещим орудием насилия, которое творили над ними те, кто жил где-то далеко в больших городах, охраняемых полчищами солдат и полицейских.