Маме удалось съездить к Абелю Тсомо, и благодаря его вмешательству нас с отцом выпустили из тюрьмы через две недели. Староста Мбеле был очень зол, но ничего не мог поделать.

На следующее утро нас впервые не погнали на принудительные работы, и я смог поехать в Бизану и поговорить по телефону с пастором своего колледжа. Церковный совет поручил мне объехать Пондоленд и где можно оказать помощь переселенцам. В Умтате мне выдали специальный паспорт, позволявший свободно ездить по деревням.

В одной из них я однажды услышал о человеке по имени Джессе Пондо. Не о моем ли брате Джессе идет речь, подумал я. Впрочем, он никогда себя так не называл и никто в нашей семье, кроме мамы, не прибавлял к своему имени название племени. И все же во мне зародилась надежда, что это мой брат, потому что имя Джессе Пондо было упомянуто в связи с диверсией.

Говорили, что «черные партизаны» в южном Трансваале взорвали высоковольтную линию передач и оставили без электричества шесть фабрик. Руководителя группы звали Джессе Пондо. Когда я спросил человека, рассказавшего мне об этом, кто такой Джессе Пондо, он ничего не смог ответить.

Спустя несколько недель я узнал, что это действительно наш Джессе. Вот как это произошло. Я приехал в Питермарицбург, чтобы забрать там в колледже французских миссионеров лекарства, которые предоставляли жителям Пондоленда общество Красного Креста и другие организации. Я уже не впервые выполнял такое задание, тайно перевозя лекарства через границу Пондоленда.

На этот раз в миссии собрались представители различных церквей для обсуждения программы «специального образования для черных».

С восхищением и волнением слушал я выступления представителей католической церкви, которые отвергли эту программу и в своих школах на собранные средства обучали африканцев по той же программе, по какой обучают белых.

Голландские реформатские церкви открыто защищали апартеид, что дало повод для жарких дискуссий. Другие церкви придерживались компромиссной точки зрения. Они принимали правительственную программу как временную, ссылаясь на финансовые затруднения, которые препятствуют им осуществлять полноценное обучение черных, и уверяли, что «эти трудные времена скоро минуют».

Выходя после дискуссии из зала, я, к своей огромной радости, столкнулся в дверях с Яном ван Баарле.

Он строго оглядел меня с ног до головы и спросил:

— Вас всех тоже запихнули в одну хижину?

— Да.

Я рассказал, почему оказался здесь, и Ян предложил подбросить меня на машине до границы Пондоленда. Это было очень кстати, так как я мог взять с собою больше лекарств. Я поведал ему, как погиб Джимми и какую зверскую расправу учинила с Артуром Табой и другими жителями нашей деревни. Он слушал, опустив плечи, вцепившись в руль автомашины так, что побелели пальцы.

— Они не могут вести себя пристойно, — сказал он глухим голосом. Его глаза увлажнились. — Вы были такими, какими вам не положено быть. Хорошими людьми, которые упорным трудом обеспечили себе приличное существование, любили друг друга и умели жить счастливо и весело. Это их не устраивало… Я восхищаюсь мужеством твоего отца.

Потом он огляделся по сторонам и сказал:

— Если хочешь, я устрою тебе встречу с Джессе.

Я оторопело уставился на него.

— Ну, хочешь? — переспросил он.

— О да! Конечно!

— Тогда мы это сделаем.

— Я слышал о каком-то Джессе Пондо в связи со взрывом линии передач.

— Это он. Я постоянно переправляю к нему людей.

— Куда?

— В Басутоленд. Если подождешь дня два, поедешь туда вместе с Пьером.

— Пьер помогает Джессе?

— Да. Они работают вместе. Пьер поехал в Европу собрать деньги для повстанцев. Вернется со дня на день, и тогда вы вместе отправитесь в Басутоленд.

— Ты говорил о повстанцах. Ты имеешь в виду партизанское движение?

— Да, Джессе — один из его руководителей. Он всегда был сторонником решительных действий.

— Пьер давно работает вместе с Джессе? — спросил я, когда мы въехали в город:

— Сразу после смерти Сандры. Ты же знаешь об этом?

— Да, мы получили от него письмо.

Странно было представить застенчивого, мягкого Пьера участником партизанского движения.

— Расскажи, о чем у вас шел разговор в миссии, — попросил Ян, — чтобы я мог написать статью, которая «не противоречила бы установкам правительства» и с разрешения цензора была бы напечатана в газете, достойной лишь того, чтобы выбросить ее в мусорный ящик. А потом я напишу статью, которая непременно будет противоречить официальной точке зрения и которую я пошлю через Дар-эс-Салам в приличную газету. Наверное, эти воинствующие протестанты были похожи на инквизиторов, сурово взирающих на казненных еретиков?

Я не ответил. Мы подъезжали к центру города, и я нет уверенно спросил:

— Может быть, мне спрятаться, сесть на пол?

— Будь моя воля, я подложил бы под тебя две подушки, чтобы каждый видел, что я еду через Питермарицбург с черным. Но, — добавил он с горечью, — здешние жители не желают видеть чернокожих. Спрячься, пускай они полюбуются на физиономию благопристойного стопроцентного белого. Знаешь, что теперь повсюду говорит Фервурд?

— Что?

— Какая прекрасная жизнь наступила в Претории, когда на улицах не стало черных, а у его жены нет черных слуг! Он все пытается доказать, что белые могут обойтись без помощи негров.

Ян рассказал мне, что в ЮАР его долгое время не печатали. Но это пустяки, поскольку главное для него — те статьи, которые он тайно переправляет в Нидерланды и публикует под псевдонимами.

Ян сильно изменился. Стал более воинственным. Прежде он восторгался тем, что черных бьют кнутом, а они даже не сопротивляются, а теперь с усмешкой говорил о простаках, которые верят, что разговорами можно чего-то добиться.

Многие из его друзей, в основном журналисты и писатели, приходили на квартиру, где мы с ним жили, и расспрашивали о Пондоленде.

Однажды вечером появился Билл Хорман. Он постарел, стал еще мрачнее. Весь вечер он просидел рядом со мной, слушая мой рассказ о нашей семье. Он расспрашивал и о повстанцах в Пондоленде, много записывал, но то и дело возвращался к злоключениям нашей семьи. Ему хотелось знать все до мельчайших подробностей.

В его взгляде появилась какая-то неуверенность, чего раньше не было. И говорить он стал не тем решительным тоном, каким говорил прежде. Когда я умолк, он долго сидел понурившись и смотрел в пространство отсутствующим взглядом.

От Яна я знал, что Джессе после своего отъезда из Йоханнесбурга сначала поселился в Бечуаналенде, «чтобы исчезнуть», а потом отправился в Басутоленд, где организовал центр партизанского движения, который руководил повстанцами по всей стране.

Я вспомнил все то, что Джессе говорил перед отъездом о необходимости восстания, о насилии. Тогда его слова пугали нас, а его планы казались фантастическими и не воспринимались всерьез. И вот теперь они осуществились.

Как выяснилось, у Яна ван Баарле в Йоханнесбурге был фургончик с тайником позади шофера. В этом закутке могли поместиться два человека, если они сидели, поджав ноги. В своем фургончике Ян регулярно перевозил в Басутоленд хорошо проверенных парней для партизанских отрядов. Отправляясь в поездку, он загружал фургон мебелью на случай проверки в Йоханнесбурге или на пограничных пунктах Басутоленда.

За погрузкой мебели следил веселый, двухметрового роста молодой зулус, который уже несколько лет работал с Яном в качестве связного. Он считался слугой, но они с Яном по очереди готовили себе еду, чистили ботинки. Молодого зулуса звали Дингаан.

Шофером был англичанин Ральф Питерс, студент Витватерсрандского университета. На всякий случай он надевал форму водителя — голубой комбинезон, а рядом с собой клал ремень для переноски мебели.

Через два дня после нашего приезда в Йоханнесбург я наконец увиделся с Пьером.

Внешне он изменился мало. Его взгляд по-прежнему был мягким и приветливым, глаза осветились радостью, когда он меня узнал. Он никогда бурно не выражал своих чувств, но при виде друзей его лицо озаряла добрая счастливая улыбка.

Когда я рассказал про Джимми, он побледнел. Стал говорить еще тише, чуть дрожащим голосом, в котором, однако, не было ненависти или мести. Пьер не ожесточился, он так и остался добрым, мягкосердечным человеком.

Пьер не спал двое суток. Переправляясь ночью через Лимпопо на границе с Родезией, он натолкнулся на патрулей и целый день и ночь вынужден был прятаться в гроте. Ему надо было отдохнуть, поэтому мы выехали только на следующий день утром.

Когда мы с Пьером забрались в свое укрытие, Дингаан поставил между нами корзину со съестными припасами, а Ян протянул плоскую фляжку с водкой. Он всегда носил ее с собой в кармане.

— Я, как истинный голландец, не мыслю поездки без бутылочки водки, — улыбнулся он.

Дингаан пошутил:

— Если я выпью ее один, могу взлететь в воздух как ракета.

Ральф Питерс, повернувшись к Яну, произнес:

— Злись сколько угодно, но я сделаю два круга вокруг здания Верховного суда. Не могу отказать себе в этом удовольствии.

Ян сунул к нам голову и пробурчал:

— Надеюсь, вы не будете болтать так громко, что вас услышат прохожие на тротуаре.

— Пусть лучше поменьше говорит Ральф, — вмешался Дингаан. — А то он может так испортить вам настроение, что даже я вас не развеселю.

— А ты что встреваешь? — разозлился Ян. — В следующий раз останусь в Басутоленде. Пусть кто-нибудь другой околевает в этой подлой стране.

— Не ворчать! За работу! — выкрикнул Дингаан, громко рассмеявшись, и похлопал по стальной перегородке нашего тайника.

Пьер закрыл изнутри засов, и мы услышали грохот задвигаемой в кузов мебели.

Наконец захлопнули дверь, Дингаан постучал по кабине водителя и прокричал:

— Поехали!

— Передайте Джессе, — услышал я раздраженный голос Яна, — что я перееду в Басутоленд и на все, что здесь происходит, мне будет наплевать.

— Непременно передам, — невозмутимо ответил Пьер. — Веди себя хорошо, старина.

Ян что-то пробурчал в ответ.

Когда мы отъехали, я спросил Пьера:

— Что происходит с Яном?

— Он сомневается, — сказал Пьер тихо, — Он должен верить в то, что делает. А он сомневается. Всем нам говорит, что разочаровался в мирных средствах борьбы, что без насилия ничего не достигнешь. Но сам так не думает. Он не верит в насилие и все же помогает Джессе. Уверяет, что необходимы диверсии, и читает Евангелие.

— Но почему все-таки он помогает Джессе?

— Потому, что не видит другого выхода. Он безуспешно ищет его и не может найти. Иногда сутками живет только на кофе и сигаретах.

— А ты, Пьер, веришь, что с помощью насилия можно чего-нибудь добиться?

Он долго молчал, потом ответил:

— Я не знаю. Иногда мне кажется, да, иногда нет. Но я вряд ли смогу убить человека. В ту ночь, когда я бесцельно петлял по горным дорогам с телом Сандры, я вдруг подумал о Джессе. Я знал, что он в Басутоленде, и вспомнил, что там есть самое красивое место в мире. Я поехал туда.

— С Сандрой?

— Да. Она тоже там, наверху.

В нашем тесном укрытии было темно. Щель в полу, через которую поступал воздух, была слишком мала и почти не пропускала света. Мы сидели в темноте, близко друг к другу, а машина тем временем миновала город.

— Странно, но когда приезжаешь после некоторого отсутствия в ЮАР, всегда выдается хороший солнечный день, — задумчиво проговорил Пьер. — Так было и тогда, когда я снова сел в свою машину в Бейт-Бридже. Я увидел, как прекрасна эта страна, бескрайняя, солнечная, точно сошедшая с рекламных проспектов. Кажется, что она населена людьми, которые любят природу. Но на самом деле это страна не ясного неба и красочных достопримечательностей. Эта страна насилия и беззакония, где позорнейшим образом унижают человеческое достоинство. Здесь люди хладнокровно, с каменным выражением лица издеваются над миллионами других людей и не задумываются, имеют ли они на это право. Они просто берут его силой, ничего не желая упустить. Они не могут смотреть собеседнику в глаза. Они занимаются спортом, пьют и принимают наркотики, чтобы заглушить свой страх. Но есть такие, которые выступают против апартеида и заявляют об этом открыто. Другие же предпочитают молчать и ждать лучших времен. А потом многие из них, когда придут эти лучшие времена и по всему миру будут показывать фильмы о резервациях и лагерях для негров, скажут, что они ничего не знали. Но это ложь. Они знали все.

— Однажды, — продолжал Пьер, — мы с Сандрой поехали навестить вашего дядю, который жил за рекой Вааль на собственной маленькой ферме.

— Дядю Юлиана? — спросил я изумленно.

— Да.

— Я не знал, что вы были у него.

— Ты тогда гостил в Дурбане. Мы провели на ферме полдня, а возвращаясь, сделали крюк, чтобы покупаться в небольшом озере, которое так нравилось Сандре. Она плавала великолепно.

— Да, знаю, — подхватил я, вспоминая, как мы наперегонки переплывали реку и Сандра всегда первой оказывалась на том берегу. Ее розовый купальник уже виднелся на песке, когда я, отплевываясь и фыркая, подплывал к берегу, Она, смеясь, говорила, что я похож на тюленя. А я называл ее дельфином.

— В тот день на ней тоже был розовый купальник, — сказал Пьер. — Стояла жара, и мы поливали гальку водой, чтобы на ней можно было лежать. Сандра взяла коричневый камешек и подняла его над головой. Он темнел на фоне голубого неба. «Посмотри, как хорошо сочетаются цвета — голубой и коричневый, — сказала она. — Если мы когда-нибудь будем жить вместе, в нашем доме я сделаю такие шторы». Ее голова касалась моей. Я видел ее красивые смуглые руки, прекрасные миндалевидные глаза, в которых не было печали. Она смеялась, глядя в небо. И все же она сказала: «Если мы когда-нибудь будем жить вместе…» Она умела говорить печальные вещи с улыбкой. Потом она повернулась ко мне и стала пристально разглядывать мое лицо. Она говорила, что изучает каждую морщинку, каждую веснушку. Она касалась пальцами моих век, щекотала ухо. Это был прекрасный день. На обратном пути мы сбились с дороги и поднялись на вершину холма. Перед нами простиралась широкая голая долина, вдали виднелись правильные ряды хижин, а в конце долины стояло несколько серых прямоугольных домиков. Через три месяца после гибели Сандры я снова переезжал реку Вааль, и мне хотелось увидеть то озеро. Я его нашел, но как все вокруг переменилось! Ничего не осталось от прежнего тихого прелестного местечка. На берегу построили гостиницу и пристань с лодками, которые сдавались напрокат. Это уже не было наше озеро. Я уехал прочь, решив заглянуть в долину и посмотреть, сколько там осталось хижин. Раза два полиция останавливала меня, но все-таки я добрался до вершины холма. Вся долина с близлежащего холма до горизонта была усеяна серыми бараками. Казалось, пыльная, грязная паутина окутала окрестности. Сторожевые башни по краям долины напоминали мрачные рыцарские замки или вышки Бухенвальда. Давид, тебе приходилось видеть такие поселки?

— Да, нас привезли в такой поселок из Софиатауна, а потом отправили в Пондоленд, потому что мы не захотели работать на шахте.

— Я стоял со сжавшимся сердцем и смотрел на долину. Никто в Европе не знает об этом, думал я. Ни в рекламных проспектах бюро путешествий, ни в брошюрах и журналах не встретишь упоминания о подобных поселениях африканцев. Они не обозначены ни на одной карте, к ним не указаны дороги. Вот тут и начинаешь думать, стоит ли применять насилие или нет.

— Как дела у тебя на родине?

— Ты знаешь, что мы, фламандцы, всегда любили Африку буров. Другой Африки мы не знали. Мы с удовольствием поем «Сари Марейс»[38], в юности мы мечтали стать открывателями новых земель, отважными путешественниками, которые сражаются с кровожадными дикарями. Крюгер[39] и Девет[40] были для нас такими же героями, как Артевельде[41] и Ян Брейдель. Борьбу против англичан мы отождествляли со своей борьбой против французских завоевателей. Многие фламандцы объявили буров нашими кровными братьями с южного полуострова Африки. Они организовывали встречи и вечера, овеянные романтикой первопроходцев. В Бельгии нам приходилось бороться за сохранение собственного языка, поэтому мы всегда поддерживаем тех, кто отстаивал свою национальную культуру, например басков в Испании или буров в Южной Африке. Но я не понимаю, как можно приветствовать апартеид или хотя бы умалчивать о нем только потому, что буры говорят по-голландски? Мы радовались победе буров на выборах в тысяча девятьсот сорок восьмом году после пятидесятилетнего, британского господства в Южной Африке. В предвыборную борьбу мы не вникали. Нам казалось, что речь идет только о голландском языке в голландской культуре. Но речь шла совершенно не об этом. Буры выиграли потому, что они обещали вместо осторожной политики англичан проводить по отношению к черным более жесткую. Если мы не примем мер, говорили они, черные заполонят всю страну. Мы хотим поставить их на место. Так говорили буры, и они получили большинство. Многие фламандцы этого не знали. Они думали, что борьба буров и англичан в ЮАР своего рода Битва шпор.

— Зубастый и когтистый лев Фландрии! Помнишь, как мама восхищалась этой книгой?

— Да, — грустно сказал Пьер. — Это было хорошее время. Время, когда мы все были счастливы и полны надежд…

Он умолк, потом прошептал:

— Кажется, что это было сто лет тому назад…

Пьер закурил, выпуская дым в щель. Облачко дыма какое-то время кружилось над полом, а потом его подхватывал ветер и уносил под машину. Помолчав, Пьер продолжал:

— Я не знаю, хочу ли я быть непосредственным участником повстанческого движения. Иногда мне кажется, что это единственный способ для белого жить не стыдясь. Но так я думаю не всегда, потому что повстанец должен уметь убивать, а я вряд ли смогу это сделать. В ночь, когда мы с Яном вошли в тюрьму, чтобы забрать тело Сандры, я хотел убить подлых насильников, но остановил себя, сказав: «Умереть — не самое страшное, страшнее — жить без чести». Я в это верю. Но я не могу заставить в это поверить других.

— Может Джессе убивать?

Наступило короткое молчание.

— Да, — ответил Пьер. — Он может.

— Ты ответил не сразу.

— Он может. Но это причиняет ему страдание.

— Он уже убивал людей?

— Да.

Мы ехали несколько часов. Четыре раза нас останавливали, проверяли у шофера документы и осматривали кузов машины, а один раз даже заставили выгрузить часть мебели.

После полудня мы остановились и, вытащив из фургона стулья и стол, устроили пикник на берегу небольшой речки. Потом снова двинулись в путь.

Через некоторое время, когда я услышал под собой глухой рокот, Пьер сказал:

— Это мост через реку Моой. Сейчас дорога пойдет на Химевиль. Из Наталя в Басутоленд можно проехать только через Санипас. Но дорога там такая крутая, что придется пересесть на «джип» с цепями на всех четырех колесах.

В то время Басутоленд был еще британским протекторатом. Административные центры были расположены на западе страны, и их влияние не доходило до восточных горных районов, где жил гордый, свободолюбивый народ басуто, практически не признававший власти губернатора.

Граница между ЮАР и Басутолендом проходила высоко в горах. Там не было пограничных постов, потому что горные вершины были почти неприступны.

— Мы проедем еще две мили, — сказал Пьер, — а дальше пойдем пешком. Перевалим границу по дороге на Санипас, зайдем к старику Матье и возьмем «джип». Там нам грозит только встреча с английским патрулем, но я надеюсь, что мы ее избежим.

Он рассказал мне о старом французе Матье, который носил повстанцам в горы одежду и боеприпасы.

— Носил? — переспросил я.

— Да. Он мертв. Нет, его не убили. Он просто умер. Ни англичане, ни власти ЮАР и не догадывались, что он помогает повстанцам. Он был застенчивый, добрый старик, великолепный рассказчик. Я однажды совершил с ним двухнедельный переход через перевал. Вместе с нами шли несколько горцев, и на ночь мы останавливались в басутских деревнях. Многие горцы живут в пещерах. В горах пещеры надежно спасают людей от холода и непогоды. Но есть в деревнях и глиняные хижины, которые басуто украшают рисунками. Старый Матье был верным другом горцев. Его повсюду знали и встречали как почетного гостя. Ему было восемьдесят шесть лет, когда он умер. Сильвия, его племянница, которая теперь живет в его хижине, рассказывала, что за несколько часов до смерти он еще работал в саду. Я очень рад, что его так и не схватили. Старый шутник, он любил эти дикие горы. Однажды с карманами, полными гранат, переходя дорогу, которую охраняли южноафриканские солдаты, он достал из кармана яблоко и протянул офицеру. Тот, решив, что карманы старика оттопыриваются от яблок, сделал знак солдатам пропустить его. «Когда-нибудь я привезу вам пушку, — сказал нам старый Матье. — Я сяду на нее верхом, привяжу к ногам шпоры, и они подумают, что я скачу на лошади». И он начинал хохотать во все горло, пока его, старого курильщика, не одолевал приступ кашля. Тогда все должны были хлопать его по спине. Никто из нас не знал его полного имени. Только когда он умер, на могиле под маленьким крестом я прочел его полное имя: Луи Бернар Матье Жентиль.

Наступил вечер. Фургончик Яна натужно гудел, поднимаясь в горы. Пьер сказал:

— Мы прибыли.

Через несколько минут машина остановилась, и я услышал, как Ральф открыл заднюю дверцу и стал выгружать мебель. Мы стояли во дворе фермы. Его хозяева, англичане, приветливо поздоровались с нами. Мужчину звали Сэм Вилей. Он был высокий и худой, а его жена, Дороти, оказалась маленькой толстушкой. Во время гражданской войны в Испании Сэм сражался в интернациональной бригаде против Франко. Дороти была там медицинской сестрой. Потом они уехали в Кейптаун, где брат Сэма торговал фруктами. Из Кейптауна перебрались в Дракенсберг и построили там ферму.

— Они были первыми, кто стал помогать Джессе, — сказал Пьер.

Когда я спросил, много ли белых сотрудничают с Джессе, он ответил:

— Конечно. Я думаю почти столько нее, сколько и черных.

Это здорово, подумал я. Папе с мамой это тоже понравилось бы.

Мы переночевали у Сэма и Дороти и на следующее утро на рассвете через ущелье пешком двинулись в горы. Сэм провожал нас до границы, и, когда он карабкался по скалам, в кармане его брюк отчетливо вырисовывались контуры пистолета.

Мы шли два часа, затем Сэм указал на желтый столб рядом с нами и сказал:

— Это пограничный столб.

Мы поднимались вверх еще около часа, пока не вышли на широкое плато, с которого открывался великолепный вид на горы. Здесь и стояла хижина старого Матье.

Нас встретила Сильвия, немолодая радушная женщина. Она угостила нас молоком, хлебом и сыром. Потом мы пошли к могиле старого Матье, небольшому холмику с деревянным крестом.

— Он любил горы, — сказала Сильвия. — Бывало, утром, как только проснется, распахнет окно и не закрывает его до позднего вечера. Поэтому я и похоронила его посреди гор.

Когда мы вернулись к хижине, Сильвия открыла ворота в пристройку. Там стоял «джип».

И вот мы снова в пути. По дороге Пьер рассказал мне:

— Сильвия живет на этом плато совсем одна. Раз в месяц она ездит на «джипе» в ближайшую церковь и сразу же возвращается домой. После смерти старика Матье она доставляет нам продовольствие и одежду. Английские солдаты, проезжая мимо ее дома, останавливаются и пьют у нее чай.

Каменистая дорога поднималась все выше и выше в горы.

— Что будет, если мы встретим англичан?

— Шанс очень невелик. Они почти здесь не бывают. А если и появятся, то мы увидим их за много миль впереди. Дорога вьется вон там вдали по склону. Пока они подъедут, ты спрячешься среди скал, а я достану корзину для рыбы и сделаю вид, что ищу горное озеро, где водится форель.

В багажнике «джипа» лежало рыболовное снаряжение, пара резиновых сапог и спортивный костюм.

— Опасаться надо только самолетов, — продолжал Пьер. — В особенности принадлежащих частным лицам. У многих состоятельных буров есть самолеты, на которых они летают низко и медленно. Воинские части тоже имеют подобную авиацию. Но не беда. Если в воздухе покажутся самолеты, мы поставим машину возле самой скалы и прикроем маскировочной парусиной.

Вокруг нас в первозданном хаосе громоздились величественные горные цепи. Одни вершины были округлые, другие, словно острые шпили с причудливо иссеченными дождем и ветром гранями, вонзались в небо. И цвета они были разного: от светло-желтых до терракотовых.

Дождевые потоки промыли в мягких породах, слагавших скалы, бесчисленные ущелья и гроты, превратив этот высочайший в Южной Африке горный массив в естественную крепость, которая грозно встала на пути буров и остановила их неуклонное продвижение на север. Горы защитили народ басуто от вторжения буров, не смогли басуто покорить и англичане. И по сей день гордится этот мужественный горный народ тем, что никогда не был повержен силой оружия.

Мы долго ехали в молчании. Затем Пьер сказал:

— Теперь я покажу тебе могилу Сандры.

Между причудливо нагроможденными друг на друга валунами машина свернула к пещере. Там в просторном, изумительной красоты гроте я увидел холмик, прикрытый большими камнями.

Пьер показал на темно-розовые стены грота и проговорил:

— Она любила розовый цвет.

Он говорил приглушенно, как обычно говорят в церкви. Я молча стоял перед продолговатым холмиком, не в силах вымолвить ни слова.

Пьер откатил несколько камней, потом поднял и перевернул гранитную плиту.

На ней были выбиты слова:

«САНДРЕ, ДОЧЕРИ МАМЫ ПОНДО И ДЖОНА ТУГЕЛЫ. Я ЛЮБИЛ ЕЕ».

Я зарыдал, закрыв лицо руками, встал на колени и поцеловал плиту.

Потом мы долго сидели над холмиком и говорили вполголоса.

В глазах Пьера стояли слезы, руки дрожали, но он не плакал.

— Теперь у меня нет нужды избегать воспоминаний, — сказал он. — Я думаю о Сандре без прежней боли. Воспоминания о счастливых днях, проведенных с ней, согревают и утешают меня. Когда она умерла, мне казалось, я этого не перенесу, но со временем на место боли пришло в душу безразличие. Я был опустошен и, стараясь защитить эту пустоту, окружил себя каким-то туманом безразличия. Но как под лучами солнца осенью рассеивается туман, так и мое безразличие стало постепенно таять, и воспоминания приходили ко мне, не вызывая боли. И теперь мысли о Сандре не покидают меня ни днем, ни ночью.

Он повернулся ко мне и спросил:

— Ты помнишь тот день, когда я увидел Сандру в первый раз? Ты был тогда с нами.

— О да! Конечно, — ответил я, превозмогая боль.

— Митинг в Софиатауне… Весельчак Джимми… Гудящая толпа на площади… Жизнерадостность и миролюбие людей… Мелодичная песня мамы Пондо… И в домике, где мы стояли на балконе, внезапный голос: «Джимми, это ты?» Сандра поднялась наверх, и я увидел длинноногую стройную девушку с прекрасными сияющими глазами на смуглом лице. Я так пристально смотрел на нее, что она смутилась. «Но ведь я негритянка», — сказала она несколькими днями позже, когда я попросил ее поехать со мной на репортаж за город. Она улыбалась, говоря это.

Опустив глаза, Пьер прошептал:

— Боже мой, как я был счастлив…

Я спросил его, как он привез сюда Сандру.

Пьер ответил:

— До подножья горы на машине, а потом на руках.

Его губы дрожали, когда он говорил:

— Я не хотел хоронить ее где-нибудь внизу, у них. Она должна покоиться в таком месте, где никто не осквернит ее могилу.

Мы сорвали несколько цветков шиповника, который рос повсюду среди камней. Недаром басуто называют это плоскогорье Цветущим, сказал Пьер.

Я хотел опустить свой букет на плиту с надписью. Но Пьер поднял ее, положил на холмик цветы и накрыл их перевернутой плитой, завалив сверху камнями.

— Ты можешь знать об этой могиле, — сказал он. — Джессе тоже. И больше никто.

Мы вышли из грота и снова сели в «джип».

Леса темнели далеко под нами, а мы все продолжали подниматься вверх. Воздух становился разреженнее и прохладнее.

И вот наконец мы достигли перевала — поросшей колючками голой каменной пустыни — и свернули в сторону. Наш путь шел не вниз по склону, а вправо на высокогорное плато. Мы пробирались среди валунов и глубоких расщелин.

В одном месте мы сделали привал, поели хлеба с сыром, выпили молока, — все эти припасы нам дала с собой Сильвия, — и тронулись дальше.

Дорога пошла вниз, воздух потеплел, но мы по-прежнему оставались на большой высоте. Дважды нам приходилось прятаться от самолетов.

К вечеру, когда солнце окрасило горы в золотистый цвет, Пьер спросил:

— Видишь ту гору?

Он показал в сторону большого рыжего плато, расстилавшегося перед нами. Посредине его как огромная зубчатая крепость высилась гора такого же цвета. Ее выступы были похожи на сторожевые башни со старинных картин прошлого века.

— Там их убежище?

— Да.

— Джессе сейчас там? — спросил я с волнением.

— Я думаю, да. Расисты ЮАР вооружены до зубов, у них есть реактивные самолеты и армия, достаточная для пяти таких стран. Они понастроили тюрем, в которых в шесть раз больше заключенных, чем в Великобритании, наводнили страну полицейскими и платными предателями. Но там, внутри горы, трудится человек, который восстал против этой чудовищной силы. Он работает двадцать часов в сутки и, если его не предадут, он победит.

Миновав плоскогорье, «джип» въехал в такое узкое ущелье, что едва не касался бортами отвесных скал. В одном месте машина с трудом продвигалась вперед, царапая борта и кроша колесами обвалившуюся породу.

Наконец ущелье кончилось, и дорога пошла вверх по гладкой скальной поверхности.

В расщелине горы показался высокий стройный человек. Сердце у меня отчаянно заколотилось.

Человек двинулся навстречу.

— Давид! — воскликнул он в изумлении. — Боже мой, Давид!