С помощью радио, журналов и газет власти пытались убедить общественное мнение в ЮАР и во всем мире, что Транскей является первой резервацией, которая превращена в свободную африканскую страну, что все черные, за исключением «нескольких коммунистов», с энтузиазмом оказывают белым содействие.

Мы не могли опровергнуть эту ложь, потому что были изолированы от мира. За каждой деревней следила полицая, Пондоленд со всех сторон был окружен воинскими частями. В автобусах и на дорогах проверяли паспорта, и тех, у кого не было штампа, разрешающего пребывание в данное время в данном месте, заключали в тюрьму.

Было ужасно, что кое-кто верил лживым утверждениям буров-расистов. В определенных кругах с упрямой настойчивостью продолжали называть всех боровшихся против апартеида коммунистами или врагами христианской цивилизации.

Правительство плевало на то, что его ложь полностью отвергается черным населением. В Умтате прохожие на улицах осыпали насмешками белых чиновников магистрата. На хижинах старост в деревнях писали: «Предатель». Когда магистрат попытался наряду с Абелем Тсомо назначить второго вождя племени, восемь старост деревень, на которых рассчитывали белые, во время заседания повернулись ко второму вождю спиной. А народ, ободренный этим, зашвырял его камнями, так что бедняге пришлось с помощью белой полиции скрыться в безопасное место.

В горах росло количество восставших, и мы начали понимать, что имел в виду Мортон Гола, когда говорил: «По всей земле пондо запылают костры!»

Однажды ночью нас разбудил тяжелый, глухой взрыв, раздавшийся неподалеку от нашей хижины. Мы вскочили и выбежали на улицу. В небе стояло зарево: полыхала хижина рядом с домом Булуги, возле нее валялся догоравший остов машины.

— Малоло! — сказала мама. — Это горит хижина Малоло. Его машина взорвалась. Ее кто-то поджег.

— Начинается… — пробормотал отец.

Вокруг машины собралась толпа. Двое охранников с автоматами выбежали из дома старосты.

— Малоло еще в доме? — спросил отец обеспокоенно.

— Нет, вон он! — ответила мама. — Смотрите, он подбежал к охранникам.

Малоло, тощий, неопрятный человек, что-то возбужденно говорил охранникам, показывая на хижину и автомашину.

Через несколько минут прибежал Булуга. Малоло бросился к нему, но тот не стал с ним разговаривать.

Мы с отцом сбежали с холма вниз, где уже собралась толпа. Люди спрашивали друг у друга:

— Кто? Кто это сделал?

Некоторые говорили, что видели двух парней, спустившихся с гор. Они приходили, чтобы наказать Малоло, и, уходя, предупредили, что это только начало.

Появились еще двое охранников. Вдруг один из них схватил горящую головню, подбежал к хижине, стоявшей позади дома Малоло, и бросил ее на крышу. Затем, подняв вторую головню, сунул ее в руки Малоло и показал на соседние хижины. Разъяренный Малоло в мгновение ока поджег две хижины. Толпа пришла в смятение, но, когда Малоло, обезумевший от злости, побежал еще к одному дому, отец решительно преградил ему дорогу.

— Не делай этого! — сказал он.

— Пошел прочь! — закричали охранники.

— Нельзя этого допускать, — возразил им отец. — Пожалуйста, остановите его.

Однако охранники не тронулись с места. Тогда папа схватил Малоло за руки, пытаясь отнять у него горящую головню. Но Малоло вырывался и вопил не переставая как сумасшедший. Головня выпала у него из рук, однако он сумел поднять ее и зажал в руке.

— Не делай этого, — повторил отец твердо. — Это преступление!

Булуга неодобрительно выговаривал что-то охранникам, и они наконец остановили Малоло, дав ему возможность поджечь еще одну хижину.

Малоло тупо глядел в толпу и вдруг, указав на двух подростков лет пятнадцати, завопил:

— Это они! Это они сделали!

Он вцепился в них и стал доказывать охранникам, что ребята сожгли его хижину.

— Я видел, — упрямо повторял он.

Мальчишки вырывались из рук Малоло, и одному из них это удалось, но его поймали охранники. Они крепко держали подростков за руки.

— Оставьте ребят в покое! — рассвирепев, крикнул им отец. — Малоло не знает, кто это сделал! Как вы можете ему верить? Разве не видите, что он указал на первых попавшихся?

Папа говорил непривычно громко и сердито. С ним это бывало очень редко. Староста тоже вступился за ребят. Но охранники его не послушались и увели подростков с собой. Толпа вопила и свистела. Еще немного, и она бросилась бы на охранников. Но те, угрожая автоматами, разогнали людей.

— Я не допущу, чтобы ребят судили, — твердо сказал отец маме.

Через несколько минут балки и столбы горевших хижин рухнули и на месте домов остались лишь кучи дымящегося пепла.

В одной из сгоревших хижин жила молодая женщина с двумя маленькими дочерьми. Ее муж работал в Порт-Элизабете в гавани. Женщина сидела и горько плакала, она потеряла все, что у нее было. Мама увела ее с детьми в нашу хижину и сказала, что они могут жить у нас сколько захотят. Она дала бедняжкам одежду Розы, напоила детей молоком.

На другое утро отец был, как всегда, невозмутим, хотя охранники заставили нас целый день дробить кувалдами скалы и не давали передохнуть ни минуты.

И вечером, когда мы отправились на суд к дому Булуги, он тоже был спокоен, хладнокровен и только немного рассеян. Мы же с мамой не находили себе места от волнения.

Я хорошо знал процедуру судов. Она была всегда одинаковой. Арестованных сгоняли под деревья в квадрат, огороженный веревками. Затем их по очереди выводили на площадку, где в красном кресле восседал Булуга. Кто-нибудь из охранников называл имя арестованного и оглашал обвинение. Если оно было серьезным, появлялся Малоло, давал показания, и староста выносил приговор. Если же дело было пустяковым, оно слушалось без свидетелей. Чаще всего Булуга приговаривал провинившихся не к тюремному заключению, а к штрафу, из-за чего нередко между ним и охранниками происходили споры. Родственники арестованного обязаны были немедленно выплатить старосте денежный штраф.

Меня всегда удивляло поведение Булуги на суде. Отпуская обвиняемого на свободу, он вступал в конфликт с охранниками и подвергал себя опасности. Однако, несмотря на это, не мог упустить возможности выжать из односельчан деньги.

В тот вечер вся деревня собралась около небольшого лесочка. На скамье подсудимых оказалось тридцать человек. Одни обвинялись в неуважительном отношении к властям, другие — в неповиновении, причем было неясно, в чем это выражалось, третьи — в подстрекательстве к бунту — в этом случае на сцене появлялся Малоло.

Малоло, морщинистому, с трясущимися руками человеку, было не больше пятидесяти, но он выглядел глубоким стариком. Он носил брюки и рубашку цвета хаки, как у охранников. В тот вечер Малоло против обыкновения не был пьян, отчего у него пропала обычная шумная развязность. Он растерянно переминался с ноги на ногу, и было видно, что он нервничает и неуверен в себе.

Мы знали подростков, которые обвинялись в поджоге его хижины. Это были два брата, вывезенные, как и мы, из Софиатауна. Их звали Тим и Гарри. Наша семья хорошо знала их отца, Артура Табу, работавшего на золотых приисках, пока ему не раздробило тележкой правую ногу. Как только они приехали в Пондоленд, они сразу пришли навестить родителей.

Артур Таба со своей женой Эммой и тремя младшими детьми стоял рядом с нами и с волнением ждал, когда очередь дойдет до Тима и Гарри.

Я не сомневался, что охранники потребуют самой высокой меры наказания, чтобы потрафить Малоло. Но вот как к этому отнесется Булуга?

Отец спокойно слушал, как староста приговаривал к денежному штрафу одного обвиняемого за другим. Обвешанный перьями и хвостами, он сидел в своем красном кресле, склонив к бумагам сонное жирное лицо.

Булуга только однажды удостаивал обвиняемого взглядом. А потом все время, пока охранники докладывали суть дела, сидел, уткнувшись в свои бумаги. Так же, не поднимая головы, он произносил приговор. Как только родственники клали на стол штраф, пухлые руки старосты сгребали деньги и они исчезали в складках его пышного одеяния.

Что он за человек, думал я. Вряд ли ему нравятся белые. Скорее он их ненавидит, но хочет удержаться у власти в деревне, потому что теперь это стало особенно выгодно. И прежде доходы старосты состояли из штрафов и налогов. Но по новому законодательству эти доходы резко возросли. Поэтому я считал, что Булуга оказывает сопротивление охранникам лишь до определенного предела, а в критический момент не будет настаивать на своем.

Он жил как бы в пустом пространстве между жителями деревни и охранниками. Его ругали и презирали. Одни говорили, что он предает свой народ из жадности, другие — что он слишком труслив, чтобы принимать справедливые решения. И те и другие угрожали ему отмщением.

Но было немало и таких, которые считали, что пусть лучше старостой будет Булуга, чем настоящий предатель, а его жадность в какой-то степени придает ему смелости, что тоже неплохо.

— Тим и Генри Таба, — выкрикнул охранник, стоявший у стола Булуги со списком в руках.

— Что они с ними сделают? — спросил со страхом Артур Таба. — Джон, что они сделают?

Отец не ответил. Он по-прежнему был невозмутим.

Подростки, держа руки в наручниках за спиной, медленно подошли к старосте. Малоло выскочил на площадку, приготовившись говорить, но Булуга рявкнул, чтобы тот убрался вон, и молча застыл в своем кресле.

— Это хороший знак, — сказала мать мальчиков. — Если Булуга долго молчит, значит, он не согласен с обвинением. Я много раз это замечала. Молчание старосты — хороший признак.

Булуга сердито махнул рукой. Охранник огласил обвинение: Тим и Генри Таба преднамеренно и со злым умыслом сожгли хижину Даниеля Малоло. Они обвиняются в поджоге и саботаже, а то, что их выбор пал на хижину Малоло, свидетельствует о сознательном подрыве безопасности государства.

По мере того как он зачитывал обвинение, в глазах Артура Табы рос страх.

Охранник заключил:

— Я требую десяти лет каторжных работ.

Снова на площадку выскочил Малоло, но Булуга опять отправил его восвояси и погрузился в глубокое раздумье.

Это длилось так долго, что охранник, вынесший приговор, бросил на старосту злой взгляд, а его подручные недовольно уставились на безмолвствующего судью.

— Наверное, это хорошо, что он молчит, — сказала мама. — Значит, еще не все потеряно.

Тут раздался сердитый голос Булуги:

— Кто хочет говорить?

— Я, — закричал Малоло.

На этот раз староста не прогнал его, и Малоло принялся многословно и сбивчиво рассказывать, как он видел, что ребята втыкали горящие ветки в крышу его хижины, и при этом точно узнал Тима и Гарри.

Толпа осуждающе загудела, но тут же умолкла. Люди не сводили глаз с Булуги. Сейчас он должен что-нибудь решить. По крайней мере, сказать «да» или «нет». Обычно он делал так: если был согласен с обвинением, кивал головой и буркал «да». Если же не согласен, ударял в ладоши и сердито говорил «нет».

Булуга сидел в красном кресле и, насупившись, смотрел на обвинение, которое держал в руке. Он размышлял, и мы с беспокойством думали, найдет ли он в себе мужество сказать «нет». Пора бы уж ему вынести решение. Однако дело было необычное. Подожгли не какую-нибудь хижину, а хижину Малоло. Наверное, староста раздумывал, не слишком ли далеко он зайдет, если отклонит обвинение.

Мы не спускали глаз с его рук. Он разведет их, если решит сказать «нет». Это мы знали хорошо и замерли в ожидании.

Он кивнул головой. Все сразу увидели это движение. Толпа испуганно охнула, и тут вперед выступил отец.

Он перешагнул веревку, отделявшую нас от площадки, на которой сидел староста, и сказал громко и отчетливо:

— Булуга, я прошу, чтобы меня выслушали как свидетеля по этому делу.

Соплеменники притихли и с испугом смотрели на него. Стало так тихо, что слышен был шелест листьев. Затем раздался гром аплодисментов и послышались выкрики:

— Джон! Да! Да! Говори за нас! Говори за нас!

Охранники бегали взад и вперед, стараясь утихомирить толпу. Один из них хотел арестовать отца, но Булуга закричал:

— Давай, Тугела! Мы тебя слушаем.

Двое охранников подскочили к Булуге, но он их прогнал, а другим приказал освободить отца. Когда папа вышел вперед и встал рядом с обвиняемыми, Булуга спросил Сердито и враждебно:

— Так что ты хочешь сказать?

Отец ответил:

— Я обвиняю Малоло в даче ложных показаний.

Охранник, оглашавший обвинение, завопил:

— Не забывай, кто ты есть!

Но Булуга остановил его и приказал отцу:

— Продолжай.

— Заявления Малоло лживы, — произнес отец. — Он не видел, кто вчера поджег его хижину, и просто так назвал этих ребят.

— В тюрьму его! — завизжал Малоло.

Повернувшись к отцу, он истерично закричал:

— Я посажу тебя в тюрьму.

Булуга спросил отца:

— Почему ты утверждаешь, что Малоло не видел, кто поджег его хижину?

— Малоло здесь всякий раз выступает свидетелем и заявляет: этот сделал то, а тот — это. Если бы он говорил правду, он должен был бы обладать даром одновременно присутствовать в разных местах.

— Да! Да! Да! — закричали односельчане.

Булуга изо всех сил стукнул ладонью по столу. Когда снова воцарилась тишина, отец продолжал:

— Малоло не работает, а денег на выпивку у него много. Он имеет машину. Я утверждаю, что Малоло получает деньги за дачу ложных показаний. Пусть он скажет, откуда у него деньги.

— Малоло! — сказал Булуга. — Откуда у тебя деньги?

— Накопил! — выкрикнул Малоло. — Я был в армии! А после армии дают пенсию.

— Но не тем, кого выгнали из армии, — оборвал его Булуга.

— Я уверен, — продолжал отец, — что Малоло не видел, кто поджег хижину.

— Почему это я не видел? — взвизгнул Малоло.

— Если бы ты видел, то сразу назвал поджигателей и потребовал бы их наказать. Но ты этого не сделал. Когда все сбежались, твоя хижина уже почти сгорела, а ты метался вокруг нее и никого не называл поджигателем.

В толпе послышались одобрительные возгласы.

— Вполне понятно почему, — продолжал папа. — Потому что не знал, кто это сделал. И еще… Все видели, как этот человек, — отец указал на стоявшего позади него охранника, — поджег соседнюю хижину и сунул горящую головню Малоло, а тот поджег еще три дома.

— Это наказание они заслужили, — заявил Малоло.

— Если ты хотел наказать виновных, тогда логичнее было сжечь хижину поджигателей, то есть хижину этих двух ребят. Ты сделал это?

Малоло, открыв рот, беспомощно уставился на отца.

— Нет! Нет! — победоносно взревела толпа. — Он поджег хижину не Артура Табы. Смотрите, она стоит как ни в чем не бывало!

— Ты сжег три другие хижины, — сказал отец, — которые были по соседству с твоей. Ты их поджег потому, что не знал, кто спалил твою. Просто хотел выместить каком-то злобу, а после этого еще решил и обвинить невиновных, Мы все отлично видели, как ты озирался по сторонам, а потом твой взгляд упал на ребят и ты закричал: «Это они!» Ты, слишком поздно спохватился, Малоло. Каждому уже было ясно, что ты не знал, кто это сделал.

Слушатели так бурно выражали свою радость, что охранникам стоило большого труда их усмирить, и только после того, как они выпустили несколько автоматных очередей в воздух, снова наступила тишина.

Отец повернулся к Булуге и проговорил:

— Вот что я собирался сказать. А теперь прошу вас решить, кто из нас говорит правду: Малоло или я.

Стало очень тихо, все смотрели на Булугу. Я взглянул на отца и подумал: он загнал старосту в угол. Тому не уйти от ответа. Сердце мое учащенно билось.

Булуга сидел неподвижно в своем красном кресле, втянув голову в плечи. Но на этот раз мне казалось, что его голова ушла в плечи глубже, чем обычно.

Не знаю, сколько бы он так просидел. Но тут к нему вплотную приблизился Малоло и закричал:

— Булуга, что ты с ними возишься? Почему мы не сажаем в тюрьму поджигателей и лжесвидетелей?

Этим «мы» Малоло, видно, хотел подчеркнуть свою причастность к решению суда. И тогда Булуга развел ладони. Он еще не успел хлопнуть, как раздались громкие радостные крики. Люди зааплодировали, бросились вперед и окружили папу и двух братьев.

Охранники пробовали их сдержать, крича и угрожая автоматами, но их крики потонули в восторженных возгласах.

Мы видели, как Булуга, собрав бумаги и ни на кого не глядя, угрюмо зашагал к своей хижине. Один из охранников, выкрикивая ругательства, хотел преградить ему путь, но Булуга резко оттолкнул его.

Мама стояла и с восторгом и нежностью смотрела на отца. Ее глаза горели. О, как они сверкали…

Окруженные толпой, к отцу подошли Артур Таба и его жена Эмма. Они плакали от счастья. Артур старался скрыть слезы, лицо его судорожно дергалось, и он не мог вымолвить ни слова.

— Джон, проси у меня всего, чего хочешь. Я готов служить тебе всю жизнь.

Эмма схватила сыновей и прижала их к груди. Со всех сторон к отцу подходили люди, чтобы пожать ему руку. Он с трудом выбрался из толпы.

Это был прекрасный вечер. Всех нас, жителей одной деревни, связывали в тот вечер узы взаимной симпатии, которая согревала и ободряла людей.

Радость заглушила тоску и страдания, теперь никогда нас не покидавшие. Так, дети, вернувшись после каникул в колледж, играют и смеются с товарищами, а в душе у них боль разлуки с родным домом. Да, это было прекрасно! Отец спас Тима и Гарри, Артур и Эмма были счастливы, а мы окружены любовью и благодарностью. И все же мы не испытывали настоящего счастья. Его не было 6 наших сердцах. Мы с тревогой спрашивали себя, что означают перемены в отце, его необычная твердость и непримиримость.

На следующий день жители деревни были потрясены известием о смерти Булуги. Разнесся слух, что один из охранников зарезал его ночью в постели.

Потом стали говорить, что Булугу действительно убили, но не дома, а где-то за деревней, а тело рано утром принесли в хижину. Он якобы решил бежать на одной из машин охранников, но те погнались за ним на другом «джипе», настигли и убили. Однако Жакубу, слуга Булуги, рассказывал, что один «джип» всю ночь простоял на месте, а тот, на котором уехал староста, так и не вернулся. Труп хозяина привезли на маленькой черной машине, на которых в Бизане ездит полиция.

Эту машину мы видели, когда утром шли на работу в каменоломню.

Только вечером мы узнали, как действительно было дело. Оказывается, Булуга, чтобы обмануть охранников, подослал к ним сына и велел сказать, что в конце деревни собрались какие-то неизвестные. А сам тем временем с помощью жены и детей перекатил машину в противоположный конец деревни и только там завел мотор.

Когда поздно вечером вернулась семья Булуги, жена рассказала, что по дороге в Бизану на них напали повстанцы с гор. Они отобрали машину, а Булугу убили, потому что он не хотел отдавать свой чемоданчик с деньгами. В деревне знали, что у старосты в хижине был тайник, где он хранил много денег.

Странная судьба! Булуга рисковал жизнью, выступив на суде против охранников, но убили его не они, а односельчане. Он жертвовал жизнью, доказывая свою верность народу, а погиб, защищая, словно сумасшедший, свой чемоданчик с деньгами.

Через три дня вечером в деревню прикатил автомобиль, сопровождаемый грузовиком с белыми солдатами. За рулем автомобиля сидел один из охранников.

Они остановились у лесочка. Двое белых в военной форме вышли из машины, за ними вылез черный в темно-синем костюме. Сначала мы не узнали его, а потом разглядели, что это Мбеле, высокий, надменный охранник, обычно державшийся особняком.

Вместе с белыми Мбеле вошел в пустовавшую теперь хижину Булуги. Семья старосты переехала в другой дом в конце деревни. Солдаты с автоматами в руках и в шлемах остались сидеть в грузовике.

К нам пришли два охранника и забрали отца, сказав, что в пять часов будет суд.

Снова вся деревня собралась у лесочка. Двое белых и Мбеле вышли из хижины и сели за стол на том самом месте, где Булуга обычно вершил суд. В отдалении между двумя охранниками я увидел отца и братьев Таба. Все трое были в наручниках. Рядом со столом стоял охранник с длинной кожаной плеткой.

Оба белых были невысокого роста, приземистые, со светлыми волосами и маленькими холодными глазками на каменных, равнодушных лицах.

— Я судья Ван Хаарен, — сказал белый, сидевший в середине. — Это Якоб Далман, военный юрист, а это, — он указал на охранника в темно-синем костюме, — Вильям Мбеле, ваш новый староста.

По толпе прокатился глухой ропот.

— Требую тишины! — крикнул судья резко.

Затем, указав на двух человек в первых рядах, произнес:

— Тебе и тебе по десять плетей за нарушение порядка. Привести в исполнение.

Несчастных схватили и подвели к судье. Охранник с плеткой сорвал с них одежду и каждого наградил десятью ударами.

Судья подождал, пока эта процедура кончится, и вызвал:

— Тугела.

Толпа со страхом смотрела, как отца подвели к судье.

— Ты Джон Тугела? — спросил судья.

— Да, — ответил отец.

— Ты обвиняешься в том, что незаконно мешал проведению судебного заседания в этой деревне, лживыми показаниями ввел судью в заблуждение, повлиял на приговор и оклеветал честного свидетеля.

Отец хотел возразить, но судья заявил, что он должен молчать. Когда же отец все-таки заговорил, охранник по приказу судьи ударил отца плеткой по лицу.

— Палач! — раздалось в толпе.

Я узнал голос Артура Табы.

— Кто это сказал? — спросил судья. — Выходи вперед!

Он подождал немного, а потом приказал:

— Пока человек, который выкрикнул оскорбление, не выйдет, бейте их плеткой, — и показал на Тима и Гарри.

— Я, — крикнул Артур Таба, выбираясь из толпы. — Это сделал я.

— Повесить, — коротко бросил судья.

На площадку с веревкой в руках вышел охранник. Он перекинул конец с петлей через сущ на котором был повешен Джимми, а другой конец веревки обмотал вокруг ствола.

На Артура надели наручники и потащили к дереву.

Раздался душераздирающий крик Эммы. Побледневший от страха Артур упирался, но охранники подняли его, накинули на шею петлю и отпустили. Повешенный еще корчился в судорогах, а судья, у которого не дрогнул ни один мускул, ткнул пальцем в Тима и Гарри и спросил отца:

— Это те два парня, которые были осуждены за поджог хижины Даниеля Малоло?

Тело Артура Табы наконец перестало дергаться.

— Убийца! — закричала в толпе молодая женщина, младшая сестра Эммы.

Она выбежала вперед и повторила:

— Вы не судья, вы убийца! В другой стране вас приговорили бы к пожизненному заключению.

— Раздеть ее, — рявкнул судья и, показав на ее соседку, которая что-то шептала на ухо мужчине рядом, добавил: — Ее тоже.

Раздетых догола женщин привязали к дереву. Каждая получила по десять ударов плеткой. Потом он дал знак, чтобы их так и оставили стоять голыми. Воцарилась такая тишина, что голос судьи был отчетливо слышен в самых последних рядах. Судья повторил отцу свой вопрос.

— Да, — ответил отец с волнением в голосе. — Это то юноши, — начал он. — Я повторяю, что они…

Но судья оборвал его:

— Нам ясно, что они виноваты в умышленном поджоге. Я приговариваю их к десяти годам каторжных работ. Там они будут под присмотром опытных надзирателей. Уведите их.

Затем он обратился к отцу:

— Ты готов признать нового старосту?

— Нет, — ответил отец. — Этого человека мы не выбирали. Он не может быть главой нашей деревни.

— Будешь сидеть в тюрьме до тех пор, пока не признаешь нового старосту и не преподнесешь ему в знак своей покорности подарок. А сейчас получи двадцать ударов плеткой.

Затем, не дав никому слова, он продолжал:

— Следующий вопрос. Недавно ночью состоялось тайное сборище, на котором один человек призывал к бунту. Как стало известно, на этом сборище присутствовали следующие лица.

Пока охранник срывал с отца рубашку и избивал его плеткой, судья назвал десять имен, среди которых было и мое. Он приказал нам выйти вперед и осудил каждого к двадцати ударам плеткой и шести месяцам тюрьмы.

Одного за другим нас пороли плетью, а судья тем временем разбирал еще тридцать дел, по которым Булуга вынес оправдательные приговоры. Теперь судья приговорил каждого к телесному наказанию, а многих, кроме того, и к тюремному заключению.

И, наконец, последнее дело касалось двух парней, которых объявили лазутчиками бунтовщиков, скрывавшихся в горах. Юноши были приговорены к смертной казни и повешены на том же дереве, что и Артур Таба.

На этом заседание суда окончилось, и белые направились к автомашине. Мбеле — наш новый староста — открыл перед ними дверцу, и машина в сопровождении грузовика с солдатами в шлемах отбыла из деревни, односельчане — мужчины, женщины и дети — застыли на месте, словно окаменевшие.

Их взору предстала страшная картина. На дереве болтались трое повешенных с поникшими головами, рядом были привязаны две обнаженные окровавленные женщины, рыдавшие от боли и стыда. Безутешно плакала Эмма Таба, у которой не было больше мужа и которая вряд ли увидит своих сыновей. К ней испуганно жались малыши с широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Мы снова стали жертвой чудовищного произвола.

Отныне нам не на что было надеяться, негде искать спасения, потому что мы были людьми без крова и родины.