Если бы Пьер ничего не рассказал мне о Джессе, я бы не заметил в нем никаких перемен.

Он был все так же красив и обаятелен. Прежними остались движения и манера говорить. И хотя он был одет в грубые, коричнево-зеленые под цвет окружающих гор брюки и рубашку, я без труда представил его себе в светлом костюме, белой сорочке, с красивым шелковым галстуком и зажатой в зубах гвоздикой. И все же что-то в нем изменилось: глаза были воспалены от бессонницы и все время, пока мы разговаривали, он курил одну сигарету за другой. Он стал охотно пить виски и раньше других опустошал свой стакан. Был многословен и не давал собеседнику вымолвить и слова.

Ошеломленный и подавленный, он слушал мой подробный рассказ о том, что произошло с Томом, Майклом, Розой и Джимми. Я знал, что Джессе всех нас очень любил, но почти никогда не выказывал этого. Теперь он не мог скрыть своей боли и страха, и я чувствовал, насколько он стал уязвим.

Мы бродили, обнявшись, вокруг горы, и я рассказывал ему о нашем отъезде из Софиатауна, о лагере в Мидоулендсе и Пондоленде.

Я говорил долго, пока он не успокоился, потом мы повернули к крепости.

— Пьер показал тебе могилу Сандры? — спросил он.

— Да.

— Он это замечательно придумал, правда? Ни у одной белой женщины на свете нет такой могилы, как у нашей Сандры. Там так красиво. Ты заметил, что стены грота розового цвета?

— Да.

— Сандра любила этот цвет. Камушки, которыми она играла в детстве, тоже были розовые, помнишь? Они, наверное, до сих пор хранятся у мамы в шкатулке.

— Да.

Мы дошли до расщелины в скале, где я впервые увидел Джессе. Отсюда по узкому ущелью добрались до небольшой котловины, там под маскировочной парусиной стоял наш «джип» рядом с двумя вездеходами.

Два молодых африканца подошли к Джессе и протянули стопку донесений. Речь в них шла о складе оружия в Трансваале. Переговорив с молодыми людьми, Джессе утвердительно кивнул головой и отдал бумаги.

Тут его остановила белая девушка в брюках и рубашке цвета хаки и попросила что-то подписать. Потом по туннелю мы вышли на большую площадь, окруженную со всех сторон отвесными скалами. Повсюду сновали молодые люди, белые и африканцы.

Ни одному летчику, пролетающему над этим фантастическим нагромождением скал, и в голову не придет, что в глубине их движутся люди, одетые в форму цвета хаки, сливающуюся с зелено-коричневыми горами.

Мы пересекли площадь, и Джессе показал мне гроты, в которых они жили и работали. Один из них представлял большое помещение, разделенное перегородками на комнаты. В комнатах, как в школьных классах, стояли столы и стулья.

— Это классы для занятий, — сказал Джессе. — Мы уже подготовили сто два бойца. Сейчас обучается еще шестьдесят человек. Потом прибудут новые. Их присылают Ян Баарле и другие наши помощники. Те бойцы, что прошли подготовку, разъехались по всей ЮАР и в разных районах создают повстанческие отряды.

Мы вошли в класс.

— Здесь занималась первая группа, — сказал он. — Всего восемь человек. За этим столом сидел я. Следующая группа состояла уже из тридцати четырех слушателей, а третья — из шестидесяти. Вооруженное восстание — это наука, поэтому захват полицейского участка — математическая задача, а устранение часовых — технический вопрос. Так нужно. Я это понял.

Я почувствовал неуверенность в его голосе, словно он хотел убедить самого себя. Некоторое время Джессе стоял и смотрел на меня отсутствующим взглядом. Он казался чужим и далеким. Вдруг он спросил:

— Давид, ты знаешь, чем мы тут занимаемся?

— Приблизительно, — ответил я, смешавшись.

— Мы готовимся к тому великому дню, он еще далеко от нас, но он непременно наступит, когда я подам сигнал, и две тысячи человек в тридцати четырех точках ЮАР начнут восстание. Они будут действовать обдуманно, хладнокровно и целеустремленно, так, как их учили. К ним присоединятся двенадцать миллионов черного населения ЮАР, полтора миллиона мулатов, четыреста тысяч индийцев и все те белые, которые не признают апартеида.

В его глазах горел огонь, когда он говорил:

— Сигнал будет дан по радио, по их радио! Его услышат все, даже в отдаленных уголках страны. Безобидный сигнал, который будет понятен только нам. И тогда все начнется. Ночью. По всей стране. Мы не требуем, чтобы эта страна была только для черных. Буры будут иметь с нами равные права. Точно такие же, как у нас. Не больше и не меньше. Но те, кто с этим не согласен, должны покинуть страну. И если для этого потребуется применить силу, мы это сделаем. Мы развеем заблуждение, будто буры принадлежат к высшей расе и находятся под особым покровительством бога. Разубедить их в этом с помощью слов безнадежно. Никому в мире не удалось это сделать. Буры уверены, что они заключили союз с богом, что в дом, где они с ним живут, другим нет доступа. Но мы будем убивать их в их домах, и тогда они увидят, что бога нет с ними.

От волнения на лбу у Джессе выступили капельки пота. Он продолжал:

— Сто тысяч вооруженных черных хлынут под покровом ночи из Соуэто в Йоханнесбург, тысячи и тысячи других из Ланги в Кейптаун. Люди племени коса наводнят Порт-Элизабет и Ист-Лондон, зулусы — Дурбан. В сельских местностях отряды негров устремятся в небольшие селения и на отдаленные фермы. В эту ночь все двенадцать миллионов черных жителей ЮАР выйдут на улицу. Никакие войска не справятся с этой силой. Земля содрогнется, на горизонте заполыхает красное зарево, и отовсюду в Трансваале будет видно, как горит Йоханнесбург.

Его глаза пылали неукротимым огнем, внушая мне страх.

— Жестокая борьба необходима, Давид! — продолжал Джессе. — Мы должны ее вести, если хотим быть людьми! Это не слишком большое требование, не так ли? Ты помнишь митинг, на котором доктор Иллово объявил о начале кампании неповиновения, а потом мама принимала гостей? В большом гостеприимном доме мамы Пондо было место для всех. Даже для бедолаги Бенго. Помнишь? Наш дом всегда был наполнен солнечным светом, в нем царил мир. Я раньше не осознавал, что значит для человека дом. Нигде ему не может быть так хорошо, как дома. Но расисты лишили черных южноафриканцев крова, загнали их в джунгли, а человек не приспособлен к жизни в джунглях. Жить там просто невозможно. В тот день у нас еще был дом. Давид, ты помнишь это?

Помнил ли я… О небо, помнил ли я?..

Я пробыл у Джессе неделю. Днем мне редко приходилось его видеть, но по утрам и вечерам мы с ним вместе бродили по огромному плато, окруженному со всех сторон вплоть до горизонта дикими горами Басутоленда.

Страстность, с которой он говорил в первый день нашего свидания, не утихала в нем. С такой же страстностью он работал, не зная отдыха. Вряд ли кто-либо другой выдержал бы подобную нагрузку.

Картины кровавых боев, которые он нарисовал передо мной, пугали и наводили на мысль о конце света. Меня тревожила неуемная горячность брата, но, с другой стороны, она была мне больше по душе и больше убеждала в правоте его борьбы, нежели холодная рассудительность, с которой он раньше говорил о революции и партизанской борьбе.

Он так и не признался мне, что убивал людей. О том, как это произошло, рассказал Пьер. Надо было снять двух часовых, охранявших опоры высоковольтной линии, и Джессе вызвался это сделать.

Пьер говорил, что, хотя Джессе требовал самых решительных мер борьбы, он не мог хладнокровно убивать людей.

— Он думал, что сможет, — добавил Пьер, — но это оказалось не так. Сейчас он говорит о тысячах убитых, но только для того, чтобы забыть тех двоих.

Англичанин Сэм Вилей, который переправил меня и Пьера через границу Басутоленда, говорил мне:

— Конечно, человек меняется после того, как он убил себе подобного, но где написано, что нужно оставаться таким, каким ты был раньше? Главное, делать то, что тебе подсказывает сердце.

Я наблюдал молодых партизан в классах, на плацу во время военных учений и на стрельбище в горах и думал: «Хотел бы я стать соратником Джессе, вступить в ряды его единомышленников, товарищей по оружию? Наверное, нет».

Я и теперь не жалею, что не сделал этого. Меня не покидает мысль о моем учителе Альберте Лутули, я слышу его мягкий голос, призывающий к доброте. «Природу человека понял не тот, кто утверждает, что человек рожден бороться, — учил он, — ибо звери тоже борются, а тот, кто говорит, что человек должен быть добрым. Цветы прекрасны, но они не умеют быть добрыми друг к другу. Звери заботятся о своих детенышах, пока те маленькие, и некоторые даже живут семьями, но я не знаю зверя, который был бы добр к чужаку. Говорят, что человек отличается от животного тем, что может изготовлять орудия труда, сначала примитивные, потом все более сложные. Но для меня это не главное. Самое главное, что человек может быть добрым к своему ближнему. Это понимал Иисус. Поэтому я следую его учению. Мир был бы прекрасен, если бы из всех человеческих способностей мы проявляли именно эту, самую драгоценную способность человека. Это совсем не сложно. В самом деле, нет ничего проще, начните с себя. Подайте пример, достойный подражания. Я становлюсь добрым, ты делаешь то же самое, а потом ты и ты… И мир превращается в рай. Но это нелегко. Это просто и в то же время трудно. Горе и страдания существуют на земле потому, что мы требуем доброты от других, а сами ее не проявляем».

Так говорил нам Альберт Лутули, и весь класс замирал, слушая его. Его ничто не могло ожесточить. Даже теперь, когда он был под неусыпным наблюдением полиции и агенты то и дело врывались в его дом с обыском и переворачивали все вверх дном, он отстаивал доброту. В любое время суток за ним приезжали и увозили на допрос. Но он по-прежнему сохранял кротость, никогда не отвечал грубо, всеми силами защищал доброту и призывал к непротивлению.

Его слова живут во мне. И когда меня охватывает чувство беспомощности и одиночества, я думаю о том, что вера в добро — единственное наше спасение, единственная надежда в жизни. Я постараюсь, чтобы эта надежда не угасла в моей душе до конца дней.