До гибели Сандры мне казалось, я знал, что у родителей на душе. Они страдали, но огромным усилием воли преодолевали свое горе. Теперь я ничего не понимал. Они стали рассеянны и все больше молчали.

Вряд ли в их сердцах бушевала ярость или протест. Насилие было им чуждо. В этом я уверен. Скорее их не оставляло недоумение. Оно терзало, не давая покоя.

Последний вопрос, который мама задала Абелю Тсомо, был: «Ты сможешь предотвратить восстание?» — «Нет, — ответил верховный вождь. — Боже, поддержи нас, когда это начнется!»

Я вспоминал эти слова, когда видел, как люди собираются и что-то обсуждают, несмотря на строгий запрет властей, когда слышал, что соплеменники тайно встречаются с восставшими, прятавшимися в горах, когда присутствовал на пресловутых судах под деревом, где лжесвидетелем обычно выступал Малоло, пропойца с водянистыми глазами, которого в Порт-Элизабете выгнали из армии за пьянство и воровство. Я видел, каким застывшим, угрюмым взглядом провожают его люди, когда он проносится мимо в своей машине, единственной в деревне, не считая машины Булуги и «джипов» охранников.

Мы познали муки истязания и издевательства, мы изведали то, чего до сих пор счастливо избегали, — нищету.

Отец не имел возможности открыть свою мастерскую. Он хотел построить ее ночью, так как днем охранники гоняли нас на принудительные работы. Но староста не давал отцу разрешения.

Между тем мы остались без денег, и мама вынуждена была то с нами, то с другой партией переселенцев ходить на работы, чтобы как-то прокормиться. У нас кончились все запасы, не было ни скота, ни кур, а в сухих зарослях не росли ни фрукты, ни овощи. Мама просила Булугу не облагать нас налогами, пока мы не разведем огород и не купим кур и хоть одну козу, но он не соглашался.

У папы был вклад в банке, однако охранники не пускали его в Бизану. И нам приходилось менять на рис обувь и одежду.

Однажды, когда отец с мешком риса проходил мимо дома старосты, один из охранников остановил его. Указав на бочку, он потребовал, чтобы папа пересыпал в нее половину мешка.

Когда отец стал возражать, охранник заявил, что берет рис в оплату наших налогов. Он отобрал у отца мешок и опорожнил его на три четверти. Отец хотел поговорить с Булугой, сидевшим в кресле за хижиной, но тот от него отвернулся.

Через два дня охранник пришел в нашу хижину и потребовал заплатить налог за станки и мотор, предназначавшиеся для мастерской. Мама сказала, что у нас пока еще нет мастерской: мы не получили разрешения открыть ее. Но охранник ответил:

— Меня это не касается. Вы должны оплатить налог в течение двух дней.

Пришлось снова продать одежду. Отец хотел построить под мастерскую еще одну хижину — о доме мы пока и не думали, — но староста и этого не позволил.

Изо дня в день мы работали на жаре среди выжженных солнцем холмов. Нам трудно было привыкнуть жить в хижине, где повсюду ползали насекомые, не хватало воды, чтобы вымыться, в одежду и волосы набивалась пыль.

Затем наступил день, когда стало не хватать еды. С трудом мама обменяла свои золотые часы на козу, а платье с черными кружевами на шесть кур. Она спрятала живность от Булуги и охранников к соседям, поделившись с ними молоком и яйцами. Через несколько дней охранники разнюхали об этом и отобрали козу и кур.

— Вы хотели нас обмануть, — заявили они.

На этот раз мама обменяла наши с папой часы и продержала козу и кур целый месяц. Потом их украли. Украл сосед, у которого мы их прятали. Он жил очень бедно. У него было девять человек детей мал мала меньше.

В деревне то и дело случались кражи, кровавые драки и изнасилования.

Однажды отца вызвали в Бизану к белому чиновнику. Как оказалось, на нас было заведено целое досье. Чиновник отлично знал, что мы держали в Софиатауне гончарную мастерскую.

Он разговаривал с папой очень доброжелательно, расспрашивал, где мы сейчас живем, назвав нашу хижину «временным пристанищем». Затем достал какие-то бумаги и сказал, что, изучив папино досье, пришел к выводу, что папа человек благоразумный.

— Вы поняли, что нужно проявить терпение и добрую волю, чтобы превратить ЮАР в счастливую страну, — добавил он.

Отец слушал его с нескрываемым удивлением. Потом чиновник сообщил папе хорошую новость, что в порядке компенсации за потерю мастерской и своего дома отец получит новую каменную мастерскую и квартиру, которые правительство построит для него бесплатно. Кроме этого, через несколько лет в деревне поставят движок и к мастерской будет подведено электричество.

— Мы считаем справедливым, когда добрая воля вознаграждается, — сказал чиновник. — Мы будем рады видеть ваш дом процветающим и знать, что он является оплотом порядка и спокойствия. Тогда весь мир сможет убедиться, что банту у нас живется хорошо.

Отец вернулся домой сам не свой.

— Он хотел меня подкупить, — ошеломленно сказал он. — Хотел, чтобы я сотрудничал с ними в обмен на мастерскую, дом и позже электричество. Он даже пояснил, в чем конкретно это должно выражаться. Сказал: «Тогда мир сможет убедиться, что банту у нас живется хорошо». В общем, за мастерскую мы должны помочь им обмануть мир. Они даже не скрывают этого. Говорят об этом совсем открыто…

Ночью я слышал, как мама тихо спросила:

— Джон?..

— Да.

— Они отберут мотор и станки?

— Думаю, что да, — ответил отец.

— Чтобы отдать их тому, кто согласится?

— Я полагаю, да.

— Я согласна быть бедной, Джон, — сказала мама дрогнувшим, но страстным голосом. — Все наши соплеменники бедны. Мы будем еще крепче с ними связаны.

Через три дня Булуга пришел к нам на холм и сказал, что мы должны принести мотор и станки к нему во двор. Они конфискуются из-за нашего враждебного отношения к политике правительства. Он показал бумагу со штампом из Умтаты, в которой говорилось, что он, Булуга, должен передать оборудование мастерской человеку, который своим «достойным поведением» заслужил это.

Мы с отцом один за другим снесли ящики вниз. Потом Булуга заставил нас перетаскать их в свою хижину, после чего пришел к нам и проверил, все ли мы отдали.

Спустя несколько недель мы узнали, что он продал их старосте соседней деревни, а тот подарил человеку, который, как и Малоло, выступал лжесвидетелем в суде.

Отец воспользовался своей поездкой в Бизану, чтобы снять со счета деньги. Благодаря этому мы какое-то время жили более или менее благополучно, но теперь мы знали, что, когда кончатся деньги, у нас не будет ничего.

Папа написал жалобу в магистрат Умтаты относительно грабительского изъятия мотора и станков. Но ответа не последовало.

Он пробовал получить компенсацию за наш дом в Софиатауне, однако ему сказали, что это была хибара, подлежавшая сносу. А земля, мол, остается его собственностью до тех пор, пока он жив. В свое время ему пришлют арендную плату. Я не знаю, посылали ли нам эти деньги. Может быть, и посылали. Но мы их никогда не получали.

Хижина не стала для нас родным домом, ведь в нее нас поселили насильно. Мы лишились крова, чего так боялся Майкл.

И все-таки мы были не одиноки. Многих жителей Софиатауна, как и нас, переселили в эту деревню. Благодаря им и посещению Абеля Тсомо все узнали, что по материнской линии наша семья принадлежит к знатному роду верховного вождя. Поэтому каждый вечер к нам в хижину шли люди за советом и поддержкой. Они приходили по нескольку человек, чтобы не вызывать подозрений у охранников. Пока одни сидели в хижине, другие ждали поодаль. Получалось так, что со всеми своими заботами жители деревни шли не к Булуге, а к нам. Женщины — к маме, мужчины — к отцу.

Сначала отец пытался избежать этого. Но все было напрасно. И вскоре без мамы не обходились ни одна роженица и ни один больной в деревне, а отец часами сидел перед хижиной и беседовал с людьми.

Я и теперь вижу, как он, терпеливо выслушав соплеменника, дает ему мудрый совет и вселяет в него надежду. Это приводило Булугу в бешенство. Но он ничего не мог поделать против старого прекрасного обычая африканцев почитать достойных. Староста знал, что, если вздумает затеять ссору, ему несдобровать, поэтому предпочитал делать вид, что ничего не замечает.

Однажды охранники созвали всех во двор Булуги на деревенский сход. Оказалось, что к нам приехали из Умтаты разъяснять закон о властях банту.

Два белых чиновника говорили «о великолепных землях, которые нам подарены» и на которых мы сможем жить «свободно и независимо, следуя нашим обычаям».

Среди приехавших был африканец в очках. Скрипучим голосом он восхвалял «благородство и мудрость» белых, толковал «о коренных различиях между белыми и черными» и призывал «уважать другие расы», а потому жить с ними «в дружбе, но раздельно».

Весь этот фарс явно разыгрывался для мировой прессы, так как вместе с чиновниками прибыли многочисленные журналисты и фотографы. С одной стороны трибуны все время раздавались аплодисменты незнакомых африканцев, которых специально к нам для этого привезли, но ни разу толпа не поддержала их.

Напротив, несмотря на то, что везде, словно ищейки, сновали охранники, односельчане так освистали черного оратора, что ему пришлось замолчать.

Когда охранники кое-кого удалили, заговорил еще один белый. Но и его встретили гиканьем, и в конце концов он, красный и обозленный, под беспрерывный свист и выкрики покинул трибуну.

Когда непрошеные посетители уезжали, в их машины полетели камни. Люди ликовали, выбив заднее стекло в одной из машин. Фотографы не замедлили сфотографировать выбитое стекло, а журналисты приветственно помахали толпе из окон.

На другой день шестьдесят человек предстали перед судом. Малоло давал показания против двадцати обвиняемых, которые якобы подстрекали жителей деревни. Они были приговорены к четырем годам тюрьмы и избиению плетью, остальные к шести месяцам тюрьмы и также к телесному наказанию.

Вечером жители деревни шепотом передавали друг другу сообщение, что ночью далеко в холмах состоится собрание, на котором выступит представитель АНК.

Когда стемнело, отец, мама и я отправились к указанному месту. Это была глубокая расщелина, которая заканчивалась большой плоской скалой, освещенной факелами. Вокруг скалы сновали молодые африканцы в белых рубашках.

Когда собралась огромная толпа, на скалу поднялся доктор Иллово. Боже мой, как мы обрадовались, увидев его! Сколько воспоминаний вызвал у нас этот маленький человек с седыми волосами! Площадь в Софиатауне… Незабываемый митинг, когда была провозглашена кампания неповиновения… И другой, когда первая группа добровольцев на автобусе направилась к центру Йоханнесбурга и мама разговаривала с доктором Иллово и с нами через передатчик.

Я не мог сдержать слез радости, на какое-то мгновение забыв, что наша жизнь сломлена и мы потеряли все, что имели. Казалось, вернулось время, когда мы все были счастливы в Софиатауне.

Раздался знакомый бодрый голос Иллово. Он говорил с, теплотой и сердечностью, за которую мы так его любили. Доктор Иллово попросил, чтобы не было выкриков и аплодисментов, потому что это опасно, а потом с присущим ему спокойствием и деловитостью объяснил, зачем нас здесь собрали.

— Я принес вам послание от Альберта Лутули, — начал доктор Иллово. — Он находится под домашним арестом, обреченный на изоляцию. К нему в дом пускают не больше одного человека. Он не может выступать публично, его слова запрещено цитировать в газетах. Но он говорит через нас. Друзья, дорогие друзья, слушайте. Мы пришли сюда, чтобы просить вас о терпении и доброте. Альберт Лутули просит не жечь, не убивать. Он говорит: «Правительства западных стран заинтересованы в торговле с ЮАР, поэтому они молчат. Но их народы с нами. Есть надежда. Надежда так велика, что рождает радость». Альберт Лутули считает, что, если власти молчат, должны заговорить народы. Человечество придет к нам на помощь.

— Доктор Иллово, — прозвучал вдруг в темной долине чистый, сильный голос.

— Это ты, Мортон Гола?

— Да, доктор Иллово.

В отблесках пламени мы увидели высокого, стройного молодого человека с длинными вьющимися волосами. Он стоял на утесе, рядом молодые люди бросали в костер ветки деревьев.

— Скажите мне, доктор Иллово, — начал Мортон Гола, — и вы все, кто здесь собрался. Скажите, можно ли надеяться, что кто-то откажется от своего благополучия, спокойной: и уютной жизни, чтобы помочь неграм, живущим на другой стороне планеты? Сытые обыватели обожают газетные сенсации. Они читают сообщения о событиях в ЮАР и восклицают с важным видом: «Мы должны что-то сделать для чернокожих!» Они поговорят об этом день, другой, третий. Но ведь неинтересно все время говорить об одном и том же. А там, глядишь, газеты напечатают какой-нибудь другой сенсационный материал, и, сидя утром за завтраком, читатели раскроют газеты и будут упиваться своим возмущением по поводу очередной несправедливости в мире. Они нам не помогут. Они предпочитают жить в благополучии, безопасности и приятных путешествиях, возмущаясь беззаконием сегодня в ЮАР, а завтра в какой-нибудь другой стране.

Толпа, невидимая в темноте, возбужденно загудела.

— Мортон Гола! — крикнул доктор Иллово.

— Да, доктор Иллово!

— Мы не получим ни от кого помощи, если прибегнем к насилию.

Стоявшие рядом с нами в толпе люди рассказали, что Мортон Гола — адвокат. Он приехал из Форт-Хейра и всюду в Пондоленде призывает народ к вооруженному восстанию. Гола воскликнул:

— Никогда и нигде человек не получал справедливость. Справедливость не получают. Ее берут.

Вокруг раздались одобрительные возгласы.

— Я был в Европе, — продолжал Мортон Гола, — в Англии, Нидерландах и Швеции. Во всех этих странах рабочие живут сносно. Это хорошо. Но я спрашиваю: с каких пор они стали так жить? С тех пор когда объединились и закидали камнями окна хозяев.

Доктор Иллово пытался что-то возразить, но молодой адвокат крикнул:

— И демократические свободы, о которых европейцы так любят говорить, не подарены им королями. Короли угнетали народ. А народ отрубил им головы и взял свою свободу.

Грянувшие вслед за этими словами аплодисменты вызвали у меня чувство тревоги. Доктор Иллово хотел перебить своего противника, и стоявшие рядом с ним люди пытались ему помочь, но Мортон Гола говорил не останавливаясь, громко и быстро.

Расщелина тонула во тьме, и только две импровизированные трибуны, на которых стояли спорившие ораторы, освещались факелами и костром. При виде этого зрелища мне почему-то стало страшно.

Доктор Иллово явно проигрывал, несмотря на все старания.

— Вы знаете, что это такое? — спросил Мортон Гола у толпы, показывая свой паспорт.

— Да, знаем! — закричала толпа.

— Это мой паспорт, — продолжал Мортон Гола. — В нем указано, где я должен жить и работать, куда мне разрешено ходить, а куда нет. В паспорте говорится, что я адвокат и могу работать по профессии только в резервации, потому что я пондо. Если же я захочу работать где-нибудь в другом месте, то смогу устроиться только неквалифицированным рабочим, потому что я черный. Знаете, что я сделаю с этим паспортом? Посмотрите, что я с ним делаю! Смотрите!

Он разорвал паспорт на куски и бросил в огонь. Раздался одобрительный рев. В толпе началось какое-то движение, потом вперед выскочил мужчина, подбежал к огню и тоже бросил в костер свой паспорт.

— Да! — крикнул Мортон Гола. — Вот так! Именно этого я и ждал от вас. Кто еще скажет: «Я не хочу быть рабом своего паспорта?» Кто еще бросит свой паспорт в огонь и присоединится к нам, чтобы уйти в горы и стать свободными людьми?

— Мы! Мы! Да, мы!

Толкая друг друга, люди бросились вперед, разорвали свои паспорта и швырнули в костер.

Отец пробовал остановить их, но они, особенно молодежь, были очень возбуждены, громко кричали, и никто не услышал папиного голоса. Один за другим к костру пробирались молодые люди и бросали в огонь паспорта. Их было так много, что пламя высоко взвилось к небу, и молодежь в диком порыве пустилась вокруг него в пляс.

— У вас больше нет дома и нет страны, — крикнул Мортон Гола. — Вы живете как изгнанники, у вас отняла надежду, попрали ваше достоинство. Над вашими детьми издеваются, вас обманывают. Время терпения и добра прошло. Мы должны бороться. Запомните, люди! Мы вернемся! Те, кто сейчас уйдет с нами в горы, вернутся! И тогда вы увидите, что мы будем делать. По всей земле пондо запылают костры!

Мортон Гола спрыгнул со скалы и под радостные крики исчез в темноте вместе с теми, кто сжег свои паспорта.

Мы подошли к доктору Иллово. Он сидел на камне, понурив голову. Иллово встретил нас очень сердечно, его теплота согрела нас.

— Происходит ли подобное в других резервациях? — спросил папа.

— Да. Всюду. — Затем доктор добавил с горечью: — Мы проиграем. АНК хочет избежать насилия. Альберт Лутули день и ночь думает, как это сделать. Но ничего не помогает.

— Будет война?

— Да. И я боюсь ее. Мы, черные ничтожества, нанесем великое оскорбление белым тем, что поднимем вооруженное восстание… Ведь об этом будет знать весь мир. — Содрогнувшись, он добавил: — Они нас раздавят.