Суд над нами не состоялся. Мама дала Булуге взятку, и он разрешил ей съездить к Абелю Тсомо. Она намекнула старосте, что охранникам не поздоровится, если Абель Тсомо, верховный вождь племени, пожалует в деревню. Булуга, недолюбливавший охранников, посмотрел на маму исподлобья, а потом с размаху поставил печать в ее паспорт.

Абель Тсомо не замедлил явиться в деревню. Он тут же вызвал Булугу и охранников и осведомился, почему нас притесняют. Перетрусившие охранники заявили, что они тут ни при чем. Булуга, злорадно торжествуя, сам отправился в тюрьму, чтобы освободить нас. Его сопровождала целая толпа соплеменников. Это очень разозлило охранников. Один из них, стоявший рядом со старостой, даже оттолкнул его и раздраженно захлопнул дверь тюрьмы.

По случаю прибытия верховного вождя Булуга устроил праздничный обед, в котором приняла участие вся деревня. На вертеле зажарили двух баранов, всех обнесли мисками с рисом и блюдами с фруктами.

После обеда Абеля Тсомо усадили в красное кресло, и к нему за советом и помощью пошли люди.

Верховный вождь был высокий, благородной наружности старик в длинной белой мантии с тросточкой в руках. Хотя его волосы и борода поседели, он держался прямо, расправив широкие плечи. От этого человека с большими руками и умными добрыми глазами исходила могущественная сила. До глубокой ночи он внимательно выслушивал своих подданных, давал советы, успокаивал, ничем не выказывая усталости.

Затем он отправился в хижины к старикам, которые были не в состоянии сами прийти к нему. Он зашел и к нам в хижину и вместе с нами выпил чаю.

Абель Тсомо беседовал с отцом сердечно и дружелюбно. Когда мама рассказывала о Томе, Майкле и Розе, в глазах его появился затаенный страх.

— Жизнь идет, — сказал он дрогнувшим голосом. — Она трудна и подчас ложится на нас тяжелым бременем. И все же она дорога каждому человеку, и мы не должны на нее жаловаться.

Он долго говорил с нами, а потом мы все вместе вышли на улицу, с тревогой вглядываясь в свет прожекторов от вертолетов. Мы надеялись, что Джимми до рассвета доберется до гор, считая, что по ночам вертолеты не летают. И действительно, когда стемнело, они на какое-то время скрылись, а теперь снова вернулись и кружили в вышине, освещая холмы прожекторами.

Мы слушали гул и видели вдалеке над вершинами холмов яркие пучки света, похожие на огни маяков.

— Завтра я отправлю людей в горы, — сказал Абель Тсомо. — Они найдут Джимми и помогут ему.

Потом Абель Тсомо рассказал нам о Пондоленде, о том, что в Претории называют системой самоуправления.

— Власти заняты полной перестройкой системы управления в резервациях, — сказал он. — Они утверждают, что теперь мы будем решать все вопросы самостоятельно. Однако в действительности это совсем не так. Органы самоуправления — лишь видимость власти, созданная для обмана мирового общественного мнения. Вот что мне сообщили друзья из Кейптауна несколько дней назад. Во главе каждой резервации будет стоять африканский парламент. Вы, вероятно, уже слышали об этом. А сейчас вы узнаете, что это за парламент. Из ста девяти его членов сорок пять будут избираться народом, а шестьдесят четыре назначаться правительством. Вы понимаете, что это значит? Назначенные сверху члены парламента составят большинство и будут голосовать за то, что нужно Претории. Для этого их и назначают. Кроме того, наш парламент будет заниматься только вопросами местного значения. Вопросы внешней политики и экономики не входят в его компетенцию. Они будут решаться в Претории без нашего участия. Армия и полиция на территории резерваций неподвластны нашему парламенту. Они подчиняются центральному правительству. Далее, африканский парламент будет формировать свое правительство, но оно не может принимать решения. Оно имеет право только вносить предложения в Преторию. А уж в Претории решат, как к ним отнестись. За спиной каждого черного министра будет стоять белый советник. Он, собственно, и будет настоящим министром. Верховный магистрат будет состоять целиком из белых, и не парламент, а только центральные власти могут заставить правительство уйти в отставку. Другими словами: правительство черных будет подотчетно не народу, а белому правительству ЮАР. Основные посты в новых органах власти будут принадлежать вождям племен и старостам деревень. Закон гласит, что деревенские старосты отныне не выбираются членами племени, а назначаются белыми властями.

— Это невозможно, — сказала мама возмущенно.

— Мы тоже так думали, но ошиблись.

— Боже, до чего же мы доверчивы, — шептала мама.

— Сейчас все главы племен и старосты деревень лишены власти. Я тоже. Нас будут утверждать правители Претории. И утвердят лишь тех, кто согласен с ними сотрудничать. Всех остальных заменят. Чтобы заручиться нашей покорностью, нам увеличат жалованье в четырнадцать раз. Все главы племен и старосты получили охранников. Однако они приставлены к нам не для того, чтобы охранять, а чтобы следить за нами. Охранники — платные агенты тайной полиции — Особого отдела. Вы знаете, конечно, что это такое. Тайная полиция не скупится на подкуп, и к тому же у нее целые арсеналы оружия. Пондоленд охвачен волнениями. Повсюду люди говорят: пришло время начинать восстание, пробил час сраженья. Если мы не победим белых сейчас, они нас уничтожат. Они делают все, чтобы ослабить и разобщить нас. Пока мы едины, мы должны начать действовать, иначе расисты сотрут нас с лица земли.

— Ты будешь бороться, Абель? — спросила мама спокойно.

— Я не знаю, — тихо ответил старый вождь. — Иногда мне кажется, что я должен, а иногда я вспоминаю о других средствах борьбы, убеждаю себя, что они предпочтительнее, и мне кажется, будто я просыпаюсь от страшного сна.

Потом мы опять говорили о Томе, Майкле и Розе. Он крепко сжимал мамины руки, когда она рассказывала подробности происшедшей с ними трагедии. Абель Тсомо был истинным вождем племени. Общение с ним делало людей мужественнее, сильнее.

Уже рассветало, когда мы провожали его к машине. Никто не спал. Вся деревня собралась, чтобы проститься с верховным вождем.

Подданные не устраивали ему оваций, но их глаза были полны любви и благодарности. Они стояли у ограды вдоль дороги, шептали его имя и благоговейно касались руками его машины, медленно проезжавшей мимо. Догорал огонь, разожженный для праздничного обеда, унося с собой очарование этой необычайной ночи.

Мне казалось, что ожила детская сказка о добром короле, который пришел и восстановил справедливость.

В последующие дни охранники вымещали свою злобу тем, что заставляли отца и меня работать с утра и до позднего вечера. Они выдали нам кувалды и вместе с двадцатью другими рабочими заставляли мостить дорогу.

Во время работы нас с тупой настойчивостью преследовало неумолчное жужжание вертолетов.

Люди говорили, что в горах высадились солдаты и блокировали все дальние дороги и тропы, а на плоскогорье между холмами и горным массивом разбит большой военный лагерь.

— Если Джимми не добрался до гор в первую ночь, они его найдут, — сказал отец вечером на второй день, — и будут преследовать, пока не поймают.

— Он не добрался до гор, — глухо проговорила мама. — Если бы они в этом не были уверены, то не вызывали бы столько солдат.

Три дня и три ночи кружили вертолеты над холмами. Иногда днем они куда-то исчезали. Мы приостанавливали работу и с радостью прислушивались к тишине, но вскоре вновь слышалось отдаленное жужжание вертолетов, похожее на стрекотание кузнечиков.

На четвертый день, около десяти утра, вдалеке раздались выстрелы, а затем пулеметные очереди. После этого гул вертолетов прекратился. Стало так тихо, что было слышно пение цикад. Потом снова зажужжали вертолеты, и наконец мы их увидели. Они летели в нашу сторону один за другим низко над холмами. Все побросали работу и, потные, покрытые пылью, напряженно вглядывались в приближавшиеся вертолеты. Охранник, растянувшийся в тени, крикнул, чтобы мы продолжали работу. Он вскочил, но вместо того чтобы взяться за длинный кожаный кнут, лежавший рядом с ним в чертополохе, и пригрозить нам, тоже уставился в небо.

Вертолеты пролетели над нами так низко, что мы отчетливо видели сидящих в кабинах людей. У одного из них были светлые волосы и надменное лицо.

«Только бы они улетели, — молил я. — Если улетят, значит, они прекратили поиски, сдались, значит, Джимми уже в горах, в безопасности. Только бы они не приземлились в деревне».

Вертолеты сбавили скорость, опустились еще ниже и повисли над площадкой, рядом с загоном для скота возле дома Булуги. С холма было видно, что там происходит. Булуга вышел из дому, за ним показались четыре охранника. Они смотрели вверх. Повсюду из хижин выскакивали люди и бежали к площадке, над которой повисли вертолеты. Вскоре они окружили ее плотным кольцом.

В среднем вертолете открылась дверь и оттуда что-то сбросили на землю. В первый момент показалось, что это сверток одежды, но потом я разглядел ноги и руки, болтавшиеся, как у куклы. Раздался глухой звук удара об песок.

Он мертв, подумал я, замирая, он был мертв до того, как его сбросили вниз. У него так безжизненно болтались руки и ноги…

Глаза отца покраснели.

Правый вертолет опустился на землю, и из него вышел белый в военной форме. Он подошел к старосте и что-то сказал. Булуга повернулся и побежал в свою хижину. Белый постоял, посмотрел ему вслед, потом что-то приказал охранникам, резко размахивая руками.

Один из охранников бросился в хижину Булуги и выскочил оттуда с веревкой в руках. Он перекинул ее через сук дерева, потом склонился над телом Джимми, привязал к нему веревку и стал тянуть его вверх.

Джимми повесили за ноги. Голова и одна рука беспомощно болтались, другой руки не было. Толпа с ужасом смотрела на раскачивавшееся тело. Затем вертолет поднялся в воздух, и все три машины улетели.

Охранник крикнул, чтобы мы продолжали работу. Отец попросил отпустить его, сказав, что это был его сын.

— Знаем, — отрезал охранник. — За работу!

Только вечером мы спустились в деревню и в десяти шагах от дерева, на котором висел Джимми, увидели маму. Мы сели рядом. Односельчане ушли. Они понимали, что этот жуткий спектакль разыгрывался для того, чтобы устрашить их, и не захотели быть зрителями. Грудь Джимми и правая нога были в крови, но лицо не было повреждено.

Он почему-то выглядел совсем мальчишкой, и его нетрудно было представить смеющимся, с веселыми, озорными глазами.

— Смерть — их союзница, — шептала мама. — Как можно жить, имея союзницей смерть.

Вся одежда на Джимми была разорвана. Волосы полны песка и колючек.

Лишь спустя несколько дней мы смогли его похоронить. А потом пришло письмо от Пьера.

В тот вечер, когда Пьер венчался с Сандрой, он пообещал, что мы каждый день будем получать письма из Родезии. В Софиатауне так оно и было. Сандра регулярно нам писала и рассказывала обо всех событиях дня. Обычно она писала по вечерам, «когда задернуты занавески и зажжены лампы». Письма были для нее чем-то вроде вечерней беседы с папой и мамой, со всеми нами.

Пьер часто приписывал несколько фраз, обычно шутливых, из которых было ясно, как они счастливы.

Потом вдруг письма перестали приходить. Первое время это нас не беспокоило, но через неделю мы не знали, что и думать. Последнее письмо Сандры не предвещало ничего дурного и заканчивалось, как всегда, словами: «Спокойной ночи, мои любимые, до завтра».

Мы писали в Родезию каждый день, но ответа не получали.

Тогда отец послал письмо Джону Харроусу, английскому журналисту в Солсбери, с которым Сандра и Пьер дружили и о котором не раз упоминали в своих письмах.

Неделю спустя Джон Харроус ответил нам, что был в Форт-Элисоне, но Пьера и Сандры там не оказалось. Соседи сообщили, что их бунгало пустует уже несколько недель. Служанка и садовник не могут понять, что случилось.

«Все это выглядит очень странно, — писал он. — Попытаюсь навести справки. Как только что-нибудь узнаю, тут же вам напишу».

Через четыре дня мы снова получили от него письмо. Он писал, что Пьер и Сандра арестованы. Их увезли в автомашине. Он разговаривал с человеком, который уверял, что видел это собственными глазами. Как-то ночью к их бунгало подъехала машина. Из нее вышли четыре человека и окружили дом. В комнатах зажегся свет. Затем Сандра и Пьер появились на улице в сопровождении двоих неизвестных, которые втолкнули их в машину и увезли.

«Рассказ этого человека выглядит весьма правдоподобно, — писал Джон Харроус, — но я никак не возьму в толк, почему наша полиция ничего об этом не знает. Не подумайте, что она что-то скрывает. Я обращался за содействием к очень влиятельному лицу, от которого в полиции нет секретов. Необходимо узнать, кто были те четверо. Неплохо было бы навести справки у вас. Меня не оставляет мысль, что Пьер и Сандра жили всего в двадцати милях от границы с ЮАР и помогали черным беженцам…»

Дойдя до этого места, мама испуганно воскликнула:

— Может быть, их увезли из Родезии южноафриканцы?

— Да нет, зачем же сразу так думать? — нервно ответил отец.

Но письмо дрожало в его руке, когда он его перечитывал.

— Уж лучше бы они отправились в путешествие по Европе, — сказала мама, — там они были бы в безопасности.

После оформления гражданского брака Пьер собирался поехать с Сандрой в Европу. Сначала Сандра писала о предполагаемом путешествии каждый день, и мы радовались ее счастливым планам. Но потом она упоминала о поездке все реже и реже, зато много писала о беженцах.

«Толпы бездомных черных из ЮАР, которые не захотели жить в резервациях, хлынули в Родезию. Ночью они переправляются через Лимпопо и прячутся в горах. Мы с Пьером видели их. Южноафриканская полиция никого не пропускает через пограничные пункты и постоянно патрулирует берег Лимпопо. Она требует от английских властей в Солсбери передачи ей всех перебежчиков. Однако англичане отказываются это сделать. На границе есть небольшой лагерь беженцев. Это что-то страшное. У них не хватает палаток и пищи и совсем нет лекарств».

Такие письма Сандры очень тревожили маму.

— Они собираются им помогать, — как-то сказала она тихо. — Они больше не думают о свадебном путешествии в Европу. Они хотят помогать беженцам.

Несколько дней спустя Сандра написала, что встретила среди беженцев человека, которого знала по больнице доктора Беркмана. Он потерял жену и двух дочерей во время переправы через Лимпопо. Южноафриканская полиция обстреливала их, когда они, по грудь в воде, переходили реку. Его жену и дочерей унесло течением, больше он их не видел. «Сейчас я не могу ехать в путешествие, не могу быть счастливой, когда у людей горе», — добавляла она.

Потом однажды она с восторгом сообщила, что две англичанки из Солсбери организовали комитет помощи южноафриканским беженцам, что они снабжают их продовольствием, одеждой и лекарствами и призывают оказывать помощь беженцам на местах.

«Я хочу перебраться с Пьером поближе к границе», — писала Сандра, полная радужных надежд.

Маме эта идея не понравилась. Она боялась за Сандру. Отец написал, что они могут помогать и из Солсбери. Но через два дня пришло известие о том, что они уже переезжают.

«Нам удалось снять бунгало в Форт-Элисоне, — писала Сандра. — У одного плантатора, который переехал отсюда в Булавайо».

— Где находится Форт-Элисон? — спросила мама.

Мы посмотрели по карте, и отец измерил расстояние до границы.

— В двадцати милях от границы, — сказал он неуверенно.

— Это очень мало, — забеспокоилась мама. Спустя несколько дней мы читали:

«Мы с Пьером разослали сотни писем и устанавливаем контакты с Красным Крестом, организациями ООН и крупными европейскими и американскими филантропическими обществами. Сейчас Пьер готовит серию репортажей о лагерях беженцев, которые он хочет напечатать во многих газетах мира».

Сандра была очень увлечена своей деятельностью и уверяла нас, что о ней нечего беспокоиться; это замечательная работа и англичане не препятствуют им, наоборот, многие настроены дружелюбно и готовы помочь.

Южноафриканская пресса вынуждена была писать о беженцах. Один министр в интервью заявил, что иностранные подстрекатели обманывают негров и пытаются «под всякими лживыми предлогами» вывезти их из страны. Правительство объявило, что лица, незаконным образом покинувшие страну, подлежат длительному тюремному заключению. Однако на самом деле в беженцев просто стреляли без предупреждения.

Прошло еще четырнадцать долгих дней, а писем от Сандры все не было. Мы получили третье письмо от Джона Харроуса, в котором он писал, что по достовернейшим данным родезийская полиция не арестовывала и не задерживала Сандру и Пьера. Но что с ними случилось, он не знает.

Наши попытки разузнать что-то в Претории были прерваны неожиданным выселением из Софиатауна. А те, кого мы запрашивали, не знали, где мы находимся.

Приблизительно через три недели, после того как мы похоронили Джимми, пришло письмо от Пьера. Я его храню до сих пор. Вот оно.

«Дорогие родственники!

Я уже послал Вам четыре письма. Но только сейчас узнал, что вас нет в Софиатауне. Поэтому полагаю, что вы их не получили. Я слышал от одного человека из лагеря в Мидоулендсе, что тех, кто не идет работать на шахту, увозят в Пондоленд. Я не смог узнать деревню, в которую вас выселили, но мне сказали, что в Умтате, а может быть и в Бизане, есть списки переселенцев. Тогда я написал отцу Дженнингсу из Ирландской миссии в Умтате и попросил разыскать вас и переслать мое письмо. Надеюсь, он это сделал. Я не мог поговорить с ним по телефону, потому что с Транскеем существует только официальная телефонная связь и все разговоры подслушиваются. Было бы лучше самому приехать к вам и все рассказать, но это невозможно. В Пондоленде почти нет белых, и мое появление там не осталось бы незамеченным.

Вы, наверное, удивлены, что на этот раз пишу я, а не Сандра. Если вы все-таки получили мое последнее письмо, то все знаете. А если нет, то я надеюсь, что вы найдете в себе силы услышать страшную весть. Сандра умерла. Они ее обесчестили, и она не захотела жить. Я похоронил ее. В хорошем месте. Я могу к ней приходить, когда захочу. Надеюсь, что у меня будет возможность показать вам это место. Оно больше ваше, чем мое».

Папа заплакал. Я редко видел, чтобы отец не мог сдержать слез.

«Нам нравилось наше дело, — писал дальше Пьер. — Мои репортажи печатались во всех газетах мира. Отовсюду приходила помощь, и мы чувствовали поддержку людей. Не без нашей помощи вопрос об апартеиде был внесен в повестку дня Организации Объединенных Наций, и Генеральная Ассамблея ООН проголосовала большинством голосов за предложение, осуждающее национальную политику в ЮАР. Вскоре после этого однажды вечером меня остановили на улице двое незнакомцев и потребовали, чтобы мы прекратили свою деятельность. Тогда я обратился в английскую полицию. Мне обещали помочь, но было уже поздно. Эти двое, очевидно, узнали, что я обращался в полицию, и той же ночью пришли за нами. На этот раз вчетвером. Они вывели Сандру и меня из дома и посадили в машину. Мы ехали по горным дорогам, потом переправились вброд через какую-то реку. Это была река Лимпопо. Никакой другой большой реки в горах не могло быть. Сандра испуганно смотрела на бегущую по камням воду и сжимала мою руку.

Потом машина снова начала петлять по горным дорогам, пока не выехала на широкое асфальтированное шоссе. Я посмотрел на указатель. Это была Южноафриканская магистраль № 1. Сомнений не оставалось: мы ехали по направлению к Йоханнесбургу.

Мы миновали Луи Тричардт и Банделиркоп. В Питерсбурге мне приказали выйти из машины. Двое мужчин ввели меня в какое-то здание, двое других уехали вместе с Сандрой.

Целый час я просидел взаперти. Потом за мной зашли и посадили в другую машину. Мы проехали Потгитерсрюс, Нилстром и Преторию. Рано утром добрались до Йоханнесбурга. Меня доставили на аэродром, дали билет и посадили в самолет, который летел в Брюссель. На прощанье сказали: «Если вернешься назад, будешь расстрелян как террорист». Это был беспосадочный перелет. Из Брюсселя я первым же самолетом вылетел в Лондон, а оттуда в Солсбери. Ночью переправился через Лимпопо и пешком через горы отправился в Мессину.

Там нанял автомобиль и поехал в Питерсбург. С помощью одного американского миссионера я узнал, что Сандру поместили в тюрьму в Хенертсбурге и ей грозит смертная казнь за нарушение закона о нравственности. Я позвонил Яну ван Баарле. Он немедленно приехал, и мы вместе отправились в Хенертсбург, предварительно придумав, как освободить Сандру из тюрьмы.

Через три дня мы были готовы приступить к осуществлению нашего плана. Тюремная медсестра, которой мы вручили круглую сумму денег, должна была в назначенный день отправить Сандру в медпункт, а затем на машине «скорой помощи» перевезти в больницу в городе якобы «для исследования». По дороге Ян и я должны были остановить машину и освободить Сандру.

Мы напрасно прождали полтора часа там, где договорились задержать машину «скорой помощи», потом поехали к медсестре домой.

Она была бледна и встревожена, когда открыла нам дверь, и сказала: «Черная девушка, которую вы хотели освободить из тюрьмы, умерла. Я привела ее в медпункт, но, когда через четверть часа пришла туда, чтобы рассказать ей о плане спасения, она была без сознания. В руках девушка держала флакон со снотворным. Она еще дышала. Я пробовала ее спасти, но было уже поздно. Мне нельзя было оставлять ее одну в медпункте, но я не знала, что она понимает в лекарствах. Между тем она прекрасно в них разбиралась и открыла ножницами шкафчик, где хранились яды. Может быть, она сделала это, потому что убили ее мужа». Я спросил: «А что, ей сказали, что ее муж убит?» Сестра утвердительно кивнула. «Да, она знала об этом еще до того, как ее привели в тюрьму, и плакала не переставая».

Мы не открыли ей, что я муж Сандры. Так было безопаснее. Я только спросил, кто тюремный священник. «Старый француз-миссионер», — ответила она, и тогда я прямо от нее позвонил пастору и спросил, не посещал ли он заключенную. Оказалось, он хорошо знал Сандру. Когда я рассказал, что с ней произошло, он ответил: «Да, вот так и бывает». Я назвался и попросил меня принять. «Да, конечно», — ответил он.

Узнав, что я муж Сандры, сестра перепугалась и вернула нам деньги, хотя я сказал, что она может оставить их себе. Но она отказалась. Потом я поехал к священнику. Печально покачав головой, он сказал: «Я ей говорил, что она не должна этого делать, и уверен, она бы не сделала, если бы знала, что вы живы».

Я спросил, что с ней случилось в тюрьме. «То, что всегда случается с красивой черной женщиной в тюрьме», — сказал он устало, с горечью в голосе. Оказывается, ночные охранники в тюрьме мужчины. Женщина-надзирательница дежурит только днем. А ночью всегда бывает двое мужчин. «Каждую ночь они ходили к Сандре, — произнес старый священник, — и по очереди насиловали ее. Женщина может сколько угодно звать на помощь, ночью в тюрьме нет никого, кроме этих двух охранников. А если она утром пожалуется, ей не поверят. Разве слова черной что-нибудь значат? Скажут, что она лжет».

Старый миссионер спросил, давно ли мы были женаты, где жили и так далее. Помолчав, он добавил: «Она умоляла меня помочь. Я пробовал. Начальник тюрьмы высмеял меня и заявил: «Она должна быть польщена, что белые мужчины удостоили ее своего внимания».

Я спросил, могу ли получить тело Сандры и похоронить ее, где захочу. «Да», — ответил он.

Мы пошли в тюрьму. Он принес ключи от морга и помог нам перенести тело Сандры в машину. Старик был удручен. Он посмотрел на Сандру, потом произнес: «Как бы я хотел, чтобы этого не произошло». Он погладил ее по щеке. «Она была таким милым существом, — сказал он. — Я все время думал, как ее спасти, но опоздал…»

Мы уехали. Ян хотел сопровождать меня, но я сказал, что не знаю еще, что буду делать, и, если он мне потребуется, позвоню.

Мне хотелось побыть с Сандрой одному. Я положил ее тело на сиденье рядом с собой так, что ее голова покоилась у меня на коленях. Казалось, она спит. Щеки были холодными, но еще мягкими, как у живой. Я гнал машину по горной дороге, куда глаза глядят. Потом остановился в какой-то горной лощине. Там мне и пришла мысль, где ее похоронить. Я выбрал самое красивое место, которое знал. Я пока не называю его, потому что письмо может попасть не в те руки. Как только увижу кого-нибудь из вас, сразу свожу туда.

Я был с Сандрой очень счастлив и горжусь тем, что она была моей женой.