Все последние месяцы мы очень боялись за Джимми и, как нам казалось, были готовы к худшему. Однако на самом деле ни один человек не может быть готовым к несчастью. И поэтому то непоправимое, что случилось в первое же утро нашей жизни в Пондоленде, потрясло нас.

О, то первое страшное утро в Пондоленде…

На ночь мы расположились прямо на песке перед хижиной и заснули крепким здоровым сном, потому что страшно устали. Едва поднялось солнце, у мамы уже был готов завтрак, вкусный, плотный, какие она прекрасно умела делать. Нас ждала яичница с ветчиной, сыр, молоко и крепкий душистый чай. Все это мама купила в деревне, пока мы еще спали, и расставила на скатерти, расстеленной на земле.

Мне запомнилось, как приятно холодила лицо вода, набранная мамой из родника, и как мы с папой были рады, когда она рассказала, что Джимми проснулся первым и помог ей принести большой кувшин с водой.

При солнечном свете окружавшая нас местность выглядела еще беднее и пустыннее, чем в вечерних сумеркам. От горизонта до горизонта простиралась выжженная, скудная земля с каменистыми полями и чахлыми пастбищами, на которых паслись тощие коровы. В убогих хижинах теснились женщины, дети и старики.

Эта картина напомнила нам разглагольствования белых властей о том, что «черные шахтеры не нуждаются в высокой зарплате, поскольку они получают достаточный доход от земли, возделываемой их семьями в резервациях». Как красноречиво свидетельствовали о лживости этих слов голые, иссеченные дождями и ветрами холмы, бесплодная, поросшая чертополохом земля, серые изможденные лица людей!

Но мама сказала, что мы начнем все сначала. Белым правителям не удастся нас сломить. Мы готовы бросить вызов суровой и скудной природе и доказать, как велика в нас сила духа.

Даже Джимми повеселел и стал похож на прежнего словоохотливого шутника — истинного пондо.

Я могу поклясться, что в то первое утро в Пондоленде, когда мы завтракали на песке напротив нашей хижины и потом после завтрака стояли на вершине холма, рассматривая окрестности, в нас не было ненависти.

Мы намеревались строить, а не ломать. Не разрушать. Не убивать. Помните об этом, когда я буду рассказывать о сожженных хижинах Пондоленда.

Во время завтрака мама решила, — о, это было вдохновляющее решение! — что мы не будем жить в хижине, а построим дом, сами, все вместе. Натаскаем с окрестных гор камней, а дерево и цемент купим в Бизане, небольшом городке, который, как она слышала, находился всего в пятнадцати милях. Когда дом будет готов, — на первых порах построим совсем небольшой, а позже сделаем пристройку, — мы будем использовать хижину как мастерскую и соорудим там ручную глиномешалку.

Мамины слова были волшебными, они сразу вывели меня из заколдованного круга мучительных мыслей. И тут же, — конечно, чтобы потом никто не спорил, — мама распределила между нами обязанности.

Папа и я должны были немедленно разыскать подходящие скалы, где можно добыть строительный камень. Джимми было поручено выяснить, у кого можно позаимствовать ручную тележку, — мы не смогли захватить свою, — а сама мама собралась в Бизану покупать цемент и дерево.

Мы почувствовали себя сильными, полными энергии. После смерти Тома и Майкла, отъезда Джессе и Сандры и после того, что они сделали с Розой, никто из нас не мог быть счастлив. Нам оставалось хотя бы не падать духом.

Увидев приближавшегося к нам старосту, мама сказала:

— Кажется, я вижу кое-кого, кто снова хочет выудить у нас денег, но это у него не получится.

Толстый и неуклюжий, в наряде из перьев и леопардовых хвостов, но не таком пышном, как накануне вечером, вдалеке показался староста Булуга. Он карабкался по каменистой тропинке, петлявшей между валунами и кустами чертополоха.

Булуга, насупившись, поздоровался с нами, прошел в хижину и встал, рассматривая наше имущество. Ему, как он пояснил, надо знать содержимое каждого ящика. Услышав о моторе и гончарных станках, он оживился и сказал, что их лучше отнести к нему во двор. Там они будут целее.

Когда мама ответила, что мы сами прекрасно позаботимся о сохранности своих вещей, он разозлился и пошел прочь. Но, пройдя несколько шагов, обернулся — глаза его из-под густых бровей метали молнии, — и заявил, что дорожку к нашей хижине мостили по его распоряжению. Два человека занимались этим три дня.

Мама спросила Булугу, не может ли он показать, откуда рабочие брали камни и куда их укладывали.

Булуга зло посмотрел на маму и спросил:

— Вы думаете, я обманываю вас?

— Я этого не говорю, — ответила мама. — Но я хочу видеть, что вы для нас сделали, чтобы поблагодарить за услугу.

Булуга понял, что с мамой так просто не справишься. Он бросил на нее пытливый взгляд. Но лицо мамы было невозмутимо.

— Вы пришли кстати, — воскликнула она. — Я хочу воспользоваться случаем и кое о чем расспросить вас. Мне нужно срочно поехать в Бизану за покупками, и, кроме того, я хотела бы нанести визит моему племяннику Абелю Тсомо. Он живет неподалеку оттуда, в Королевской долине. Не могли бы вы сказать, где останавливается автобус на Бизану и когда отходит?

Ошеломленный Булуга уставился на маму немигающим взглядом желтых кошачьих глаз.

— Абель Тсомо? — спросил он.

— Да.

— Абелем Тсомо зовут верховного вождя!

— Именно его я и имею в виду.

— Верховный вождь ваш племянник?

— Да.

— Это каждый может сказать!

— Конечно, — ответила мама. — Вы тоже. Только это не будет правдой.

— А почему я должен вам верить?

— Можете не верить, — сказала мама. — Меня это не интересует. Мне надо знать, где тут поблизости останавливается автобус.

— Здесь нет автобуса, — ответил Булуга.

— А где есть? Покажите мне дорогу, где проходит автобус.

— Автобусы здесь не ходят, — повторил Булуга, повернулся к маме спиной и зашагал вниз с холма, по пути опрокинув скамейку, на которой во время завтрака сидели родители.

— Опрокидывать скамейки входит в обязанности старосты? — возмутился Джимми.

— Бог с ним, — сказала мама. — Надо же было ему показать свою власть.

— Неужели здесь действительно нет автобуса? — спросил я.

— Я надеюсь, что есть, — ответила мама. — А если нет, пойду пешком. Хотя, конечно, я предпочла бы ехать автобусом.

Посмотрев вслед старосте, она добавила:

— А он, оказывается, знает, что Абель его главный начальник. Беднягу, наверное, терзают сомнения, не вернуться ли ему к нам и не помахать ли перед нами своими хвостами и перьями. Держу пари, что он непременно вернется.

Не успела мама произнести это, как Булуга снова появился возле нашей хижины. Он испытующе посмотрел маме в глаза и решительно сбежал с холма.

О да, в то первое утро в Пондоленде мы еще не пали духом, хотя были одиноки, хотя в душе саднила незаживающая рана. Мама нас развеселила, и мы смеялись от души. Теперь мне кажется, в последний раз. Потом бывали минуты умиротворения и тихой радости, когда собирались, вместе те, кто остался от нашей семьи. Вместе мы чувствовали себя сильнее и надежнее. Но смеяться от души — этого уже больше не было. Человек может смеяться, лишь когда у него есть будущее. А с того утра мы лишились будущего.

Вскоре после ухода старосты я увидел, как охранник в форме цвета хаки ходит из дома в дом. Он пришел и к нам и сказал, что папа, Джимми и я должны с инструментами — мотыгой и лопатой или кувалдой — подойти к редкому лесочку в долине.

Отец спросил, зачем это, но охранник не ответил. Указав в сторону деревьев, он процедил:

— Туда. Через десять минут, С инструментами, — и ушел.

— Он мог бы быть повежливее, — сердито проговорил Джимми.

Мама обеспокоенно посмотрела вслед охраннику.

— Откуда они здесь взялись? — спросила она задумчиво. — Военная форма, резиновая дубинка и ботинки, это что-то новое.

Джимми сказал, что сходит вниз и узнает в чем дело. Когда он спустился с холма, охранник увидел его и окликнул:

— Эй, ты! Поди сюда! Ты разве не слыхал, что я сказал?

Он подошел к Джимми и зло спросил:

— Ты куда это направился?

— Узнать, что все это означает, — ответил Джимми, — поскольку вы не пожелали объяснить нам.

Охранник выхватил резиновую дубинку и, ударив Джимми с размаху по голове, рявкнул:

— Я сказал: туда, через десять минут, с инструментами.

Джимми упал, но тут же вскочил на ноги и что-то грубо ответил охраннику.

— Джимми, вернись! — закричала мама в страхе.

Папа бросился к нему и, обращаясь к охраннику, поспешно сказал:

— Мы все сделаем, что вы сказали. Мы прибыли прошлой ночью. Извините нас, если мы еще не знаем…

Охранник посмотрел на него строго.

— Чего вы не знаете? — спросил он со злобой.

— Я хотел сказать, мы еще не знаем здешних обычаев, — ответил папа.

Охранник размахнулся и так ударил отца дубинкой по лицу, что у него потекла изо рта кровь.

— Здесь нет обычаев, — прохрипел он. — Здесь делают то, что приказывают. Вот и все.

И тут произошло то, чего мы так боялись. Увидев окровавленное лицо отца, Джимми побледнел. Мама заметила это и закричала:

— Джимми, не надо!

Она кинулась к нему, но было уже поздно.

Джимми подскочил к охраннику, вцепился в него, и они покатились по земле среди колючих кустов ежевики. Папа и я безуспешно пытались их разнять.

Тут Джимми, сев верхом на охранника, выхватил у него револьвер и нажал на курок. Он стрелял до тех пор, пока не выпустил в охранника всю обойму и дергавшееся тело под ним не затихло. Тогда Джимми сунул револьвер в карман и, тяжело дыша, проговорил:

— Теперь ты никого не ударишь. Никогда больше… никогда…

Страх, боль, горечь и ненависть, которые переполняли его душу, вырвались наружу, превратившись в неотвратимую разрушительную ярость. Хрупкая радость, мужественная стойкость, надежда и улыбки — все исчезло.

— О Джимми… — шептала мама.

Раздались тревожные крики. Из хижин стали выскакивать люди.

Папа перевел испуганный взгляд с мертвого охранника на Джимми.

— Что делать? — сказал он дрожащим голосом.

— Бежать, — ответила мама, уставившись на Джимми. — Бежать!

Она подняла его на ноги и взмолилась:

— Беги в горы. Спрашивай деревню Тселокана. Там живет старик Хада, мой родственник. Он накормит тебя и спрячет.

Она со слезами на глазах поцеловала Джимми и повторила:

— Беги. Деревня Тселокана. Старик Хада. Беги, иначе будет поздно.

Внизу у подножья холма появились два охранника а позади них староста Булуга. Они о чем-то расспрашивали людей, и те показывали в нашу сторону. Мама подтолкнула Джимми и закричала:

— Беги! Беги!

Джимми переложил револьвер в другой карман, расстегнул на охраннике ремень, снял кобуру с патронами и бросился вверх по холмам. Охранники увидели его и несколько раз выстрелили в воздух, крича, чтобы он остановился.

Джимми, не оглядываясь, бежал между кустами и через мгновение скрылся за гребнем холма. Охранники проскочили мимо нас. На вершине холма они остановились, озираясь по сторонам. Потом, беспорядочно стреляя, скрылись за холмом. Толстяк Булуга, тяжело дыша и обливаясь потом, тоже поднялся на вершину холма.

— Что тут случилось? — прохрипел он. — Что это значит?

Заметив мертвого охранника, он остолбенело уставился на него.

Я слышал, как мама шепнула отцу:

— Он там, левее, на другом холме, в лесочке.

Я увидел фигуру Джимми, мелькавшую вдали между деревьями.

— Удастся ли ему убежать? — спросил папа.

— Открытое пространство он уже миновал.

— А что будет, когда наступит ночь?

— Не знаю, — ответила мама растерянно.

— Кто это сделал? — пробормотал Булуга.

Тем временем Джимми исчез в лесу. Охранники, не догнав его, вернулись на вершину холма. Они постояли, посмотрели по сторонам и стали спускаться к нашей хижине. Вокруг мертвого охранника, лежавшего навзничь в кустах ежевики, уже собралась толпа.

Отец рассказал Булуге о случившемся. Тут подошли и двое охранников. Один из них сказал:

— Я побегу сообщу в лагерь и вызову вертолеты.

Папа и мама переглянулись, услышав слово «вертолеты».

Первый охранник убежал, а второй молча выслушал рассказ старосты, кивнул в нашу сторону и сказал Булуге:

— Этих двоих арестуем за соучастие.

Булуга взял его под руку и, отведя немного в сторону, что-то горячо зашептал на ухо. Но охранник, высвободив руку, повторил:

— Мы все же их арестуем.

— Не надо, — сердито возразил староста. — Они ничего не сделали.

— Откуда тебе это известно?

— Да ты что? — вскинулся Булуга. — Или ты мне не веришь?

— Хорошо, хорошо! Но почем ты знаешь, что они не убивали Пинчо все вместе?

Булуга заколебался.

— Ну? Ты уверен в этом?

На потном жирном лице старосты отразился испуг.

— Как вы посмели не делать, что вам было велено? — заорал он, выкатив на нас желтые кошачьи глаза.

Он долго кричал и бранился, а в заключение пригрозил:

— Если вы виноваты, не ждите от меня снисхождения.

— Что он подразумевал под словом «лагерь», как ты думаешь? — тихо спросил отец маму.

— Не знаю.

— Если это военный лагерь, то у Джимми нет шансов спастись.

Охранник указал пистолетом на меня с папой и прокричал:

— За мной!

Мы последовали за охранниками к подножью холма. Внизу на опушке леса около одной из хижин стояли в две шеренги люди с кирками, лопатами и кувалдами. Большинство были босиком, в бедной, рваной одежде.

Нас посадили в грузовик и повезли из деревни. Мы ехали примерно минут десять, то взбираясь на холмы, то спускаясь вниз. Затем остановились на каменистом плато, где среди диких зарослей высилось огромное серое здание без окон. Снаружи оно походило на монолитный бетонный блок. Но когда мы въехали в ворота, то оказались на квадратной площади, окруженной стенами серого здания, вдоль которых в три яруса тянулись открытые галереи с вертикальными металлическими прутьями. Галереи, каждая высотой чуть больше двух метров, были битком набиты арестованными. Казалось, вдоль стен друг на друге лежат три огромных штабеля человеческих тел.

Нас провели по металлической лестнице на самый верхний этаж и втолкнули в клетку из железных прутьев.

Когда охранник ушел, арестованные стали спрашивать, кто мы и в чем обвиняемся. Узнав, что убит охранник, они испустили такой дикий ликующий рев, что оглушили и напугали нас. Нам было не по себе в окружении изможденных людей с горящими глазами.

Товарищи по несчастью рассказали нам, что теперь приговоры выносятся не в магистрате Умтаты, а прямо в деревнях. Роль судей выполняют старосты, обвинителей — охранники, а защиты обвиняемым не полагается. Адвокатов в суды больше не допускают. Да и мало среди них таких, кто согласен защищать обвиняемых.

Жителей резервации редко назначают на какие-нибудь должности в городе. Обычно ссылаются на отсутствие в паспорте штампа, разрешающего свободное передвижение.

Заседание судов длится всего несколько минут. Подставные свидетели показывают, например, что видели, как обвиняемый напал на охранников. На основании этого выносится приговор, и осужденного сразу казнят или помещают в тюрьму. Один из заключенных уверял, что старосты платят свидетелям за ложные показания.

Между тем над тюрьмой пролетел вертолет, потом еще два. Ими управляли белые. Заключенные проводили вертолеты взглядами и с тревогой посмотрели на нас. Некоторые считали, что Джимми удастся убежать, так как в холмах повсюду можно спрятаться. К тому же отсюда недалеко до настоящих гор, а там он будет в полной безопасности. В горах ни машина не проедет, ни вертолет не пролетит. Однако, конечно, все может случиться, говорили они.

Целый день мы просидели в набитой до отказа, душной камере, тревожно прислушиваясь к беспрерывному глухому гулу вертолетов.

Вечером охранники привели в тюрьму высокого, худощавого человека в темно-серых брюках и белой рубашке.

— Сезела! — воскликнул один из заключенных. — Это Антони Сезела, учитель.

— Да-да, я тоже узнал его, — подтвердил другой.

— Теперь и он здесь, — произнес печально старик, с которым папа уже разговаривал. — Иного и нельзя было ожидать.

— За что его? — спросил отец.

— Ему сказали: преподавай по новой программе или уходи. Он ответил: тогда я ухожу. И ушел, хотя это обрекало его семью на голодное существование. Его пытались подкупить, чтобы он вернулся, но он не захотел и решил на собственные средства открыть школу.

Я вспомнил рассказ Пьера об «особой программе» для африканцев. Все мы, кроме Тома, не могли поверить этому. И вот пресловутый закон, о котором говорил Пьер, вступил в действие.

Фервурд заявил, что давать черным такое же образование, как и белым, было бы неправильно, потому что это породит в них «несбыточную надежду». Черные должны быть подготовлены к выполнению своей особой функции — заниматься только тяжелым физическим трудом. Их образование должно быть рассчитано на это. Оно должно приспосабливаться не только «к ограниченным способностям черных», но также «к тому, что от них ожидается в жизни».

Когда парламент начал обсуждать закон об образовании для банту, оказалось, что разработана особая программа, цель которой намеренное снижение уровня развития черных в ЮАР.

Я вспоминаю, как за несколько дней до отъезда из Софиатауна мы у себя в колледже обсуждали это заявление Фервурда. Мысль о так называемой «несбыточной надежде» не укладывалась в нашем сознании. Отныне, как и говорил Пьер, низшее образование должно было вестись только на языках племен. В результате, пылко утверждал один из наших молодых учителей, лет через двадцать африканский народ ЮАР превратится в разобщенные племена, которые не смогут говорить друг с другом. А второй учитель добавил, что таким образом черных лишат возможности читать что-либо, кроме переведенного с разрешения белых на языки племен, другими словами, искусство и новейшие достижения науки будут для них закрыты.

Об учителе же Антони Сезеле мы узнали, что он в своей собственной хижине организовал небольшую школу. Но однажды к нему ворвались охранники и потребовали, чтобы он учил детей по новому учебнику. В нем было сказано, что буры высадились на мысе Кап по божьему велению и то, что после вековых лишений они сохранили свою неиссякаемую силу, есть знамение божьей воли и зарок незыблемости их власти. Африканцы же в учебнике изображались скотокрадами и варварами, которые нападали на переселенцев. Сезела еще раньше отказался пользоваться новым учебником и теперь повторил свой отказ охранникам. Он сказал, что хочет преподавать правду. Тогда охранники выгнали детей на улицу, хижину Сезелы подожгли, а его самого посадили в тюрьму.

Я посмотрел на учителя. Это был очень худой, бледный человек с интеллигентным лицом, не озлобленный, а скорее оскорбленный и усталый. Он был так измучен, что, поговорив с нами немного, прислонился головой к стене и уснул.

Когда я спросил учителя Сезелу, продолжают ли прибывать в Пондоленд переселенцы из городов или других местностей, он ответил:

— Тысячами. Грузовики едут день и ночь. Так продолжается уже несколько месяцев. То же самое происходит в Тембуленде, Зулуленде и во многих маленьких резервациях. Туда, где земля с трудом может прокормить сто человек, селят тысячу. В бесплодных и безводных долинах создаются большие поселения. Всем известно, что земли в резервациях истощены, но можно было бы создать жителям нормальные условия жизни. Для этого только нужно, чтобы на душу населения приходилось больше пашен и пастбищ. Пятьдесят лет мы влачили в резервациях нищенское существование и пятьдесят лет просили: «Дайте африканцам немного больше земли». Но белое правительство Претории отвечало: «Нет, вы должны довольствоваться тем, что имеете. На этой территории может разместиться еще больше людей». И так из года в год — земли не прибавляется, а население растет. У каждого крестьянина все меньше пахотной земли, у скотовода — лугов для скота, а того, кто протестует, сажают в тюрьму.

— Это так! Это правда! — воскликнули вокруг нас заключенные.

— Все происходящее в резервациях так дико, — продолжал Сезела, — что, не побывав здесь, ничему не поверишь. Люди говорят: «Этого не может быть». И поэтому нас некому защищать. Африканцы в резервациях всегда жили бедно, но, по мнению властей, они должны стать еще беднее. Конечно, они не будут добровольно нищать, значит, между их хижинами надо построить еще хижины, чтобы земля быстрее истощалась, а люди становились еще голоднее и беспомощнее. Переселяя африканцев в резервации, правительство заявляет, что делает это для процветания резервации, предоставляя черным счастливую возможность жить на земле предков. «Вы нам не верите?» — вопрошают они. Но разве можно поверить хоть одному их слову? Разве они пекутся о нашем счастье? Они хотят согнать всех африканцев на землю предков, где им уготованы такие условия, что поселенцам остается только бежать.

Белые в ЮАР составляют одну шестую часть населения страны, а владеют восемьюдесятью семью процентами земли. На этой территории находятся все города, порты и аэродромы, все области с хорошими шоссейными и железными дорогами, с электричеством и ирригационными системами, все шахты и фабрики, все самые плодородные земли. Эта территория по величине не уступает Великобритании, Франции, Швейцарии, Австрии, Дании и Голландии вместе взятым. На ней могли бы разместиться двести миллионов человек, а белых здесь только три миллиона. Остальные земли, состоящие из двухсот шестидесяти разрозненных клочков, представляющие собой засушливые холмы и джунгли, предназначены для нас. Планируется превратить их в изолированные области, каждая для отдельного племени, чтобы мы не общались друг с другом. Закон запрещает белым вкладывать деньги в развитие этих областей. Резервации — сугубо африканские области. Сюда вкладывать капиталы можем только мы — не имеющие ничего. Преторией задуман грандиозный план индустриализации пограничных с резервациями областей. Он предусматривает строительство там крупных предприятий на капиталы белых и ими в дальнейшем управляемых. Фабрики и заводы построят на территории белых, поблизости от резерваций, которые будут поставлять рабочую силу. По утрам рабочих будут привозить, а по вечерам отправлять назад в резервации. Уже и сейчас там полным-полно свободных рабочих рук. Представители АНК, с которыми я разговаривал на прошлой неделе в Кокстаде, рассказали мне, что уже знают шесть мест, где в соответствии с этим планом около резерваций строятся большие фабрики, а по другую сторону границы — обширные рабочие лагеря. Это бесконечные ряды серых бараков, обнесенных забором и соединенных с фабрикой железнодорожной колеей. Вот таков хитрый замысел Претории — сослать миллионы людей в резервации и превратить их в дешевую рабочую силу.

Учитель посмотрел на папу и спросил:

— А вы полагали, что будете здесь свободным человеком?

— Ну, может быть, не совсем свободным, — ответил папа, — но я не думал, что мы будем подневольными рабами. Сегодня утром нам приказали с инструментами собраться на опушке леса у дома старосты. Там выстроилась длинная вереница мужчин с лопатами, мотыгами и кувалдами. Что бы это означало?

— Принудительные работы, — ответил Сезела. — Принудительный, бесплатный труд. Вас могут привлечь к нему в любое время и ничего не заплатят. Правительство называет это выполнением общественных проектов, куда каждый должен внести свой вклад. При этом власти умалчивают о том, что эти общественные проекты осуществляются только в интересах белых и что вас заставляют работать, отрывая от ваших собственных дел. На эти работы мобилизуют также и женщин, чтобы они готовили для мужчин еду. Но продукты не выдают. Рабочие должны приносить продукты с собой, и никого не интересует, где вы их достанете. Того, кто отказывается от работы, отправляют в тюрьму, предварительно выпоров плетью. Бывают и другие трудовые повинности: например, починить крышу старосте, отогнать в город его автомашину на ремонт или почистить ботинки охранникам.

— Я хочу бороться, — сказал один из заключенных твердым голосом.

— Я тоже! Я тоже! — повсюду раздались голоса.

— АНК против восстания, — сказал Сезела. — Альберт Лутули делает все возможное, чтобы избежать насилия. Но в резервациях трудно сдержать возмущение масс. К тому же молодежь в АНК с каждым днем выступает все более воинственно.

— Что представляет собой верховный вождь племени Абель Тсомо? — спросил папа.

— Вы его знаете?

— Он родственник моей жены.

— О, это смелый старик. Он честен и держится как лев. Власти не смеют сместить его с должности, потому что мы все его поддерживаем. Но они постоянно третируют его и повсюду стараются изолировать деревни друг от друга. Как только им это удастся, Абель Тсомо потеряет силу.

— А Булуга?

— Он алчен, всех нас обирает, но тоже сопротивляется властям и никогда не принимает решений единолично. Созывает нас, и мы советуемся. Если решим не так, как ему хочется, запрещает выходить из хижины, пока сам не явится и чего-нибудь из вас не вытянет. Но то, что мы решаем, он неукоснительно выполняет, а непослушных арестовывает.

В тюрьме мы узнали, что молодежь бежит в горы и готовит там вооруженное восстание. Люди скрываются высоко в горах, создают там отряды и проходят обучение. У них есть оружие. Ночью они спускаются в деревни И поджигают хижины тех, кто сотрудничает с белыми. Говорят, что они готовятся захватить Бизану, а потом и весь Пондоленд. Я боюсь за них, — продолжал учитель Сезела, — Хотя их тысячи, я не уверен, что они смогут победить, и сомневаюсь, что они едины в своих взглядах…