Мы промокли до костей и вконец перепачкались, пока запаковали и перетащили к воротам все имущество. У большинства наших соседей не было ручных тележек, и сборы у них шли медленнее. Мы отправились к ним с тележкой и помогли подвезти вещи к грузовикам.

Наши спальни и кухня были уже пусты. А в гостиной еще стоял стол и стулья. Мы сели там все вместе перекусить. Мама приготовила на костре во дворе немудреный обед.

У многих соседей мужчины были на работе в шахте. Их семьи просили разрешения остаться до вечера, но полицейские ничего не хотели и слушать. Шахтеры приедут позже, говорили они.

Кое-кто пытался получить разрешение вместо Мидоулендса поехать к родственникам в Йоханнесбург. Но им ответили, что все жители Софиатауна должны переселиться в Мидоулендс.

Погрузив вещи в машину, мы, не сговариваясь, собрались у дома.

Мама погладила болтавшуюся ручку двери.

— Я целый год собиралась закрепить ее, — сказала она.

Я думаю, что каждому из нас хотелось в последний раз пройтись по дому и попрощаться с ним.

Но папа сказал:

— Пошли, нам пора.

Он взял маму под руку, и они вышли из ворот, ни разу не оглянувшись. Джимми и я поплелись следом. За воротами я не смог преодолеть искушения и обернулся. На лужайке у террасы прыгал черный дрозд, «наш дроздишка», который каждый год вил гнездо на тисовом дереве позади дома. Может быть, когда мы уйдем, дрозд влетит в дом? Он всегда так делал. Мне пришла в голову странная мысль: заметит ли он перемены в доме? Способны ли вообще на это птицы?

Мы уезжали в числе последних. Улица опустела. Во всех домах входные двери были распахнуты. От покинутых жилищ веяло тоской и холодом. В нашем доме двери тоже остались открытыми. Папа сделал так, как было предписано.

Он уважал законы. Папа мог страдать, сетовать, что все кругом нехорошо, но законы уважал. Таким он оставался до самого конца.

Мы забрались в кузов грузовика, крытого зелено-коричневым пятнистым брезентом. На солдате, сидевшем за рулем, был костюм такой же расцветки.

Мы сели между ящиками с мебелью около старика Йао Нлели, жившего в лачуге позади нашего сада. Он спрятался под кроватью, чтобы не ехать. Полицейские вытащили его и впихнули в грузовик. Джимми и я быстро перенесли в машину его кровать и весь его жалкий скарб. Один из полицейских сел к нам в кузов и закрыл задний борт. В кузове каждого грузовика ехал полицейский, вероятно, для охраны, чтобы никто не убежал по дороге. Полицейский спросил угрюмо, но не враждебно, готовы ли мы. А потом, видимо, чтобы утешить нас, сказал, что все домовладельцы получат компенсацию и что в Мидоулендсе нам дадут очень хорошие дома, даже лучше тех, которые были в Софиатауне.

— Вас переселяют потому, что вы стали слишком требовательны, — добавил он.

— Мы хотим только, чтобы нас оставили в покое, — возразил Джимми. — Белых не трогают. Их не выселяют в лагеря.

— Мидоулендс не лагерь, — ответил полицейский. — Это поселение.

— Бесконечные ряды бараков, вокруг колючая проволока и сторожевые вышки, вот что такое Мидоулендс, — не унимался Джимми. — И не говорите, что это неправда. Я сам видел.

— Ну и нахал, — разозлился полицейский. — С ним по-человечески, а он…

Проезжая по улице, мы видели через открытые входные двери затоптанные полы и непривычно опустевшие комнаты. Это было похоже на страшный сон, когда человеку снится, будто он приходит в свой дом, но там никого нет, все мертво, покинуто. Он остался один и не знает, что случилось. В страхе он спрашивает: кто я, где я? Наверно, даже праведник не смог бы побороть этого страха, ибо как избавиться от него в пустоте и одиночестве, когда не знаешь, кто ты, где ты.

Полицейских на улицах уже почти не было. Лишь кое-где они входили в дома, наверное, чтобы проверить, не остался ли кто-нибудь, подобно старому Йао.

Вскоре мы уже ехали среди холмов, прилегавших к Софиатауну. Жители лачуг, прилепившихся на склонах, видимо, еще не получали приказа о выселении. Они стояли на пороге своих домов и удивленно смотрели на нас.

Затем мы выехали на широкое шоссе за городом, и грузовики, влившись в поток автомашин, прибавили скорость. Мне запомнилось монотонное шуршание колес, проносившиеся мимо, роскошные лимузины, в которых сидели белые, фургоны с названиями голландских и английских фирм на бортах, грузовики с белыми водителями, гаражи и заправочные станции. И нигде на этом широком прекрасном шоссе ни одного черного.

С болью в сердце смотрел я на этот мир белых, и мне казалось, что Софиатаун в нем всего лишь маленький, существовавший веками островок, черная точка. Он был у них как бельмо на глазу, и теперь его уничтожили.

Грузовик притормозил и свернул с шоссе налево. Я заметил, как мама вопросительно посмотрела на папу. Здесь, подумал я, мы расстанемся с миром цивилизации и поедем в глушь, впереди нас ждут джунгли.

Мы въехали на узкую асфальтовую дорогу, которая сначала шла стрелой по полям, а потом запетляла в холмах. Никакого транспорта на ней уже не было. Справа виднелась новая железнодорожная ветка. Кое-где на ней еще работали строители. Холмы покрывала скудная растительность, жилья поблизости не было видно.

Минут через двадцать грузовик остановился. Дорогу перегораживал шлагбаум. На обочине стояла деревянная будка, из которой вышел полицейский. Наш конвоир кивнул ему, и тот нас пропустил.

Километров через десять мы снова остановились. В этом месте шоссе и железная дорога ныряли в узкую расщелину между двумя скалами. Здесь снова был шлагбаум с будкой для постового. Впереди дорогу по обеим сторонам огораживала металлическая сетка высотой около трех метров, тянувшаяся до холмов на горизонте. На левом холме виднелась сторожевая вышка.

К нам подошли два полицейских. Они поздоровались о нашим сопровождавшим, заглянули в кузов и пошли открывать шлагбаум. Грузовики двинулись дальше.

По нашим расчетам вскоре должна была показаться долина, где находился лагерь. Дом в Софиатауне навсегда перестал быть нашим домом. Мы потеряли его уже тогда, когда начали выносить мебель.

Какой же барак из бесконечно длинного серого ряда будет наш, думал я. Поместится ли в нем мастерская или придется просить разрешения на пристройку? А может быть, нам позволят арендовать два домика? В последние недели мне много раз приходилось слышать, как родители вполголоса обсуждали это.

Они твердо решили начать жизнь сначала, а мы все должны были им помогать. Их решимость восхищала, и все же мы строили планы для жизни в тюрьме. Я не сомневался, что родители материально себя обеспечат. Папина смекалка и мамина энергия были тому порукой. Но как страшный призрак маячил у меня перед глазами голый, пыльный лагерь, окруженный вооруженными часовыми. Это зрелище преследовало меня в грузовике. Хотелось поскорее узнать, действительно ли придется жить в тюрьме.

Машина остановилась, и мы увидели лагерь. Он был огорожен металлической сеткой высотой с дом, сквозь которую в несколько рядов тянулась колючая проволока. На ней белели фарфоровые изоляторы, такие же, как на столбах с высоким напряжением. Джимми показал на них и спросил испуганно:

— Неужели через эту ограду будут пропускать электрический ток?

Высокие двойные ворота, также из металлической сетки с колючей проволокой, были широко распахнуты. Около них стояли, беседуя, четверо полицейских. Наискосок на деревянных столбах метров по пятнадцать высотой вздымалась сторожевая вышка с пулеметом.

Металлическая ограда тянулась от ворот вправо и влево, уходя за холмы. Вдали виднелись такие же сторожевые вышки, что и у ворот.

Мама застывшим взглядом смотрела на вышку и направленный на нас пулемет.

— Это временные меры предосторожности, — сказал папа обеспокоенно. — Власти встревожены волнениями последних месяцев. Не стоит обращать внимания.

Машина миновала ворота, и нашим взорам представилась долина. Папа и Джимми говорили, что она большая, что однотипные домики стоят длинными рядами друг возле друга. Так оно и было. Но мы не представляли себе, что лагерь так огромен.

Он был необозрим. Ряды бараков уходили вдаль, насколько хватал глаз. Пыльная светло-серая почва была похожа на цемент. Так выглядят окрестности цементных заводов. И нигде в этом бесконечном сером пространстве не было ни деревца, ни кустика, ни цветочка. Лишь пыльная земля, галька да сорняки и ряды маленьких серых продолговатых домиков, начинающихся от ворот, через которые мы въехали.

Стены бараков были сложены из неоштукатуренных и некрашеных цементных блоков, швы и трещины не заделаны, а многочисленные дыры небрежно замазаны известковым раствором. Окна и двери были покрашены в ядовито-зеленый цвет, всюду одинаковый.

Между домиками валялись рваные бумажные мешки из-под цемента, обрезки досок и строительный мусор. Рядом зияли ямы, поросшие чертополохом.

Мама плакала. Смотрела на огромную, серую долину и тихо плакала. Она старалась взять себя в руки, но не могла. Слезы катились по ее лицу.

Мы ехали между домиков, в которых уже жили. Через километр наш грузовик остановился рядом с двумя другими машинами. Около них мы увидели соседей из Софиатауна. Они разгружали вещи и вносили их в дома. Детишки уже возились в песке.

— Пойдем, Сара, — сказал папа ободряющим тоном. — Посмотри, ребятишки уже играют. Значит, это место благословляет господь.

Соседи помогли нам выгрузить вещи и показали на барак дальше по улице, где мы должны были предъявить документы. В этом бараке, сказали они, потом будет школа, но пока в нем нет ни одной парты. Барак рядом служил «церковью», а напротив была «пивная».

Проходя по улице, мы обратили внимание на множество пней. По всей вероятности, тут росли большие деревья, но их спилили. Джимми кивнул на пни.

— Смотрите, — воскликнул он, — точно так же, как в шахтерских поселках, все предусмотрено, чтобы легче было нас расстреливать, если мы взбунтуемся. Нигде ни единого деревца, за которым можно укрыться.

В доме, предназначенном под школу, еще не было пола. Стол стоял прямо на земле. За ним сидели двое чиновников — белый и африканец. Отец подал им сначала паспорт старого Йао. Белый чиновник внимательно просмотрел его и поставил печать. Потом что-то буркнул черному. Тот дал Йао бумажку и сказал, чтобы он ждал со своими вещами у барака номер 1244. Туда подъедет машина и отвезет его к месту, где он будет жить.

Чиновник-африканец, полный человек в очках, смотрел на нас безразличным взглядом, пока белый занимался нашими бумагами.

— В документах указано, что ты не работаешь на шахте с тысяча девятьсот тридцать восьмого года, — сказал белый чиновник.

— Да, это так, — ответил отец.

— Ты гончар?

— Да, мой сын Джимми работает со мной. Давид — учитель колледжа святого Эдварда в Йоханнесбурге. Я надеюсь, что у него будет возможность вернуться завтра в Йоханнесбург.

— Никто не вернется в Йоханнесбург, — отрезал чиновник, продолжая разглядывать наши паспорта.

Папа и мама в то утро советовали мне уйти в колледж и там остаться. Но я хотел помочь им переехать и посмотреть, где они будут жить.

— Давид живет в колледже, — продолжал отец. — У него там своя комната, как и у всех преподавателей. Он вчера случайно заночевал у нас. Он предупредил полицейских, что поедет с нами, только чтобы помочь. Они не возражали.

— Они не имели права разрешить ему остаться, — ответил чиновник, не взглянув на нас.

— Что вы имеете в виду? — спросил отец.

Чиновник промолчал. Тогда мама сказала!

— Давид, кроме того, прислуживает пастору церкви святого Эдварда. Он должен жить рядом с церковью. Не можете же вы держать его здесь?

— Это зависит от вашего решения, — пробурчал чиновник.

— Какого решения?

— Останетесь ли вы здесь.

Мы не поняли. Чиновник посмотрел на нас и спросил:

— Хотите работать на шахте?

Папа удивленно поднял брови:

— Работать на шахте?

— Да, хотите ли вы работать на шахте?

— Нет.

— Я могу подписать с вами контракт. Здесь будут указаны ваши обязанности.

Он сунул папе какую-то бумагу.

— Нет-нет, — воскликнул отец. — Я уже говорил, что мы гончары.

— Если пойдешь работать на шахту, получишь домик в этом квартале на условиях, указанных в контракте. Здесь есть поезда, которые будут вас возить к шахте и обратно.

— Но мы же не шахтеры. Мы гончары.

Белый чиновник кивнул, что-то написал в наших паспортах, поставил печать и вернул их нам. Африканец дал отцу бумажку и сказал:

— Храните это и ждите с вещами у барака номер тысяча двести сорок четыре.

Мы вышли на улицу.

— Почему он так настойчиво интересовался, хотим ли мы работать на шахте? — спросил папа. — Даже пытался прельстить жильем здесь, сказал: «Вы получите дом, если пойдете работать на шахту». Не собираются же они оставить нас на улице?

Мы подошли к толпе людей, стоявших рядом со своим имуществом, сваленным в кучу. Они рассказали нам, что те, кто раньше работал на шахте, сразу получали домики. Давали жилье и тем, кто не работал там раньше, но подписал контракт, предложенный белым чиновником. Куда увозили остальных, они не знали. Всех направляли к бараку номер 1244, потом приходил голубой грузовик и увозил. Вот все, что было известно.

Тут вернулся Джимми. Полчаса назад он ушел помочь Йао перетащить вещи. Джимми рассказал, что регистрационные пункты разбросаны по всему лагерю. К каждому подъезжают голубые грузовики. Похоже, что они принадлежат авиационным частям. Как только накапливается достаточная группа людей, не пожелавших работать на шахте, их немедленно увозят. Потом грузовики возвращаются и ждут, пока снова наберется целая машина. Но куда они отвозят людей, никто не знает.

Кое-кто пытался расспросить шоферов, но безрезультатно. Увозили не очень далеко, потому что машины оборачивались за час.

Мы с папой снова пошли к чиновнику и попросили сказать, куда нас увезут. Но он ответил:

— Не волнуйтесь. Делайте, что вам говорят.

А когда мы стали настаивать, вмешался африканец:

— Вы что, плохо слышите? Комиссар сказал: «Делайте, что вам говорят!»

Джимми готов был наговорить ему грубостей, но папа остановил его.

Вдали в облаке пыли показался голубой грузовик. Он затормозил около группы людей, ждавших отправки.

Мы поспешили туда, чтобы поговорить с шофером. Это был белый мускулистый парень, с короткими светлыми волосами, одетый в синие шорты и свитер. Не ответив отцу ни слова, он открыл задний борт и кивнул отъезжавшим, чтобы грузили вещи. А сам прошел мимо нас в кабину и улегся на сиденье, подложив под голову руки.

Когда отец еще раз попытался заговорить с ним, он рявкнул, не поднимая головы:

— Пошел прочь, черномазый!

Джимми впился в него горящими от гнева глазами. На этот раз его увела мама.

Люди, грузившиеся в эту машину, так же, как и мы, ничего толком не знали. Они полагали, что их повезут куда-то за пределы лагеря, но хорошее ли это место, им было неизвестно.

Кроме нас, осталось четыре семьи и старый Йао. Три из них вместе со стариком Йао сели в грузовик и уехали. Мы подтащили вещи поближе и отправились побродить по лагерю, посмотреть, как устроились наши соседи.

Каждый домик состоял из двух, иногда из трех комнат. Полов нигде не, было. Но кто-то из тех, кого поселили раньше, слышал, что полы будут цементные, прямо на грунте. Мы помогли соседям распаковать вещи и втащить в дома мебель. Настал вечер. Зажглись уличные фонари — белые шары на бетонных столбах, — засветились окна домов. Лагерь выглядел обжитым и даже уютным. И меня охватил страх при мысли, что нас изгоняют из этого обжитого, освещенного мира в незнакомую даль, утонувшую во тьме.

Грузовик так долго не возвращался, что мы стали сомневаться, придет ли он вообще. Мы хотели выяснить это у белого чиновника, но его уже не было. Ушел и его помощник — африканец.

Около десяти часов вечера грузовик все-таки пришел. Пьяный шофер едва держался на ногах. Мы быстро погрузили вещи, и машина тронулась.

Вместе с нами ехала еще одна семья. В кузове было душно и темно.

На гребне холма у главных въездных ворот машина остановилась. Мы приподняли брезент. Позади внизу среди темной долины светилось море огней. Таким мне и запомнился лагерь в Мидоулендсе.

Мы предъявили дежурному бумажки, которые давали право на выезд из лагеря. Главой второй семьи оказался дубильщик кож из Софиатауна. Он ехал с женой и двумя дочерьми. Они поселились в Софиатауне недавно, и поэтому мы не были близко знакомы. Но они знали папу и маму и очень обрадовались, что оказались вместе с нами.

Мы ехали неизвестно куда по узкой дороге в кромешной тьме. Некоторое время спустя наш грузовик пересек хорошо освещенную магистраль, по которой мчался поток автомашин, а потом снова покатил по узкому темному шоссе.

Справа показалась железная дорога. Минут десять мы ехали вдоль нее. Потом внезапно остановились.

Выглянув из-под брезента, мы увидели, что стоим на небольшой площади. Чуть дальше виднелось маленькое серое здание. Перед ним стоял фонарь, а рядом длинный товарный состав. Двери вагонов были открыты, внутри сидели африканцы.

При виде этого поезда меня охватил страх. Родители недоуменно переглянулись. Было ясно одно: в этом поезде нам предстоит ехать в неведомую даль.

Вдруг Джимми сказал:

— Помните разговоры о так называемых племенных землях?..

Мама спросила дрожащим голосом:

— Ты думаешь, что поезд пойдет в…

— В Пондоленд. В Транскей. Да, я так думаю, — ответил Джимми.

Шофер открыл борт машины и процедил:

— Выходите.

Потом, указав на поезд, добавил:

— Третий вагон от хвоста.

— Я хочу знать, куда идет поезд, — гневно проговорил Джимми.

Он направился вдоль состава к локомотиву, но его остановили двое полицейских с автоматами. Джимми хотел проскочить между ними, однако они схватили его за руки.

Вырываясь, Джимми взмахнул рукой, и со стороны могло показаться, будто он собирается ударить полицейского. Но тот поспешил стукнуть Джимми прикладом автомата, и Джимми упал на рельсы.

Родители бросились к нему и оттащили от полицейских. В это время мы увидели в дверях одного из вагонов дядю Джереми. Он махал нам рукой, рядом с ним стояли другие родственники и друзья.

— Куда нас везут? — крикнул папа дяде Джереми.

— Мы не знаем, — ответил тот с тревогой. — Нам не говорят. Джон, ты не думаешь, что в Транскей? В поезде только люди из племен пондо и тембу. Нет ни зулусов, ни сохо, ни свази, никаких других. Только пондо и тембу из Транскея. Кто не работает на шахтах, должны вернуться на земли предков, так нам сказали.

Все совпадало. Похоже, так оно и есть. Но мы не хотели в это поверить. Не могли представить себе подобного.

— Я не поеду, — решительно заявил Джимми. — Пусть делают что хотят. Но в Транскей я не поеду. Они не могут заставить меня жить в джунглях.

Попытки поговорить с полицейскими ни к чему не привели. Они гнали нас назад к вагонам и даже не разрешили сходить на станцию.

Погрузив вещи, мы немного поели из тех запасов, что мама предусмотрительно захватила с собой, и расселись в темном вагоне на ящиках.

Всю ночь состав простоял на станции, После полуночи подъехали друг за другом еще четыре голубых грузовика с людьми и их скарбом. Под утро снаружи раздались голоса полицейских. Они шли вдоль состава и запирали двери. До нас доносился грохот задвигаемых дверей и лязг засовов.

Когда дверь нашего вагона заперли на засов, стало так темно, что мы не видели друг друга. Два забранных решеткой окошечка — одно впереди с правой стороны, второе сзади слева — казались грязными серыми пятнами.

Прошло еще полчаса. Затем, скрипя и вздрагивая, состав двинулся с места. О первых часах нашего пути в моей памяти осталась душная темнота товарного вагона, скрип буферов и ритмичный стук колес под ногами.

Мы так устали за день, что, несмотря на все пережитые волнения и грохот колес, один за другим погрузились в тревожный сон.

Я всякий раз просыпался, когда поезд останавливался. Но в какой-то момент уснул очень крепко и, по-видимому, проспал много часов. Проснувшись, я увидел, что в вагон пробиваются лучи солнца. Никто уже не спал. Мама улыбнулась и протянула мне абрикос.

— У меня есть древесный уголь, вон там стоит кувшин с водой, а в одном из ящиков имеется коробка молотого кофе, — сказала мама. — Что вы скажете, если я приготовлю каждому по чашке настоящего мокко?

И она приготовила. Правда, чтобы достать все необходимое, нам пришлось переложить столько ящиков и свертков, что мы было начали сомневаться в выполнимости этой затеи. Но мама настаивала. В конце концов она извлекла мангал и котелок, нашла коробку с кофе и баночку порошкового молока, разыскала сахар и кружки. Мама разожгла угли, вскипятила воду в котелке, который мы поочередно держали над огнем, и вскоре по всему вагону разнесся аромат кофе.

Это было прекрасно. Мы вспоминали нашу гостиную, родных, вспоминали, как ездили в отпуск, как у нас в гостях собирались друзья, мы говорили о нашем доме, когда-то полном счастья. Кофе не только подкрепил нас, мы воспрянули духом.

Такой была мама. Она всегда знала, что нам надо в данный момент. Она чувствовала наши слабости и не жалея сил помогала нам преодолевать их. Мама была мудрой. Она умела вовремя распознать наши болезни и лечить их.

Мама угостила кофе и семью дубильщика кож, ехавшую с нами в грузовике накануне вечером. В то солнечное угро мы сидели все вместе, пили кофе, и у меня возникло обманчивое ощущение, будто мы просто путешествуем, а не едем в ссылку.

Только Джимми не поддался этому настроению. Он сидел с мрачным лицом в углу вагона.

Я поставил ящики у переднего окна друг на друга, взобрался на них и смотрел в окно. Когда мы проехала города Ледисмит и Моой-Рифир, стало ясно, что мы движемся в направлении Питермарицбурга. А там, вероятно, повернем на Кокстад и дальше направимся в Пондоленд.

Эта перспектива уже не пугала нас так, как накануне вечером и ночью, когда мы лежали без сна в темном вагоне. Нас охватило радостное возбуждение. Заражая энтузиазмом один другого, мы с восторгом говорили о Пондоленде. Теперь в нашем представлении он уже не был бесплодной ничейной землей. Он превратился в зеленый, холмистый край, о котором рассказывала мама, возвращаясь после визитов к Абелю Тсомо, верховному вождю племени. Она приходилась ему родственницей, и поэтому ее всегда принимали там с большим почетом.

Мы знали, что Абель Тсомо вместе с многочисленным штатом слуг, женами и стадами жил в плодородной долине, но большинство других долин в Пондоленде были скудными и перенаселенными, как все резервации. Земли не хватало, почвы были истощены, луга быстро выгорали от солнца. Поэтому мужчины вынуждены были уходить на шахты и заводы.

Но тогда в поезде мы представляли Пондоленд огромным зеленым краем, простиравшимся вокруг поместья верховного вождя Абеля Тсомо. Этот край казался нам намного больше, чем был на самом деле, превратившись в нашем воображении в сказочную землю с водопадами и широкими реками, где Пондо, наш легендарный предок, совершал героические подвиги.

Когда мы приехали в Питермарицбург и затем, как и предполагалось, повернули на Крейгтон и Кокстад, у нас появилось ощущение, будто мы едем домой, на родину наших предков.

Кроме мамы, никто из нас никогда не видел Пондоленда. Среди семей, ехавших с нами, тоже не было таких, кто бы там побывал. Но мы сидели и говорили о Пондоленде с нежностью и гордостью, словно старики, которые любят рассказывать о местах, где родились, где прошло их детство и детство их отцов. В теплоте, с которой они говорят обо всем этом, звучит тоска по родине, боль о прожитом, которое больше не вернется, и желание спасти себя от одиночества.

То же самое было с нами. Мысли, что мы едем в Пондоленд — не в какой-то чужой, незнакомый край, а в зеленую долину Абеля Тсомо, край, где вершил свои подвиги великий Пондо, спасали нас от одиночества. Мы больше не были бездомными путниками. Нас ждал отчий кров, не безжизненный лагерь, а плодоносящая земля, которая всегда принадлежала людям с нашими именами, с такими же, как у нас, лицами и глазами. Мы ехали на родину, которую когда-то покинули, но сохранили к ней любовь и навсегда оставили в ней частичку своей души.

Конечно, эти мысли были иллюзией, такой же, как выдуманная человеком мечта о далеком рае, как несбыточные детские фантазии. Мы понимали это, трясясь в нестерпимо душном вагоне поезда, который томительно полз по горной дороге. И за нашей иллюзорной радостью в глубине души таился страх.

К полудню у нас не осталось воды. Всех мучила жажда и усталость. Наш поезд останавливался на каждом полустанке. Но нас выпускали из вагонов только там, где, нельзя было купить ничего съестного и негде было набрать, воды — чаще всего среди полей. Там полицейские открывали вагоны и предлагали нам выйти и справить нужду. Места всегда выбирались такие, где не было ни деревьев, ни кустов, явно для того, чтобы полицейским легче было нас караулить. Все это унижало и оскорбляло.

К вечеру недалеко от Кокстада поезд простоял полтора, часа, а через несколько километров еще час.

В Кокстаде нас поставили на запасную ветку за станцией и приказали разгружаться. Затем снова пришлось ждать.

Мы расположились у ограды, за которой начиналась узкая асфальтовая дорога. Наша мебель и ящики громоздились на кучах шлака, тянувшихся вдоль рельсов. Мы тревожно переглядывались, словно несчастные заплутавшиеся путники, застигнутые сумерками.

Через каждые десять шагов вдоль ограды мигали фонари. На железнодорожном полотне стояли по два полицейских с автоматами. Это была новая охрана. Те, которые нас сопровождали, уехали с поездом.

Было уже одиннадцать часов вечера, и мы стали опасаться, что нам придется провести всю ночь на железнодорожной насыпи. К счастью, вскоре после полуночи прибыли грузовики. Они подъехали с другой стороны ограждения и выстроились в ряд. Кто-то снял часть ограды, и мы начали грузиться.

Машин не хватало, чтобы увезти всех сразу. Первыми отправляли тех, кто ехал в последних вагонах. Таким образом мы оказались впереди. Мы попробовали немного задержаться, чтобы попасть в одну машину с дядей Джереми, но нам не разрешили. Не позволили даже поговорить с ним. С тех пор я больше никогда не видел дядю Джереми и его семью.

В энный раз перетаскивая в грузовик вещи, я думал о бесплодных, белесых холмах, которые видел, подъезжая к Кокстаду. Я знал, что Пондоленд отнюдь не зеленый рай, каким мы его себе рисовали утром, когда пили кофе в вагоне, греясь на солнце. Тот рай исчез. Вместе с поездом, в котором мы поверили в мимолетное счастье. Теперь я вспоминал, что говорил Джимми, когда мы сидели в темноте на железнодорожной насыпи и ждали грузовики. Он внезапно посмотрел на нас и спросил:

— Сколько городов в Пондоленде?

— Не больше двух, — ответила мама.

— Да и то, наверное, совсем захудалые?

— Да.

— А остальное джунгли?

— Да.

— А в этих городишках живут белые?

— Да, конечно.

— В основном одни белые?

— Да. Но к чему ты клонишь, Джимми?

— К тому, что эти белые не собираются покидать свои городишки. А раз так, то мы туда никак не попадем.

Мама посмотрела на папу.

— Я полагаю, — продолжал Джимми, — что, если нам не разрешат поселиться в городе, придется ехать в джунгли. А там нет электричества.

Я испуганно взглянул на ящики, в которых был упакован мотор и гончарные станки. Папа молча смотрел в землю. Предположение Джимми не ошеломило его. Маму тоже. Без сомнения, эта мысль уже приходила им в голову.

— В Пондоленде есть деревни, — сказала мама неуверенным голосом. — Большие деревни. Я видела. В них должно быть электричество, особенно в тех, что расположены недалеко от городков. Может быть, не сразу, но в конце концов нам удастся там поселиться.

Всю дорогу, пока мы ехали в темноте через холмы, меня преследовал страх, что нам придется жить без электричества и мы не сможем открыть мастерскую.

Грузовики катили по песчаной дороге. Облако пыли позади нас было таким густым, что скрывало шедшую следом машину. На небе мерцали звезды. В их свете справа и слева белели холмы со скудной растительностью. В одном месте я увидел стадо коз, а немного дальше у лесочка костер, вокруг которого сидела семья африканцев, одетых в лохмотья. Еще через несколько минут заметил у обочины дороги голого мальчонку.

С болью в сердце все отчетливее и яснее я начинал представлять себе, что с нами собирались сделать. Углубляясь все дальше и дальше в покрытые пылью холмы, я стал понимать, почему они везли нас в такую даль. Они хотели совершить нечто такое, чего никто не должен был видеть.

По их мнению, африканцы стали слишком быстро развиваться, и они решили приостановить это развитие. Мы снова должны превратиться в варваров, туземцев, кафров[35], с которыми дозволено обращаться как угодно и которых можно осчастливить глотком вина и зеркальцем. Все наши природные и благоприобретенные качества: ум, красота, дружелюбие, любовь к ближнему, которая так соответствовала нашему характеру, — все это обогащалось и крепло. В нас родилась надежда на счастье, появилась жажда к дальнейшему совершенствованию лучших свойств своей натуры. Но все это сочли нежелательным и решили убить. Только по этой причине, и не по какой-либо другой, мы ехали в джунгли, где подобная расправа останется невидимой и безнаказанной.

Теперь я уже точно не помню, когда я все это понял. Может быть, увидев в пересохшем русле реки на белых камнях грязных оборванных африканцев, или позднее, когда на пологом склоне холма появились хижины. Нет, увидев хижины, я уже знал это. Скорее раньше, когда нам встретились жалкие африканцы.

Круглые хижины стояли на глиняных фундаментах и походили издали на большие, посеревшие от дождей и пыли копны сена, беспорядочно разбросанные по склонам холмов. Глиняные стены хижин увенчивались конусообразными крышами из сухой травы. Рядом виднелись загоны для скота, огороженные колючими ветками ивы для защиты от леопардов.

Вид хижин наполнил мою душу щемящей болью. Сомнений не оставалось: это было то самое место, куда нас везли. Никаких домов ни с электричеством, ни без него тут не было и в помине. Нам предстояло ютиться в хижине, а кто не поместится, спать в песке на улице. Окаменев, смотрел я на хижины и склоны холмов, освещавшиеся слабым светом звезд. Из головы не выходила мысль, что белые хотят заставить нас жить отдельно не по каким-то экономическим соображениям, не потому, что мы разных рас и культур, и не для того, чтобы уменьшить в стране беспорядки, а лишь потому, что мы становились не такими людьми, какие им нужны.

Песчаная дорога, по которой мы ехали по холмам, оставляя за собой облако пыли, была нашей дорогой вспять, дорогой в дремучее прошлое. Нас высылали не для того, чтобы утихомирить, а чтобы вернуть в прошлое. Для этого мы должны сначала исчезнуть, стать забытой нацией, а потом превратиться в дикарей, да так, чтобы мир а не заметил этого.

Позади меня, поддерживая друг друга, сидели в кузове грузовика родители. Они невозмутимо взирали на безжизненные холмы. Когда же наконец мы остановились около множества новых хижин с белыми глиняными стенами и крышами из свежей сухой травы, лица их не дрогнули. На них не было ни испуга, ни удивления. Несомненно, родители все поняли задолго до меня.

Только Джимми не мог себе этого представить. Он был ошеломлен и растерянно переводил взгляд с пустых хижин на родителей.

— Посмотрите! — крикнул он. — Хижины! Они не смогут заставить нас жить в них.

Папа и мама промолчали. Джимми с ужасом посмотрел на меня. Он показал на хижины и воскликнул:

— Мы никогда не жили в хижинах! Мы родились в доме!

Он потряс головой и с горечью и гневом сказал:

— Они не смогут этого сделать!

Хижины в диаметре были метров пять, а по высоте около четырех. Дверь состояла из четырех досок, скрепленных поперечными планками, вместо окон — квадратные отверстия без стекол.

Меня неприятно поразило, что двери были окрашены в такой же ядовитый зеленый цвет, как и двери домиков в лагере.

Справа у леса мы увидели с десяток старых хижин, возле которых на земле спали люди. Одна из хижин была больше других, и при ней имелся просторный загон для скота, в котором толпилось около сорока коров.

— Это дом старосты, — пояснила мама и не смогла скрыть дрожи в голосе. Я знал почему.

Всякий раз, возвращаясь из Пондоленда, мама рассказывала о старостах. В отличие от вождей племени, которые получали образование в миссионерских школах и посылали своих сыновей и племянников учиться в университеты, деревенские старосты, или, как их называли, «пузыри», олицетворяли собой наиболее реакционную часть африканского населения. Чтобы укрепить свою власть, они запугивали соплеменников, используя распространенные в сельских местностях пережитки прошлого, невежество, силу межродовых отношений. Они редко бывали сторонниками нового, страшась утратить свое влияние в деревне, они противились открытию школ, преследовали молодежь, уезжавшую в города учиться.

Когда верховный вождь Абель Тсомо вводил какие-нибудь новшества, старосты, которые должны быть его опорой, чинили ему больше препятствий, чем остальные подданные.

Вот об этом, видимо, и думала мама, когда с опаской смотрела на большую хижину старосты. Мы больше не были городскими жителями, подчинявшимися муниципалитету. Мы стали членами племени, во главе которого стоит вождь. Но он живет где-то далеко, а здесь, в деревне, хозяйничает староста, и мы теперь будем целиком и полностью в его власти.

— Абель Тсомо еще жив, мама, — сказал я значительно. — Кто бы ни жил в той большой хижине, он подданный Абеля Тсомо, а верховный вождь твой родственник и добрый друг нашей семьи.

Я увидел около большой хижины какое-то движение. Толстяк в одеянии из страусовых перьев и леопардовых хвостов, переваливаясь с боку на бок, вышел из хижины в сопровождении двух мужчин в брюках и рубашках цвета хаки. Один из них нес стол, другой кресло, обтянутое красным бархатом. Они направились к редкому лесочку, поставили кресло и стол под дерево, и староста с важным видом уселся в кресло.

Белый полицейский, сопровождавший нашу машину, приказал нам выгрузить вещи. Потом он подошел к старосте и протянул какие-то бумаги. Староста просмотрел их, поставил печать, которую он извлек откуда-то из-под перьев, и вернул бумаги. Мы заключили, что староста «принял» нас и вскоре окажет нам радушный прием.

Полицейский сунул бумаги в карман, вернулся к машине и стал ждать, когда мы освободим кузов от вещей.

Двое мужчин в военной форме подошли к нам. Это были здоровенные чернокожие парни с револьвером и резиновой дубинкой на поясе. Они остановились и, скрестив руки на груди, наблюдали, как мы таскаем вещи.

Я заметил, что мама украдкой бросала на них удивленные взгляды. Парни явно не вписывались в ее представление о деревенских жителях Пондоленда. Похоже, это были телохранители старосты. К тому времени все старосты имели телохранителей, которые выполняли также функции полицейских. Однако странной была их форма цвета хаки. Позднее мама сказала, что еще больше, чем форма, ее поразил их высокомерный вид и резкий тон.

Нам впервые пришлось столкнуться с тем, о чем мы знали только понаслышке. В Йоханнесбурге были черные полицейские, в Софиатауне — предатели-африканцы, а в лагере в Мидоулендсе с белым комиссаром сидел черный чиновник. Мы понимали, что белые не смогли бы держать нас в угнетении без пособничества некоторых африканцев. Мы знали о существовании черного коллаборационизма. Но только теперь он предстал перед нами во всей своей неприглядности.

Староста сидел в красном бархатном кресле за столом, втянув жирную шею в плечи. Он молча перелистывал лежавшую перед ним стопку бумаг, заставив нас довольно долго стоять перед ним и при этом ни разу не взглянув в нашу сторону.

Затем, не отрываясь от бумаг, староста пробормотал себе под нос, что у него есть хижины получше и похуже. Он произнес это так невнятно, что мы едва расслышали.

Я видел, как мама локтем толкнула папу в бок. Позади старосты, не спуская с нас глаз, стояли два охранника.

Папа достал из кармана денежную купюру и незаметно положил на стол рядом со стопкой бумаг. Через несколько секунд купюра оказалась под бумагами, староста изрек: «Восемнадцать», — и махнул рукой, чтобы мы уходили. Он занялся другими переселенцами, а один из охранников сделал нам знак следовать за ним и зашагал размашистым шагом по гальке, камням и чертополоху к вершине холма. Там он остановился перед хижиной, показал на нее и бросил:

— Тут. Загон для скота можете делать вон до тех красных столбиков.

Повернулся и ушел. На грубо сколоченной зеленой двери — щели в ней были так велики, что в них свободно пролезала рука, — стояла цифра 18. Дверная коробка и квадратный проем для окна были сделаны из ивовых прутьев, кое-как скрепленных глиной.

Я застыл перед хижиной с учащенно бившимся сердцем. Папа шагнул вперед, открыл дверь и вошел внутрь. Мы последовали за ним.

В хижине было темно, хоть глаз коли. В дрожащем свете спички, которую зажег папа, я увидел круглое помещение, грубые глиняные стены, темную конусообразную крышу из сухой травы и пол из гальки и песка с пучками сорняков, как на улице.

Спичка догорела. Вторую папа зажигать не стал. Мы стояли в темноте и молчали. Я пытался не думать, иначе в голову приходила мысль, что это тупик нашего пути. Нам больше нечего было бояться. Вот оно то самое место, которое они нам определили. Отныне и навсегда мы будем жить вдали от мира. В этих далеких, диких джунглях нам суждено стать нищими и покорными.

Сердце болезненно сжалось. Неужели еще вчера утром у нас был свой дом в Софиатауне, в комнатах стояла мебель, книги и вазы? Через дверь террасы была видна зеленая лужайка с клумбами, где мы часто собирались, как в тот день, когда познакомились с Пьером, а в доме хлопотала мама — душа всей семьи. Казалось, это было давным-давно.

— Пойдемте, — сказал папа, — перенесем вещи внутрь. Утром будет видно, что делать.

Мы внесли в хижину ящики и поставили их у стены напротив входа. Места для кроватей и шкафов не хватило. Поэтому мы не стали их собирать, а в разобранном виде взгромоздили на ящики, рядом со столами, креслами, стульями и коврами. Гора вещей заняла больше половины хижины.

Мы стояли и растерянно смотрели на эту картину. Вдруг мама с жаром сказала:

— Мы начнем все сначала. Джон, когда ты ушел из шахты, у нас ничего не было, кроме двух ручных станков. С этого мы начинали. Так будет и на этот раз!

— Да, — ответил папа, ласковый, добрый папа, наша опора и поддержка в трудную минуту. — Конечно, конечно.

— Но уж меня увольте, — возразил Джимми. — Я не буду делать то, что они хотят.

— Успокойся, Джимми, — проговорила мама мягко. — Разве дело в том, где человек живет. Они не смогут нас сломить. Ни Стрейдом[36], ни Фервурд, ни Сворт[37]. Мы начнем сначала. Мы им покажем, на что мы способны.

— Без электричества? — перебил Джимми. — Без водопровода?

— Это мы тоже преодолеем.

— Без меня! — воскликнул Джимми.

Он устремился на улицу, но мама его удержала.

— Помоги нам, Джимми. Помоги, — умоляла она. — Ты нам нужен. Ты не можешь оставить нас в беде. Только не сейчас!

— Если кто-нибудь здесь посмеет поднять на одного из нас руку, он будет мертв, — ответил Джимми.

— Возьми себя в руки, мой мальчик. Еще не все потеряно.

— Я убью обидчика! — повторил Джимми. — Попомните мои слова.

Он больше не пытался убежать, но, когда мама расстелила одеяла на песке перед хижиной, отказался лечь со всеми. Отошел в сторону и улегся среди чертополоха.