Родители пытались сделать все, чтобы освободить Баки и его брата Мозеса. Но нам не удалось даже узнать, в какой тюрьме они находятся.

Многие из тех белых, которые раньше нам помогали, отшатнулись от нас. Даже Стенхоупы, охотно игравшие с папой в бридж, перестали его принимать.

Ян ван Баарле был в Кении, а попытки Билла Хормана посодействовать нам оказались безуспешны.

— Все переменилось, — говорил он. — Стоит неосторожно шевельнуть пальцем — и попадешь в тюрьму.

До нас дошли слухи о новом законе, пресловутом законе о девяноста днях, дававшем полиции право задерживать любого, кто в настоящий момент осуждает апартеид словом или делом, кто подозревался в совершении подобного преступления в прошлом и мог совершить его в будущем, а также всякого, кто знал людей, выступавших против апартеида. Все эти лица могли быть немедленно задержаны без ордера на арест и содержаться в тюрьме в течение трех месяцев без суда и следствия. Согласно этому закону сотни прогрессивно настроенных белых были упрятаны за решетку.

— Стоит выйти на улицу, как за тобой увязывается шпик Особого отдела, — сказал Билл Хорман. — И никто не смеет говорить об этом громко.

Через неделю после похорон Майкла район Александры, населенный черными, был насильно эвакуирован. Под дулом автоматов полиция заставила жителей собрать домашний скарб и убраться до наступления вечера.

— Как только зайдет солнце, мы подожжем дома, — предупредили полицейские.

И они выполнили свою угрозу. Многие жители не поверили им и не вынесли на улицу вещи. Потом им пришлось выскакивать из горящих домов, а большая часть их вещей погибла в огне. Пострадали и дома, прилегавшие к этому кварталу, так как полиция не приняла достаточных мер безопасности.

Сожженный квартал был районом убогих лачуг. Поэтому у многих сложилось мнение, что выселение жителей проводилось исключительно в санитарных целях. Конечно, это не облегчало положение пострадавших, которым мы глубоко сочувствовали. Но в то же время подобные действия властей не давали основания считать, что белые приступили к повсеместному выселению африканцев из пригородов Йоханнесбурга.

В то же утро по Софиатауну разнеслась поразительная весть, что Альберт Лутули будет выступать перед народом на той площади, где доктор Иллово объявил о начале кампании неповиновения.

Представители АНК сновали по улицам и переулкам, созывая народ на площадь. Известие о выступлении Лутули обеспокоило нас, так как ему было запрещено выходить из дому и выступать на митингах. Следовательно, он нарушал запрет. Что же предпримет полиция, думали мы.

Вскоре мы это узнали. Примерно за час до митинга Альберт Лутули был арестован, и митинг не состоялся.

Эти сообщения вызвали такое волнение в Софиатауне, что казалось, вернулись те дни, когда мы жили как одна семья, деля друг с другом и радость, и горе. Все были на ногах.

А как мы обрадовались, когда руководство АНК призвало народ идти к месту, где Альберт Лутули содержался в ожидании высылки. Этот призыв всколыхнул весь Софиатаун, и, когда мы с Джимми пришли к указанному месту, там уже собрались тысячи людей.

Мы не могли пробраться сквозь огромную толпу, которая скандировала: «Лу-ту-ли! Лу-ту-ли!» Потом все запели: «Господи, благослови Африку!» — и вскинули вверх сжатый кулак с поднятым большим пальцем.

Члены руководства АНК выстроили людей в колонну, и не меньше получаса демонстранты шли мимо дома, где находился арестованный Альберт Лутули.

Вдруг раздались оглушительные аплодисменты. Это Альберту Лутули удалось на секунду показаться в дверях. Я не дошел тогда еще до той улицы, а когда наконец добрался туда, двери были уже плотно закрыты и перед ними стояли четыре белых полицейских с автоматами в руках.

Те, кто видел Альберта Лутули, были горды и счастливы, но говорили, что он выглядел усталым и озабоченным. Вильям Коси, старик, живущий неподалеку от нас, рассказывал:

— Альберт Лутули крикнул, что сделает все для спасения Софиатауна, и просил не терять надежды. Он старался держаться спокойно и уверенно, но это ему было нелегко.

Другие очевидцы, с которыми мы беседовали, рассказывали то же самое.

— Понимаешь, в чем дело? — спросил Джимми, когда мы возвращались домой. — Он прекрасно знает, что мы обречены, знает это так же хорошо, как и мы.

Папа бежал нам навстречу. «Что он сказал? Что посоветовал делать, чтобы спасти наш дом?» — с надеждой спрашивал его взгляд, больно отзываясь в наших сердцах.

В полдень появились листовки АНК с призывом не готовиться к отъезду, не паковать вещи, не подчиняться никаким требованиям покинуть дома.

Это был прекрасный призыв. Читать его было наслаждением, но в нем ни слова не говорилось, кто и как нас защитит, если мы последуем этому совету.

Несколько дней спустя разнесся слух, что власти арестовали и посадили в тюрьму еще более двадцати человек из руководства АНК. А через неделю мы узнали, что в Африканских западных пригородах полиция насильно выселила чернокожих жителей двух кварталов и сровняла их дома с землей.

Мы жили в те дни словно в тюрьме, постоянно терзаясь страхом.

Однажды в полдень к нам прибежал необычайно взволнованный дядя Джереми.

— Они забрали Розу и Питера, — кричал он. — Они увезли их в бюро регистрации вместе с Андре и Пенни.

Мама вскочила:

— С Андре и Пенни? — воскликнула она с тревогой.

— Да.

— Неужели детей тоже повезли в бюро регистрации?

— Да. Полицейские задержали их, когда они играли на улице. Привели в дом, там была Роза. Немного позднее явился полицейский, который ездил за Питером на работу. Потом их всех увезли. Я поспешил за ними на велосипеде, чтобы узнать точно куда. Я догадывался, но мне хотелось убедиться. Потом я прибежал сюда.

— Нет, только не это… — произнесла мама тихо, изменившись в лице.

Мы знали, чего она боялась. Муж Розы, Питер Банга, был не чистокровным пондо. Его отец происходил из племени пондо, а мать из тех, кого в ЮАР называют «капскими цветными». Когда-то в этой колонии чернокожие женщины произвели на свет детей от голландских фермеров, а позднее от рабов, привезенных из Азии для работы на плантациях и фермах буров. От этих смешанных браков и произошли «цветные».

Новый закон о безнравственности запрещал браки не только между европейцами и африканцами, но также между европейцами и индийцами, африканцами и индийцами или одной из этих групп с цветными. Смешанные браки считались преступлением. За это сажали в тюрьму. Чудовищный закон, подобного которому нет ни в одной стране мира, был издан много лет спустя после того, как Роза и Питер поженились. Поэтому, казалось, им опасаться нечего.

Но затем пошли слухи, что и все существующие смешанные браки объявлены незаконными и подлежат расторжению. Мы не поверили этому. Мы не могли себе представить, что подобная дикость возможна. Мы пытались разубедить в этом Розу и Питера до тех пор, пока не получили подтверждение, что действительно их брак считался незаконным.

Роза и Питер были людьми сдержанными и рассудительными. Они делали все возможное, чтобы папа и мама, которым и без того хватало неприятностей, не волновались за них. И все же родители не могли не тревожиться.

До сих пор все шло хорошо, потому что Роза и Питер не были зарегистрированы как смешанная пара. Они не вызывали подозрений, так как по внешности мало чем отличались друг от друга. Роза была типичной женщиной племени пондо, разве что чуть повыше и постройнее, а Питер никак не походил на цветного. У него была блестящая черная кожа, яркие толстые губы и крепко сбитая фигура пондо из сельской местности.

Поэтому никто не опасался, что Питеру и Розе, как, впрочем, и нам всем, придется явиться в бюро регистрации, чтобы зарегистрировать свою расовую принадлежность. На вопрос, есть ли у них документы, подтверждающие принадлежность к племени пондо, они при регистрации в прошлом ответили «нет». Питер сжег все, что могло напомнить о его происхождении, в том числе и метрику, где было написано имя его матери Анны Ваес. Буры, имевшие детей от черных женщин, иногда, правда очень редко, давали детям свои имена. Всякое упоминание голландского имени матери было теперь для Питера опасно.

Он мог спокойно сказать, что у него нет документов, потому, что многие черные их действительно не имели. Чиновники посмотрели на Розу и Питера и, не колеблясь, решили, что оба они явно выглядят как пондо, и записали им в паспортах в графе «национальность» — «пондо».

Но вот их дети — Андре и Пенни — были типичными цветными. Когда они родились, это не бросалось в глаза, но с возрастом становилось все очевиднее. Оба светлокожие (а Пенни даже почти белый), с тонкими губами и прямыми носами. Они были необыкновенно красивы. «Мои аристократики», — называла их Роза с гордостью. Но порой с тревогой и грустью говорила: «Хоть бы они были не такими красивыми…»

Роза и Питер старались не показываться вместе с детьми. Никогда не гуляли вчетвером, разве только далеко от Йоханнесбурга, среди холмов Ваале, куда мы все вместе ездили на пикники или в отпуск. По воскресеньям дети часто бывали у нас, где их внешность не так бросалась в глаза. Ведь у папы и Сандры тоже был светлый цвет кожи, узкий нос и продолговатый, как у европейцев, разрез глаз.

Эти предосторожности помогали. До сих пор все обходилось, и никто не задавал вопросов об Андре и Пенни. Но Роза да и мы все знали, что рано или поздно кто-нибудь обратит на детей внимание. Возможно, это будет один из предателей, которые теперь окружали нас со всех сторон. Он внимательно присмотрится к двум ребятишкам со светлым цветом кожи и донесет в полицию.

Роза и Питер уже подумывали, не отправить ли детей к родственникам Питера в Кейптаун, куда он ездил довольно редко, поскольку путь туда неблизкий. По рождествам родственники обязательно присылали Питеру и Розе поздравительные открытки. Они, несомненно, позаботились бы о детях. Но Роза и Питер боялись это сделать, так как по закону о расселении по группам никто не имел права покидать «район своей группы» без разрешения. Кроме того, усложнилась процедура выдачи паспортов и всякие поездки стали особенно опасны.

Африканцы, которым был определен «район проживания», покинув его, рисковали попасть в тюрьму. А те, кто подлежал переселению и уезжал из дому более чем на один день, каждый раз страшились, что их не пустят обратно.

Дядя Джереми на своем фургончике довез нас до улицы, где находилось бюро регистрации. Подъехать к зданию мы не смогли, так как вся улица была запружена народом. Мы с большим трудом пробрались сквозь толпу. У входа дежурили два полицейских, один из них с автоматом. Толпа возмущенно шумела и поносила полицейских на чем свет стоит.

В здание нас не пустили. Через открытую дверь было видно, что приемная забита людьми. Вдруг на пороге появилась Роза вся в слезах.

— Нас разлучают! — крикнула она. — Папа! Мама! Нас разлучают!

Полицейские втолкнули Розу в здание. Папа попросил разрешения поговорить с дочерью. Мама требовала, чтобы нас впустили, и наконец мы добились своего.

— Нас разлучают! — рыдала Роза, когда мы вошли в приемную.

Питер был совершенно подавлен. Мы никогда не видели его таким. Он занимал в газовой фирме солидный пост, был там единственным сотрудником, знавшим, помимо голландского, английского и пондо, еще два африканских языка. Питер возглавлял отдел по приему жалоб и выполнял эту трудную работу с большим тактом. Кроме того, он подрабатывал по вечерам, ведя бухгалтерию у многих африканских торговцев Софиатауна.

Сейчас этот человек был в полной растерянности.

— Что нам делать? О, что же нам все-таки делать? — твердил он в отчаянии, держа ребятишек за руки. Андре тогда исполнилось шесть лет, а Пенни четыре. На Пенни было серое платьице с белым воротничком, а на Андре темно-синяя тенниска.

До чего же они были прелестны, большеглазые, с прекрасными тонкими чертами лица! И впрямь маленькие «аристократики», как называла их Роза. Но как они отличались, о да, как разительно отличались от Розы, Питера и всех нас…

— Что случилось? — спросила мама. — Скажи же, что случилось?

— Мы погибли, — плакала Роза.

— Да нет же!

Она отвела Розу в сторону, чтобы дети не слышали.

— Не говори так. Ведь вы зарегистрированы как пондо.

— Словно это теперь поможет, — всхлипнула Роза. — Нас предали! Кто-то нас выдал. Это совершенно ясно. Донесли, что дети на нас не похожи. Полицейские задержали Андре и Пенни на улице. А потом пришли за нами. Как могли они узнать, что Андре и Пенни наши дети? Кто-то показал полицейским, где они живут.

Пока отец разговаривал с Питером, я увел Андре и Пенни в глубь приемной.

— Почему мама плачет? — спросил Андре, смотря с удивлением на Розу. — Ведь мы уедем не надолго, а потом вернемся. А может быть, еще и не уедем. Или поедем все вместе. Папа сказал, что он еще не знает.

Я понял, что Роза и Питер уже поговорили с ними.

— Я не хочу уезжать, раз мама плачет, — заявил Андре, и у него задрожали губы. Увидев слезы в глазах Андре, Пенни неожиданно громко расплакалась.

Я сел на стул, посадил ее на колени и успокоил сказкой. Пенни очень любила сказки, и, когда я навещал их, мне приходилось всякий раз рассказывать самые длинные сказки, потому что девочка никак не хотела расставаться со своими любимыми героями. Когда в конце сказки я говорил, что главные герои поженились и у них было много детей, Пенни всегда спрашивала, как их звали и в какие игры они играли.

Приемная была полна таких же семейных пар, как Роза и Питер: сами они выглядели типичными африканцами, а дети были явными метисами. В толпе оказался и индиец с молодой черной женой.

Вероятно, предателям дали специальное задание выискивать детей от смешанных браков, потому что большинство родителей трудно было заподозрить в смешанном происхождении.

Успокаивая Пенни, я не сводил глаз с папы и мамы. Они были очень встревожены, и разговор с Розой и Питером явно не клеился. Беседа перемежалась томительными паузами, когда никто не знал, что сказать.

В глубине души каждый предчувствовал, чем это кончится. Вопрос был лишь в том когда. Сколько у нас еще времени?

И все же люди не могли не цепляться даже за малейшую надежду. Хотя все говорило, что надеяться бессмысленно, в этой пугающей неизвестности они рассчитывали на непредвиденный оборот дела.

В последние недели появился слух, что смешанным семьям иногда предоставлялась возможность уехать из страны. Супруги получали выбор: или развестись, или эмигрировать. Однако было неизвестно, имели ли эти слухи под собой почву. Мы не знали никого, кто бы уехал из страны.

Роза и Питер, очевидно, уже обсуждали в семье этот вариант. Иначе откуда бы Андре пришла в голову мысль, что они, может быть, поедут все вместе.

Неужели после Сандры в чужую страну уедет еще и Роза? Конечно, она будет оттуда писать, но никогда не сможет вернуться на родину.

Итак, Роза и Питер стояли в приемной бюро регистрации и ждали своей очереди. Время от времени в дверях появлялся чиновник и кого-нибудь вызывал.

Я подошел к ним с детьми. Роза взяла на руки Пенни, а Питер обнял Андре.

— Она уже умеет рисовать, — сказала Роза дрогнувшим голосом, прижавшись щекой к щечке девочки. — Ей всего четыре, а она может нарисовать все что угодно.

— Мы уедем отсюда, папа? — спросил Андре.

— Я точно еще не знаю, малыш, — ответил Питер ласково, — скоро узнаем.

— Мы поедем все вместе? Если Пенни и я останемся дома, мама не будет плакать?

— Ну конечно, — ответил Питер. Его лицо побледнело от горя.

Роза, тихо заплакав, прижала мальчика к себе.

— Не беспокойся, милый. Лучше всего, если никто никуда не поедет. А если и расстанемся, то не надолго. Потом мы снова соберемся все вместе, и я напеку вам вафель, так много, что тебе придется забраться на стул, чтобы достать самую верхнюю вафлю.

— Ой, как здорово! — воскликнула Пенни, и глаза ее загорелись.

Вышла очередная пара вызванных. Мы спросили, как проходил допрос.

— Чиновники уточняли происхождение, — ответили они. — Мы должны были подтвердить, что происходили из одного племени, указать, где родились и кто наши родители.

— И больше ничего? — спросила мама.

— Ничего.

Она посмотрела на отца и сказала озабоченно:

— Это подозрительно.

Дверь открылась, и служащий бюро прокричал:

— Тугела Роза.

— Иди, — сказала мама.

— Одна? — спросила Роза у служащего.

Он кивнул. Роза вошла, и служащий закрыл за ней дверь.

— По-моему, почти всех вызывают поодиночке, — сказал Питер. — Или мужа, или жену. Иногда одного из супругов с детьми. Может быть, для того, чтобы проверить, сходятся ли показания мужа и жены?

— Возможно, — согласилась мама. — Но ты должен придерживаться той версии, о которой договорился с Розой.

Зарегистрировавшись первый раз как пондо, Роза и Питер условились впредь придерживаться своего первого показания: говорить, что и отец, и мать Питера были из племени пондо, они давно умерли, а воспитывал его Эдмунд Банга, брат отца, который жил в Либоде. Они с ним списались, и он был готов подтвердить эту версию.

Выбор пал на Эдмунда потому, что он был единственным братом отца, жившим в Пондоленде. Другие родственники отца жили в Порт-Элизабете, намного ближе к Кейптауну. Проживающих в этом районе скорее можно заподозрить в принадлежности к капским цветным, чем жителей Либода, расположенного в центре Пондоленда.

Питер и Роза продумали свои показания до мелочей, чтобы они звучали как можно достовернее. Например, они должны были рассказать, что Питер учился в школе в Либоде у старого учителя Джозефа Голвени, который без конца простуживался и чихал на уроках так часто, что не выпускал из рук носового платка. Эдмунд был другом старого учителя и обо всем предупредил его. Рассказал, как выглядел Питер в школьные годы, какие у него были привычки.

Мама шепнула Питеру:

— Если тебя сейчас вызовут и спросят про детей, скажи, что, может быть, кто-то из твоих дальних предков был мулатом, но ты об этом ничего не знаешь. Твой отец и мать, вне всякого сомнения, происходили из племени пондо. Это ты знаешь точно. А о дедах и прадедах тебе неизвестно.

— Хорошо, я так и сделаю, — ответил Питер.

— Было бы лучше, если бы они стали расспрашивать Розу о разных мелочах, — заметила мама.

— Да, это было бы лучше, — согласился Питер.

Его голос звучал глухо и безжизненно. Он не верил в то, что так будет. Если бы чиновник бюро начал допрашивать их с пристрастием, задавая массу вопросов, это означало бы, что у властей есть сомнение, которое только на руку подозреваемому, что они не имеют доказательств его цветного происхождения. Но какие могут возникнуть сомнения, глядя на их детей? Позднее мама говорила мне, что Роза и Питер понимали, что рано или поздно им придется предстать перед чиновником бюро регистрации. Они готовились к допросам, но им ни разу не пришло в голову, что их могут вызвать вместе с детьми.

— Они несомненно решили допрашивать нас порознь, иначе не вызвали бы на допрос Розу первой, и одну, так ведь? — спросил Питер.

— Это, возможно, хороший признак, — тихо произнес папа.

Дверь открылась, и Роза снова очутилась в приемной.

— Ну как там? Что они спрашивали? — бросилась к ней мама.

— Мало, почти ничего, — сказала Роза. — Они посмотрели мои документы и спросили, действительно ли я Роза Тугела. Потом спросили, кто мой отец и мать, живы ли они и где проживают. Вот и все.

Питер ожидал, что наступила его очередь идти к чиновнику, но служащий бюро прокричал другое имя.

Вызвали жену индийца. Когда дверь за ней закрылась, Питер проговорил:

— Обо мне они ничего не спрашивали?

— Ни слова. Это плохо, пожалуй? — сказала Роза обеспокоенно.

— Перестань, — нервно одернула ее мама. — Мы ничего не знаем и пока не будем делать выводов.

Мы пали духом. Слабая, едва теплившаяся надежда снова угасла. Допроса, как такового, не было. Никто не задавал мелких, детализирующих вопросов. Противоречий в показаниях не искали. У них не было сомнений.

Служащий выходил еще дважды, затем в третий раз вызвал:

— Банга Питер, Банга Андре, Банга Пенелопе.

— Ни в коем случае не признавайся, что твоя мать была капской цветной, — шепнула Питеру мама еще раз.

Питер кивнул и вместе с детьми направился за чиновником. Роза со страхом смотрела им вслед. Мама взяла ее за руку.

— Теперь скоро все выяснится, — произнесла она.

Полицейский, впустивший меня с родителями в приемную, попросил нас выйти. Мы вышли и стали ждать на тротуаре, откуда через открытую дверь была видна Роза.

Тем временем возле здания бюро скопилось столько народу, что движение транспорта приостановилось. Толпа в основном состояла из африканцев, но были в ней и индийцы, и несколько белых.

У второго полицейского в руках тоже появился автомат. Мне хорошо запомнились их неподвижные фигуры, каменные лица и холодные глаза, блеск кожаных ремней и сапог. Они олицетворяли угрюмое, неотвратимое насилие, в которое мы по простоте душевной не верили. Это насилие исходило откуда-то издалека, из больших белостенных домов, входить в которые нам запрещалось. Два представителя этого мира насилия стояли перед нами словно чужеземцы, не знавшие нас. Такими же чужеземцами мне всегда казались проезжавшие в шикарных автомобилях коротконогие чванливые буры, многие из которых походили на Крюгера и Фервурда; элегантные, невозмутимые англичане с прилизанными волосами и массивными подбородками. Мы всю жизнь прожили рядом с ними, но они все больше становились нам чужими. Они хотят, чтобы так было вечно, думал я с болью в сердце. Они всегда стремились к этому отчуждению, но мы не догадывались. Мы верили, что сможем жить мирно одной большой семьей, полагали, что когда-нибудь станем членами этой семьи. Все было иллюзией. Счастливая страна, в которой мы мечтали жить с ними вместе, оказалась утопией. Теперь они ясно показали, что мы чужие друг другу и нн одна дверь не ведет из их мира в наш.

С улицы нам было видно, как чиновник выглянул из своей комнаты в приемную и Роза кинулась к нему, но Питер и дети не появились. В бюро пригласили другую женщину с тремя уже взрослыми детьми и несколькими минутами позже отдельно вызвали ее мужа.

— Они, вероятно, беседуют со многими одновременно, — сказала мама. — Ты помнишь, Джон, когда мы регистрировались, было так же? Стоял длинный стол, и за ним сидел целый ряд чиновников.

В конце улицы появилась полицейская машина. Из нее выскочили четыре полицейских и принялись разгонять толпу. Нам удалось укрыться в магазинчике Хораке Тембу, нашего друга, жившего в переулке неподалеку от бюро. Затем, когда полицейские укатили, мы вернулись. Другие ожидавшие, видно, сделали так же, и скоро толпа снова окружила здание бюро.

Роза по-прежнему стояла у дверей, откуда появлялся чиновник, и ждала. Всякий раз, когда дверь открывалась, она подбегала и пыталась заглянуть внутрь.

После того как вызвали еще четырех человек, а Питер все не возвращался, мама нетерпеливо произнесла:

— Что-то это слишком долго тянется… Может, они выспрашивают все подробности?

Еще дважды выходил служащий и выкликал допрашиваемых.

— Как странно, — недоумевала мама, — нас вызывали с папой вместе.

Приемная уже почти опустела, а Питера с детьми все не было.

— Посмотрите-ка! Здесь совсем не осталось детей, — вдруг воскликнула мама. — А ведь их было полным-полно. Куда же они подевались? Да и половины взрослых нет! Вы видели, чтобы кто-нибудь выходил из здания через другую дверь?

— Я не видел, — сказал папа.

— А ты, Давид?

— Нет, — ответил я удивленно. — Никого не видел.

Мы стали думать, не выпустили ли их, когда мы прятались в магазинчике Хораке Тембу. Но в таком случае они должны были выйти почти все одновременно. Это было маловероятно.

— Так где же они тогда? — спросила мама. — Если вызываемых допрашивали всех разом, там должно было сидеть не меньше двенадцати чиновников. Вряд ли это было так. Нас допрашивали всего четверо, а пропускали по нескольку сотен в день.

— Все это непонятно, — произнес задумчиво папа.

Мы стали расспрашивать окружающих, не видели ли они, чтобы допрашиваемые выходили на улицу. Но и они никого не видели.

Потом у входа появился служащий и кивнул полицейским. Те вошли за ним в дом. Мы бросились к входу и услышали, как один из полицейских приказал собравшимся в приемной:

— Освободите помещение.

Затем они принялись выталкивать всех на улицу. Служащий исчез за внутренней дверью и запер ее изнутри на ключ.

— Что происходит? — спросил папа.

— О боже! — вдруг испуганно закричала мама.

— Что с тобой? Что случилось, Сара? — всполошился папа.

— Все кончено…

— О чем ты?

— Уже поздно.

Она устремилась в дом. Мы с папой кинулись за ней и увидели Розу, колотившую кулаками в дверь, за которой скрылся чиновник.

— Питер! — рыдала она. — Андре! Пенни!

Один из полицейских пытался оттащить ее, но Роза судорожно цеплялась за дверную ручку. Она стучала в дверь ногами и звала:

— Андре! Пенни! Где вы? Питер! Питер!

Папа спросил у полицейского, что все это значит, тот угрюмо буркнул:

— Выходите на улицу.

— Где мой муж? — рыдала Роза. — Где мои дети?

— Выходите! — твердил полицейский, стараясь вытолкать ее силой.

Увидев нас, Роза крикнула задыхаясь:

— Они заперли дверь изнутри и гонят нас прочь.

Собравшиеся в приемной недоуменно галдели. Они тоже не хотели выходить на улицу. Один высокий широкоплечий мужчина схватился с полицейским, пытавшимся вытащить его на улицу за руку… Я увидел индийца, но уже без жены. Не было видно и супруги широкоплечего мужчины, и, как уже заметила мама, исчезли все дети.

— Боже мой… — шептал папа.

— Может, их увезли? — спросил я испуганно. — Других, наверное, тоже? Может, их…

— Побежали, — крикнул папа. — За домом есть внутренний двор и ворота.

Оставив Розу с мамой, мы устремились за угол. В переулке позади дома служащий запирал железные ворота.

— Скажите, пожалуйста, что случилось? — спросил папа, подбегая к нему. — Куда делись люди, которых вы вызывали из приемной.

Но служащий, словно нас и не было, молча прошел мимо, сел в «фольксваген», стоявший чуть поодаль на улице, и уехал. Папа ошеломленно смотрел ему вслед.

— Их здесь нет, — сказал он. — Нет Питера, Андре, Пенни и всех остальных… Их увезли. Чиновники тоже уехали, а вон покатил служащий бюро. Они собрали их в этом дворе, а потом загнали в грузовики и увезли. Тех из супругов, кто, по их мнению, нечистокровен. И, конечно, детей. Ведь ребенок от родителей нечистых кровей — тоже ублюдок. Поэтому всех детей увезли.

Его лицо исказилось от боли.

— Как ловко! — произнес он. — О, какие они хитрецы, как они все предусмотрели! Никаких криков, никаких сцен… Дескать, побегают немного, покричат, потом разойдутся, и дело с концом.

Я не раз слышал в голосе отца приглушенную боль, но теперь в нем впервые звучала с трудом сдерживаемая ярость.

Когда в семье возникал горячий спор, отец всегда успокаивал страсти, вносил примирение и покой. Я никогда не слышал в голосе отца злобы.

Когда мы вернулись к приемной, входную дверь уже закрыли, полицейских нигде не было видно, а Роза стояла, прислонившись лбом к стене и закрыв лицо руками, и плакала. Рядом с ней рыдала мама.

Меня больно поразило, какой беспомощной она выглядела. Такая же беспомощность была в ее глазах, когда она сидела у постели Майкла и когда слушала мой рассказ о смерти Тома.

Нестерпимо тяжко было видеть, как она переменилась. Особенно нам, хорошо знавшим ее жизнерадостность, энергию и силу духа, охранявшие нас от всех невзгод. Мама не сдалась, но что-то в ней надломилось. Всем существом она ощущала пугающую неодолимость насилия, жертвами которого мы были. Она боялась его и тщательно скрывала от нас свой страх.

Супруги, выдворенные из приемной, с рыданиями метались по улице. Теперь уже все поняли, что произошло. Кто-то пробовал стучать в дверь бюро, другие барабанили в окно и карабкались на подоконник, заглядывая внутрь.

На шум отовсюду стали сбегаться люди. Но в это время на углу улицы снова появилась полицейская машина, на этот раз сопровождаемая большим голубым фургоном с решетками на окнах. Увидев всем хорошо знакомый фургон, толпа в испуге отпрянула.

Папа остался стоять. Он зло смотрел, как полицейские с резиновыми дубинками в руках выходили из машины. Они не торопились. Степенно покинув автобус, они перегородили улицу и двинулись шеренгой. Толпа бросилась врассыпную.

— Смотрите, что они делают, — сказал папа. — Они хотят все в этой стране прибрать к своим рукам. Они уже решили: «Вот это, это и это для нас». А тех, кто против такого решения, они уничтожают. Так поступают только тигры в джунглях.

И я снова услышал в его голосе нескрываемую ярость.

— Они никого ни о чем не спрашивают, — продолжал он. — Не задумываются над тем, что совершают преступление. Они просто не желают терять своих привилегий. Они захватили все, что хотели, и защищают это с дубинками и автоматами.

— Пойдем домой, папа, — сказал я, испугавшись его дикого взгляда. — Давай уйдем домой.

— Они убили моих сыновей Тома и Майкла, а Сандра вынуждена жить на чужбине. Теперь они увезли мужа и детей нашей Розы, лишили ее семьи. В других странах такие преступления караются властями. А здесь их творят сами власти. Они приказывают своим гражданам совершать преступления. Это страна, где закон предписывает чинить злодейства, а священники проповедуют, что так хочет бог. «Это божья воля», — говорят те, кто правит страной, чтобы удержать народ в повиновении. Они возносят богу молитвы за то, что он даровал им власть, позволяющую творить преступления. Они безнаказанно убивают людей и разрушают семьи.

Мимо нас бежали люди, но их твердой размеренной поступью настигали полицейские.

Я потащил отца за собой. Когда мы поравнялись с мамой, я услышал, как она говорила Розе:

— Питер обязательно даст о себе знать. Куда бы их ни завезли, он непременно сообщит. Напишет, позвонит или пришлет с кем-нибудь весточку. Ты же знаешь Питера. Он человек рассудительный и сделает все возможное. Никто не сможет ему помешать. А мы тоже будем их искать. Станем всех расспрашивать и наверняка нападем на след.

— Все кончено, — твердила Роза, всхлипывая. — Надо было бежать в Родезию, пока была возможность. Сандра уговаривала нас в своих письмах. Но мы все откладывали, думали: еще есть время, успеем убежать, когда опасность станет реальной. А теперь уже поздно. Мы обязаны были предвидеть это.

— Питер непременно сообщит о себе, — повторяла мама и, повернувшись к нам, спросила: — Ведь правда же, Джон? Разве Питер не даст о себе знать?

— Конечно, даст.

— И, наверное, скоро?

— Думаю, очень скоро. На него можно положиться. Уж он найдет способ сообщить, где Они находятся.

Папа взял Розу за руку.

— Не плачь, моя девочка, — произнес он ласково. — Все будет хорошо.

И снова в его голосе появились доброта и ласка, исцеляющие душевные раны.

Родители никогда не бросали слов на ветер и, вернувшись домой, сразу отправились к отцу Тревору посоветоваться, как можно разузнать, куда увезли Питера, Андре и Пенни. Потом они обратились к Уолтеру Сисулу в Исполнительный комитет АНК. По его рекомендации на следующий же день побывали у епископа Ривза. Затем отправились на прием к Якобу Хейнсу, начальнику службы регистрации населения по району Софиатауна. Они умоляли его обратиться в правительство с ходатайством пересмотреть решение о разводе, послали прошение премьер-министру и через генерал-губернатора — ЮАР тогда еще была членом содружества наций — направили прошение английской королеве.

Родители делали все это, мало рассчитывая на успех. Они сомневались, стоит ли мне ехать к Яну ван Баарле и просить помощи прессы, а Джимми — к друзьям Джессе с последнего курса университета, имевшим очень влиятельных родителей. Но все же мы всюду шли и просили, чтобы успокоить Розу, вселить в нее уверенность, что мы болеем душой за судьбу Питера и детей и прилагаем столько усилий, что не может не остаться надежды. Можно было, например, терпеливо ждать ответа на прошение английской королеве. И Роза, да и мы все цеплялись за эту хрупкую надежду. Она поддерживала в нас силы, мы жили ею, как живут несбыточной мечтой.

Ян ван Баарле не стал меня обнадеживать, когда я пришел к нему на квартиру на Смэтс-лаан. Он сидел с угрюмым видом, как всегда неряшливо одетый, в кожаном кресле в своей библиотеке и курил трубку. Молча выслушав меня, он поднял голову:

— Ты своими глазами все это видел? — спросил он.

— Да.

— Ты хочешь сказать, что они собираются увезти…

— Да нет же! Они уже увезли Питера и детей. А куда, мы не знаем.

— Только его или кого-нибудь еще?

— Человек десять взрослых и около двадцати детей.

— Если бы это рассказал мне кто-то другой, я не поверил бы.

Он выглядел постаревшим и усталым. Покачав головой, Ян продолжал:

— До какой только мерзости не опускается человек, когда возникает угроза его центам… И к каким только уловкам не прибегает, чтобы оправдать свою подлость.

В то время когда мы познакомились, Ян ван Баарле занимался изучением быта черных в ЮАР. Он хотел знать, что мы думаем и чувствуем, как относимся к своему бесправному положению. Около двух недель подряд Ян ван Баарле приходил к нам в дом, разговаривал с нами, обо всем расспрашивал, изучал наш образ жизни. А потом месяцами занимался тем же самым в других африканских семьях, колеся по всей стране.

— Я хочу знать, в чем причина вашего недовольства, — пояснял он. — Если вы просто завидуете белым и хотите выгнать их отсюда, чтобы завладеть всеми богатствами этой страны, меня ваши заботы не интересуют.

После длительной поездки по стране он вернулся удивленный и такой счастливый, словно нашел драгоценный самородок.

— Оказывается, вы не собираетесь выгонять белых и вовсе не заритесь на их богатства. Вы хотите, чтобы они остались здесь и были вашими друзьями.

Только спустя много времени я понял, как важно было для него, отравленного ядом лживой пропаганды расистов, это открытие. Ян ван Баарле остался в ЮАР, чтобы, как он выразился, участвовать вместе с нами в борьбе. Позднее он стал одним из наших лучших друзей и помощников.

Но сейчас он чувствовал себя бессильным что-либо сделать.

— Зачем ты пришел ко мне? — спросил он.

— Мама хочет знать, не можете ли вы чем-нибудь помочь Розе?

— Роза прекрасная женщина, — сказал он задумчиво. — Спокойная, мудрая, жизнерадостная. Такую женщину я взял бы в жены. — Он помолчал и продолжал: — В самом деле мама Пондо надеется, что я могу чем-то помочь? Или это делается для успокоения Розы? Скажи им, что я предприму все, что могу. Но это немногим больше, чем ничего. Расисты обложили меня, как дикого зверя. Правда, у меня есть друзья в Кейптауне. Там живет большинство цветных. Может, Питера и детей увезли туда? Передай своим, что я попрошу друзей поискать Питера с детьми в новых поселениях. Скажи им также, что в Претории есть знакомые, которые еще от меня не отвернулись. Я им позвоню. Не премини повторять это почаще при Розе.

— Неужели нет никакой надежды? — спросил я робко.

Ян ван Баарле встал, подошел к окну и задумался. Он долго смотрел на серые здания Йоханнесбурга, потом ответил с яростью в голосе:

— Разве можно рассчитывать на то, что богачи, идущие на любые подлости ради сохранения награбленного, вдруг станут добренькими?

Он повернулся и уже спокойно сказал:

— Я помню сынишку Розы, а девочку нет.

Затем, затянувшись трубкой, продолжал:

— Странно. Когда-то давным-давно бур по имени Ваес переспал с негритянкой. Его кровь вот уже сотню, а может быть и две сотни лет, переходит из одного черного тела в другое, и всякий раз на свет появляются дети, которые должны расплачиваться за его грех. Они должны страдать, потому что необходимо скрыть, что когда-то буры спали с негритянками.

Он спросил:

— Ты уже слышал, что теперь объявлено, будто капские цветные вовсе не являются потомками буров? Фервурд заявил, что это потомки негров, азиатов и «проезжих матросов». А то, что они веками говорят по-голландски, ничего не значит. То, что они веками считают себя потомками буров, тоже не в счет. Так же как и то, что у них не только часто встречаются голландские имена, но сплошь и рядом голландские фамилии.

Показав на улицу за окном, он сказал:

— Посмотри, как они разгуливают, чистенькие и аккуратные. Они считают, что достигли такой стадии развития, когда непозволительна уступчивость. Ведь она ведет к потерям. То, что они дадут вам, уплывет из их рук. Поэтому они ничего не хотят уступать: ни капли власти, ни цента денег, так как за эту власть и деньги они продали свои души. Договор заключен, цена уплачена. А чтобы жить без души, нужно быть жестокими и очень-очень богатыми.

Он снова прошелся по комнате:

— Я сделаю для Розы все, что обещал.

— Но это же бесполезно…

— Да, но все же лучше, чем ничего. Роза теперь одинока. И ничего не изменится до конца ее жизни.