Совет третий: выбирай друзей, которые воплощают в себе того человека, которым ты хочешь стать. Ты подражаешь тем, кто рядом: если окружить себя людьми, чьи ценности и образ жизни не совпадают с тем, кем ты хочешь быть, ты никогда не станешь тем, кем суждено. Выбирай мудро, ибо ты выбираешь для своего прошлого, настоящего и будущего «я».

В этот час на катке тихо. Как и всегда, когда мы с Шарлоттой сюда приходим.

Она теперь не может, когда ее видят на льду.

Не потому, что не умеет кататься.

А из-за лиц.

Из-за жалости. Из-за перешептываний. Из-за этого «о Боже, помнишь, как…».

Она предпочитает, чтобы лед был пуст, чем мириться с этим.

Поэтому мы приходим рано.

Или поздно.

Когда здесь только мы, тишина и лед.

Сегодня тишина какая-то особенно гнетущая.

Обычно мне это нравится. Но сегодня кажется, будто нечем дышать — будто весь кампус затаил дыхание из-за того, что только что произошло.

Как бы мне хотелось хоть чем-нибудь отвлечь себя от того, на что я только что согласилась.

Иногда я думаю, что я дура. Но сегодня… Сегодня я точно это знаю.

Я не собиралась смотреть на него.

Правда не собиралась.

Но он уже снова на льду — в коньках, с клюшкой в руке, двигается так, будто это пространство принадлежит ему.

А мой взгляд все равно невольно скользит в его сторону.

Я силой отвожу глаза.

Ашер Хадсон.

Человек, которого я знаю с шести лет, — столько же, сколько он является лучшим другом моего брата. И к тому же старший брат Шарлотты.

И я только что согласилась на… что? Стать «друзьями с привилегиями»?

Нет, это не подходит, для этого сначала должна быть хотя бы дружба.

А мы с Ашером… Мы не друзья. По сути, мы вообще никто друг другу.

Он брат Шарлотты. Всегда был только им. И всегда будет.

Нельзя влюбляться в брата лучшей подруги.

Нельзя соглашаться, чтобы он тебя учил…

Когда я снова бросаю взгляд в его сторону — всего на секунду, — этого хватает, чтобы заметить то, что замечают все остальные.

Ашер Хадсон всегда был… заметным.

Высоким — настолько, что комнаты кажутся меньше рядом с ним. Широкие плечи, темные волосы, эта непринужденная уверенность, которая притягивала людей, хотя он и не старался. Он из тех парней, за которыми в школе толпами ходили девушки, кружили вокруг него стайками — и вдруг резко начинали интересоваться дружбой с Шарлоттой, как только понимали, кто ее брат.

Это никогда не длилось долго.

Как только Ашер ясно давал понять, что не заинтересован, они так же быстро исчезали, оставляя Шарлотту расстроенной и растерянной, гадать, что она сделала не так. Я видела такое не раз: дружба сходила на нет, как только становилось ясно, что близость с ней не означает доступа к нему.

Из-за этого было очень сложно заводить друзей в школе. Я все время гадала, кто рядом с Шарлоттой ради нее самой, а кто — ради ее брата… или же моего.

Вот почему мы с Чарли предпочитали держаться вместе. Один настоящий друг лучше, чем много фальшивых.

То, что предложил Ашер… Кажется не таким простым, хотя он говорил об этом легко. Если хорошенько подумать, наверное, это и правда просто. Я вижу в брате Чарли только… ну, брата Чарли.

Не то чтобы я в него влюблена или у меня могут появиться какие-то чувства. Я знаю его всю жизнь, поэтому вряд ли несколько разговоров, пусть даже немного «взрослых», что-то изменят.

Его голубые глаза останавливаются на мне, и я спотыкаюсь, едва не врезаясь в Шарлотту.

Она подхватывает меня и кладет руки на плечи:

— Ты в порядке? Ты какая-то тихая.

Я киваю, заставляя себя не обращать внимания на парня, отрабатывающего броски в углу катка, и сосредоточиться на Чарли.

— Это из-за Дейна, этого безмозглого осла?

Я почти улыбаюсь, услышав, как она его обозвала.

Качаю головой:

— Все нормально. — Сосредотачиваюсь на ребрах коньков.

Лево. Право. Перекрестный шаг. Дыхание.

Шарлотта скользит рядом, одаривая меня пристальным взглядом:

— Ты отвлечена.

— Нет.

— Ты чуть не задела борт.

— Не задела.

Она прищуривается. Я прибавляю скорость, силой загоняя себя в ритм.

Шарлотта подъезжает ближе и толкает меня плечом:

— Ну-у…

Я тут же стону:

— Нет.

Она смеется:

— Ты не можешь заранее сказать «нет».

— Еще как могу.

Она лукаво ухмыляется:

— Есть какие-то новости по поводу того, о чем мы говорили вчера?

У меня сжимается желудок.

Вот оно.

Первая ложь. Потому что я никак не могу сказать ей правду.

Я не отрываю взгляда ото льда:

— Нет.

Слишком быстро.

Она прищуривается:

— Нет?

— Нет.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

Потом пожимает плечами.

— Все равно считаю, что идея «друзей с привилегиями» — гениальная. Лучший мой план на данный момент, — тихо говорит Шарлотта, бросая взгляд на брата, чтобы убедиться, что он не подслушивает.

Мне почти хочется сказать ей, что уже поздно: он все слышал.

Я принужденно фыркаю:

— Это хаос. Беспорядок. Это… глупая идея.

— Я не согласна. Это эффективно.

— Это беспорядок.

— Ты уже это говорила, — она закатывает глаза. — Это познавательно.

Я едва не смеюсь.

Едва не признаюсь.

Потому что именно это и происходит: репетиторство в обмен на… советы по сексу.

И причем с ее братом — из всех возможных людей.

— Может, нам стоит зарегистрироваться на сайтах знакомств? Попробовать их?

Я морщу нос от одной мысли:

— Пожалуйста, нет.

Шарлотта смеется, закатывая глаза на мою драматичность.

Звук еще одной шайбы, влетающей в сетку, так и тянет меня бросить взгляд на того, кто это сделал.

Но я не смотрю.

Шарлотта вновь закатывает глаза из-за шумных действий брата:

— Боже, он просто зверь.

Я разворачиваюсь к ней лицом и заставляю себя полностью сосредоточиться на разговоре, избегая смотреть в ту сторону, откуда доносятся все эти звуки:

— А у тебя что? Какие-нибудь интересные события в твоем мире?

И, пожалуйста, давай оставим мой мир похороненным как можно дольше. Желательно — до самой моей смерти от старости.

— Вчера вечером в театре был симпатичный парень.

Это привлекает мое внимание:

— Симпатичный — это как?

— Высокий. Каштановые волосы. Красивые предплечья. Немного неряшливый вид, — она ухмыляется. — В ковбойской шляпе.

Я фыркаю:

— Ну конечно.

— Типа… раздражающе симпатичный.

— Ты с ним флиртовала?

— Я ему улыбнулась.

— Ты работаешь в розничной торговле. Ты обязана улыбаться.

Она толкает меня локтем, смеясь:

— Заткнись. У него былоэто самое.

— Что «это самое»?

— Предплечья, — она корчит гримасу, будто ей невыносимо. — Он потянулся за кошельком, и я чуть не упала.

Я хихикаю:

— Не может быть.

— Еще как может, — она тычет пальцем в свое колено, будто оно во всем виновато. — Мое тело сказало: «Точно нет». Оно вечно меня подводит.

Я понимаю, что она шутит, но сердце все равно сжимается.

Она вдруг разворачивается, отрывает взгляд от моего лица и плавно входит в изящный, безупречный поворот.

А потом спотыкается.

Сердце подскакивает к горлу, и тут я понимаю: Ашер, должно быть, наблюдал за нами, потому что уже катит к сестре после ее оплошности.

Она отмахивается от него, но не смотрит ему в глаза:

— Все нормально, просто зацепилась за неровность на льду. Им бы уделить внимание этой проблеме.

Мы оба знаем правду, но не разоблачаем ее ложь.

— Лотти, — говорит Ашер.

Это прозвище я не слышала от него с тех пор, как они были детьми.

— Я в порядке, — она по-прежнему не смотрит на него.

— Нет, не в порядке, — Ашер не успевает сказать больше: двери катка с грохотом распахиваются, и внутрь вваливается остальная хоккейная команда.

— Ухожу, — бормочет она, словно отдает себе приказ. — Я ухожу.

Следую за ней к скамейке, держась рядом, будто мое тело само знает, что нужно ее оберегать, даже если она за это меня прибьет.

Она резко садится, кладет руки на колено, дышит прерывисто.

Я опускаюсь рядом и смотрю, как она притворяется, будто не злится.

Не получается.

Голоса команды становятся громче. Ближе. Кто-то смеется.

Плечи Шарлотты напрягаются от этих звуков.

Она ненавидит, когда кто-либо видит ее такой.

Два года назад она каталась на другом катке.

На другом уровне.

Девятнадцать лет. Национальные соревнования. Настоящие судьи. Настоящее давление. Реальный шанс — то, ради чего она упорно трудилась.

Она упала при выполнении прыжка.

Тяжелое падение. Все пошло… не так.

Разрыв передней крестообразной связки. Поврежден мениск. Разрыв медиальной коллатеральной связки.

Она восстановилась, но шанса кататься профессионально больше не будет, а это была ее мечта. И вот, спустя два с половиной года, она все еще справляется с последствиями того, как все рухнуло прямо у нее на глазах.

Некоторые травмы не заживают так, как хотелось бы. А некоторые проникают глубже, чем под кожу, и впиваются своими когтями.

Шарлотта потирает место под леггинсами, где остался шрам.

— Ненавижу, что это до сих пор так действует, — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Я не знаю, что сказать. Тут особо нечего говорить. Поэтому я просто обнимаю ее за плечи и прижимаю голову к ее голове, позволяя ей опереться на меня, пока мы слушаем, как хоккейная команда начинает тренировку.