Совет второй: энтузиазм важнее техники. Каждый гребаный раз.

Я не пытался подслушивать.

Вот что я твержу себе, стоя в коридоре возле кухни: ключи все еще в руке, куртка надета наполовину, застыл, как долбаный идиот.

Я зашел забрать Леона. Вечеринка пройдет на северной стороне кампуса — командное мероприятие. Громко. Раздражающе. Обязательно. Как капитан команды я практически не могу отказаться от участия в таких событиях и каждый раз беру с собой Леона. Впрочем, он не особо возражает.

Я не ожидал услышать ничего, кроме, может быть, музыки или смеха сестры над какой-нибудь глупостью.

Вместо этого я слышу голос Айви, и дрожь в нем заставляет меня замереть.

— Это было унизительно, Чарли.

У меня все внутри замирает.

Я не двигаюсь. Не дышу. Слова приковывают меня к месту, будто, сделай я шаг вперед, я сломаю что-то, что уже не починить.

— Есть и другие парни, Айви, — говорит моя сестра, ее голос тихий, но достаточно отчетливый, чтобы я разобрал слова. — Не все они эгоистичные говнюки.

Это, блядь, спорный вопрос.

Айви смеется, но смех какой-то не такой. Хрупкий.

— Дело не в этом. Я больше не хочу этим заниматься.

Моя челюсть сжимается, и я переминаюсь с ноги на ногу, плечи напрягаются. От этого деревянная половица подо мной скрипит, и я замираю, свирепо глядя на пол, будто он нарочно выдает, что я подслушиваю за младшей сестрой и ее лучшей подругой.

Боже, какой же я жалкий.

Потом до меня доходят слова Айви. Не хочу этим заниматься. И то, как она это сказала, — словно речь шла о чем-то очень уязвимом.

Не знаю, что это, но внутри сжимается что-то острое. Мгновенно и по-защитному. Я уже ненавижу того, кто заставил ее так сказать. Заталкиваю это чувство как можно глубже. У меня нет права оберегать Айви или испытывать какие-либо чувства. В конце концов, она младшая сестра Леона.

— Какой в этом смысл? — продолжает Айви, а я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание и ругаю себя за это, но все равно не могу перестать подслушивать. — Все оказалось вовсе не так здорово, как пишут в книгах, и на деле вышло… так себе.

Я наклоняю голову — в голове туман от недоумения. О чем, блядь, они говорят? Мне лучше уйти, подождать Леона снаружи: его точно нет дома, как он и говорил. Да, однозначно нужно уйти, пока Шарлотта не застала меня и не устроила разнос за подслушивание.

— Он не был ни Кассианом, ни Роуэном, ни даже Грифоном Шором.

— Это книжные персонажи, — говорит Чарли.

У меня вырывается сдавленный вздох, прежде чем я успеваю остановиться, и я качаю головой. Ну конечно. Выдуманные мужчины, которые тоскуют, преклоняют колени, сгорают от страсти и обладают лучшими манерами, чем кто-либо в кампусе. Вот оно что. Если бы Айви когда-нибудь смотрела на меня так, как говорит о книгах…

Заталкиваю и эту мысль подальше.

— Просто жаль, что нет какого-нибудь руководства, которое научило бы, что нужно делать, — типа пошаговой инструкции.

Инструкции? Инструкции для чего?

— Он назвал меня неумехой.

Не сами слова заставляют мою руку сильнее сжаться на ключах, а то, как дрожит ее голос, когда она их произносит. Неуверенность, проступающая в каждом слоге.

— Мудак, — бормочет Шарлотта.

Челюсть у меня ноет от того, как сильно я ее сжимаю.

Назови его гребаное имя, Айви.

Все внутри меня холодеет, и на мгновение — долгое мгновение — я перестаю слушать.

Я хочу видеть его на льду.

Хочу видеть, как его впечатывают в борт, как у него выбивает дух, как он задается вопросом, какие решения привели его к этому.

— Я не хочу чувствовать неуверенность в сексе, — говорит Айви.

Секс.

Это слово не должно меня шокировать. Но это так.

Когда оно слетает с ее губ, это ощущается иначе, чем должно бы.

— Мне хочется разбираться в том, что происходит.

Моя хватка на ключах усиливается. Металл впивается в мягкую кожу ладони.

Она занималась сексом.

И все прошло неудачно.

Кто-то решил, что вправе заставить ее чувствовать себя ничтожной из-за этого. Танго танцуют вдвоем, придурок.

Я слышу, как хлопает дверца автомобиля, и слегка сдвигаюсь, выглядывая в окно. Подъезжает машина Леона.

Сужаю глаза, глядя на нее.

Блядь, оставайся на месте.

Я вижу его через окно — он говорит по телефону, — и выдыхаю с облегчением. Он не зайдет внутрь еще как минимум несколько минут. Телефон вибрирует от сообщения, и я тихо ругаюсь, доставая его, чтобы ответить в командном чате о сегодняшнем вечере, закатывая глаза на поток мемов, которые один из парней шлет в чат.

— У меня, кажется, есть идея, — голос Шарлотты звучит мягко, задумчиво, и я делаю шаг ближе, чтобы лучше слышать, на мгновение забыв про Леона, про телефон и про то, что мне уже пора уходить — пока я не услышал чего-нибудь такого, чего мне не стоит слышать.

— А что, если ты найдешь кого-то, кто сможет тебе помочь?

— Не совсем понимаю.

— Ну, типа отношений «друзья с привилегиями», и привилегия будет в том, что он тебя всему научит и расскажет, как и что нужно делать.

Я зажмуриваюсь.

Блядь.

— Кто лучше объяснит, как доставить удовольствие парню, чем сам парень?

Мне требуется немалое усилие, чтобы расслабить челюсть. Спина упирается в стену, пока мозг переваривает поток информации, — голова стукается о штукатурку с тихим глухим звуком.

Блядь. Блядь. Блядь.

В голове всплывает имя Джастина, и я едва не смеюсь. Не потому, что смешно, — а потому, что это абсурд. Этот парень не справится с такой задачей со всей серьезностью, какой она заслуживает, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Он для этого не подходит.

Я качаю головой, но Айви уже делает это за меня.

Хорошая девочка.

Умная девочка.

Мысль о том, что кто-то легкомысленный станет ее учителем — кто-то, кто поторопится, станет подшучивать над этим, разболтает все окружающим, — заставляет мой желудок сжаться по причинам, которые я не готов анализировать.

Потому что у меня нет права так чувствовать.

Потом Шарлотта уходит, а я все еще остаюсь здесь и жду.

Входная дверь снова открывается.

Мой сигнал.

Я отталкиваюсь от стены и выхожу в коридор, раньше, чем кто-либо из них заметит, что я тут подслушивал, словно какой-то извращенец.

Леон появляется из-за угла, убирая телефон в карман, негромко насвистывая себе под нос.

— Готов? — спрашивает он.

— Да.

Мой голос звучит нормально.

Сдержанно.

Я прохожу мимо дверного проема кухни.

Не заглядываю внутрь.

Ни за что.

Но я чувствую — она там.

И это пробуждает что-то уродливое и собственническое где-то глубоко в груди.

Леон хлопает меня по плечу, когда мы выходим за дверь.

— Ты в порядке?

— В норме.

Это слово на вкус — как ложь.

Потому что я вовсе не в порядке.

Я думаю о том, что она хочет, чтобы кто-то ее научил.

И я точно знаю, кем этот «кто-то» быть не должен.

Я смотрю прямо перед собой, пока мы идем к машине.

Не мое дело.

Не моя девушка.

Повторяю это про себя.

Не помогает.

* * *

Я знал, что она будет здесь.

Знал еще утром, когда проснулся. Когда предложил подвезти Шарлотту на каток. Она посмотрела на меня так, будто я сошел с ума, но Шарлотта никогда не откажется от бесплатной поездки.

Я говорил себе, что дело в дополнительном времени на льду.

Но это было не так.

И вот, мы с Шарлоттой приехали вместе. Рано. Слишком рано для команды, да и вообще для кого-либо.

Шарлотта ненавидит кататься, когда на нее смотрят. Она говорит, что ей все равно. Но это ложь. Просто она никогда не признается в этом вслух.

Я открываю дверь, взглядом сразу окидываю пространство — и вижу ее.

Айви.

Она не замечает, что мы с Шарлоттой только что вошли, и неспешно катается на льду.

Сестра поворачивается в сторону раздевалки, уже жалуясь на холод, пробирающийся сквозь леггинсы, и бросает через плечо:

— Не крутись рядом.

— Я и не кручусь.

Она фыркает в ответ на мою реплику, а я закатываю глаза и машу ей рукой, провожая.

Мой взгляд снова обращается к Айви, которая выполняет идеальный поворот.

Она не знает, что я наблюдаю.

Она не старается произвести впечатление и не выпендривается. Просто катается, так, будто у нее в запасе целая вечность. Будто она по праву принадлежит этому льду.

Что-то внутри меня сжимается.

Она бросила кататься в шестнадцать лет, после смерти матери и после того, как их отец ушел из семьи. Денег на это больше не было, так что она просто… перестала.

А Леон тем временем продолжал.

Она входит в плавный поворот, волосы выбиваются из хвоста, и я думаю о том мудаке, который заставил ее чувствовать себя ничтожной.

Я не собирался ничего говорить.

Это не входило в план.

Но я делаю шаг вперед, прежде чем успеваю себя остановить.

Сначала она меня не замечает.

Опираюсь предплечьями на борт.

Наблюдаю, как она завершает петлю.

Когда она наконец поднимает взгляд и видит меня, слегка вздрагивает. Широко распахнутые карие глаза встречаются с моими.

— Ты напугал меня.

Пожимаю плечами, отталкиваюсь от бортика и выхожу на каток, ступая на лед.

— Я не хотел.

Она скользит ближе и притормаживает в паре шагов от меня.

— Что ты здесь делаешь? Тренировка только через час. — Ее взгляд перемещается за мое плечо — к большим часам, которые, как я знаю, висят на стене.

— Я подвез Чарли, она хотела потренироваться в одиночку.

Ее глаза сужаются в замешательстве. За полтора года, что они с Шарлоттой занимаются этим, я никогда раньше не приходил с сестрой.

На секунду повисает тишина.

А потом мой рот сам открывается:

— Я вчера подслушал ваш с Шарлоттой разговор.

Ее плечи напрягаются.

Она опускает взгляд на лед.

— А…

Смущена.

Она избегает моего взгляда.

— Я не специально, — добавляю я. Это не совсем правда. — Но вы не особо-то и шептали.

Ее челюсть напрягается.

Я почти вижу, как она прокручивает в голове каждое сказанное слово. Она слегка откидывается назад и отводит взгляд. Ее лицо меняется, щеки заливает румянец.

От этого у меня внутри что-то неприятно сжимается.

Она сглатывает:

— Как много ты услышал?

Я делаю шаг ближе:

— Ты хочешь, чтобы кто-то научил тебя угождать парню.

Она вздрагивает, глаза резко встречаются с моими.

Не могу сдержать усмешки: румянец смущения на ее щеках становится еще ярче, такого оттенка я у нее еще не видел.

— Не стоит так это формулировать — когда ты так говоришь, это звучит… противно.

— Ну, тем не менее именно этого ты и хочешь — я слышал разговор. Хочешь получить пару советов.

— Как много ты все-таки услышал?

— Достаточно.

Она фыркает.

Моя усмешка становится шире, я наклоняю голову:

— Ты собиралась попросить Джастина научить тебя…

Ее голова резко поднимается:

— Я не собиралась… — слова вырываются слишком быстро, — я не собиралась просить Джастина, — заканчивает она уже тише.

— А кого тогда собиралась попросить?

— Еще не решила, — бормочет она, избегая моего взгляда.

— То есть на всем кампусе нет ни одного парня, который мог бы научить тебя, как…

Эти карие глаза снова смотрят на меня, ее руки взлетают, жестикулируя в воздухе и прерывая мою фразу.

Я усмехаюсь.

Она смотрит на меня в упор, и тут я вижу, как в ее глазах вспыхивает огонек.

— А что, если я хочу научиться угождать себе? Или говорить парню, чего хочу? Почему все обязательно должно быть про удовольствие парня?

Что-то внутри меня меняется.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их остановить:

— Ладно, ты меня убедила, я берусь за эту работу.

Блядь.

Теперь уже не возьмешь слова обратно.

Она моргает, глядя на меня:

— Что?

Что я творю?

— Когда хочешь начать?

— Прости?

— Ты же хотела кого-то опытного — насколько я знаю, именно так меня и называют в универе, — пожимаю плечами. — И я точно не доверю тебя никому из остальных парней.

Я напрягаюсь и выпрямляюсь, скрещивая руки на груди:

— Так когда хочешь начать?

— Я тебя не просила, — бормочет она.

Я знаю.

— Я предлагаю, Айви.

— А если я не хочу, чтобы это был ты?

— Почему нет?

— Ты лучший друг моего брата, брат моей лучшей подруги — это практически грех.

Я почти готов отступить, сказать ей забыть обо всем, потому что все, что она говорит, — правда, но…

— Это идеальный вариант: мы знаем, что не влюбимся друг в друга, так что все будет просто, никаких границ не будет нарушено.

— Что ты с этого получишь?

— Бесплатное репетиторство. Мои оценки должны быть идеальными, иначе я вылечу из хоккея. Три месяца, только до экзаменов — вот и все.

— Ты брат Чарли.

— И что?

— А то, что это все усложняет.

— Только если мы сами это усложним.

Ее дыхание меняется.

Я делаю шаг ближе:

— Никаких границ. Три месяца. Ты занимаешься со мной, а я учу тебя.

Она не отвечает.

Ее глаза всматриваются в мои, будто она пытается отыскать ловушку.

Ловушки нет.

Позади меня скребут коньки по льду.

Шарлотта.

Ну конечно.

Моя челюсть напрягается.

Не сейчас.

Я не смотрю на сестру.

Мой взгляд по-прежнему прикован к Айви.

Потому что мне нужен ее ответ.

Шарлотта подъезжает ко мне, и теперь мы оба смотрим на Айви.

— Готова? — Шарлотта поворачивается к Айви. — У нас примерно час, пока остальные болваны не явятся и не испортят нам тишину. — Сестра бросает на меня взгляд через плечо — взгляд без упрека.

Но я все еще смотрю только на Айви.

И ее взгляд по-прежнему прикован к моему.

— Да. Ладно, — тихо выдыхает Айви, будто ей стоило немалых усилий выдавить эти слова.

Это не для Шарлотты.

Это для меня.

Тепло разливается в груди.

Я не расплываюсь в улыбке.

Лишь чуть-чуть.

Легкая, понимающая усмешка.

Она тут же отводит взгляд.

Шарлотта хмурится:

— Ладно — что?

— Ничего. Давай начнем, — поспешно говорит Айви.

Шарлотта пожимает плечами и отталкивается.

Потом ее взгляд резко обращается ко мне:

— Что ты делаешь на нашем льду? У тебя тренировка только через час.

— Я же сказал — нужно отработать броски.

Она закатывает глаза:

— Ну конечно. Иди. Туда, — она машет рукой в сторону дальнего края. — Держись своей стороны.

Я разворачиваюсь и направляюсь к раздевалке, чтобы переодеться, ощущая взгляд Айви на своей спине, словно обжигающее прикосновение.

И это действует на меня сильнее, чем должно бы.