Совет двадцать один: предвкушение зачастую горячее самого действия. Замедлись. Не торопись. Позволь рукам зависнуть в воздухе перед тем, как коснуться. Легко скользи по коже. Позволь губам почти коснуться его в поцелуе — прежде чем это случится. Заставь его подождать лишнюю секунду. Напряжение «почти» способно сделать все последующее куда более ярким. Заставь его жаждать.

Каток пуст, когда я вхожу внутрь, — сердце бьется слишком быстро.

Снова смотрю на сообщение от Ашера:

«Мы почти вернулись. Нужно тебя увидеть… Встретимся на катке?»

Приходится напомнить себе: все это временно.

Но в груди сжимается так, что это совсем не ощущается временным.

Их не было уже три дня. В доме тихо без Леона, который вечно приглашает Бог знает кого в гости. Когда я получила сообщение, то чуть ли не выпрыгнула из кровати, чтобы принять душ и поскорее приехать сюда.

И вот теперь, оказавшись на месте, я осознаю, насколько отчаянно хотела увидеть Ашера, и от этой мысли разворачиваюсь обратно к выходу.

— Айви?

Закрываю глаза и мысленно считаю до трех, прежде чем обернуться.

Он стоит там — на лице медленно появляется улыбка. Ленивая, неспешная. Знакомая. На нем хоккейная форма, которую я видела не раз, но раньше не замечала, как хорошо она облегает плечи; на ногах коньки, а остальная часть экипировки отсутствует.

Облегчение накрывает с такой силой, что я едва не теряю равновесие.

Он бросает сумку, не отрывая от меня взгляда.

— Даже не заехал домой сначала? — я стараюсь говорить непринужденно.

Он делает шаг ко мне:

— Не хотел.

Слова отдаются внизу живота, и он усмехается, заметив мое молчание.

— Что, скучала по мне?

— Тебя не было три дня, — закатываю глаза.

— Это не ответ.

Я не даю ему ответа, переводя взгляд с него на пустой каток, потом на его коньки.

— Все уже ушли, — тихо говорит он.

Я это знала. Парковка была пуста, когда я приехала.

Ашер наклоняет голову, глядя на меня:

— У тебя есть коньки?

Мне требуется секунда, чтобы ответить:

— В машине.

— Иди принеси.

* * *

Его рука ложится пониже моей спины, когда я выхожу на лед.

От этого прикосновения будто что-то встает на место.

— Мне это не нравилось.

Сглатываю, стараясь не упасть лицом вниз — настолько близко ко мне его тело.

— Что не нравилось?

— Не иметь возможности так делать.

Ладонь чуть сильнее прижимается к пояснице.

Я снова сглатываю.

Мы находим общий ритм, катаясь бок о бок. Его рука задевает мою, мизинец почти цепляется за мой, будто так и должно быть. Будто у него на это полное право.

Внезапно я разворачиваюсь, встаю лицом к нему и продолжаю катиться спиной вперед. Сейчас мне нужно расстояние.

— Ты вел себя прилично? — поддразниваю я. — Держу пари, ты был очень популярен, пока тебя не было.

Он усмехается:

— Я вел себя прилично. — Пауза. — В основном.

В животе все обрывается. Что это значит?

Но у меня нет времени об этом подумать, поскольку он уже объезжает меня и кружит вокруг.

— Ты скучала по мне? — снова задает он тот же вопрос.

— Ты был в другом штате.

— Это не значит, что ты обо мне не думала.

Жар поднимается к шее.

Он замечает. Конечно же. Он всегда все замечает.

Его рука чуть сползает ниже. Я толкаю его локтем в бок.

— Ашер, — предостерегающе шиплю я, а бабочки в животе взмахивают крыльями.

Чувствую его дыхание у себя за ухом, прежде чем он произносит:

— Что? Мы одни.

В этом-то и опасность.

Мы замедляемся у бортов. Он откидывается на плексиглас и мягко притягивает меня к себе, между его коньков.

Сердце начинает биться совсем по другой причине. Прекрати. Прекрати. Прекрати.

— Я скучал по этому, — шепчет он.

— По чему?

— По тому, как ты притворяешься, будто я на тебя не действую.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он с легкостью ловит мое запястье, ухмылка становится шире от того, какое действие оказывают на меня его поддразнивания.

Вторая его рука скользит к моему бедру.

Воздух будто меняется.

— Перестань так на меня смотреть, — шепчу я.

— Как?

— Будто собираешься что-то сделать.

Он склоняет голову, глядя на меня сверху вниз, голубые глаза кажутся чересчур проницательными.

— Может, и собираюсь.

Дыхание перехватывает.

Расстояние между нами сокращается незаметно для меня самой.

— Айви.

Он произносит мое имя так, будто оно что-то значит.

Будто это не просто привычка.

Большой палец вычерчивает маленькие круги у меня на талии.

— Ты почти не писала, пока меня не было.

— Была занята, — пожимаю плечами, на секунду отвожу взгляд, но ощущение его дыхания на губах тут же возвращает мое внимание к нему.

— Слишком занята, чтобы скучать по мне?

Закатываю глаза:

— Тебя не было три дня.

— Я скучал по тебе, — тихо говорит он. — По твоим губам, языку, рукам на мне…

Глаза расширяются, жар ползет вверх по шее.

— Ашер…

Он смеется, и звук пронзает меня насквозь. Прижимается лбом к моему лбу.

Это не должно ощущаться так интимно.

Но ощущается.

Пальцы впиваются в ткань его майки.

— Ты привязываешься? — спрашиваю я, пытаясь сострить, но чувствую, что шутка не удалась.

Он отвечает не сразу. Секунда тянется невыносимо долго, словно обретает ощутимый вес.

— А ты?

Я открываю рот.

Из него ничего не выходит.

Его глаза ищут мои.

На мгновение его насмешливость исчезает. В голубых глазах вспыхивает что-то, чему я не могу подобрать названия.

Он наклоняется. Его губы зависают над моими.

Достаточно близко, чтобы я чувствовала его дыхание. Достаточно близко, чтобы, чуть приподняв подбородок — всего на полдюйма, — наши губы соприкоснулись. Я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Но он не целует.

Вместо этого его губы скользят по моей щеке.

Медленно. Намеренно.

Я резко вдыхаю:

— Ашер.

Он мычит, прижимаясь к моей коже, вибрация этого хриплого звука заставляет бабочек в животе пуститься в пляс.

Его губы опускаются ниже: уголок моих губ, линия челюсти. Он по-прежнему не целует меня.

Проводит губами, едва касается кожи.

Позволяет им скользнуть по краю моих губ, и отстраняется ровно настолько, чтобы улыбнуться.

Я раздраженно выдыхаю.

— Ты нетерпелива, — шепчет он.

— Вовсе нет.

— Еще как. — В его голосе почти слышится эта понимающая ухмылка.

Он отстраняется и насмешливо приподнимает бровь. Я отвожу взгляд, разглядывая веснушку на его шее, под левым ухом.

Замечаю, как напрягаются его мышцы перед тем, как он снова наклоняется.

На этот раз — к уголку моего рта.

Поворачиваю голову к его губам, пытаюсь коснуться их, поймать.

Он снова отстраняется с этой невыносимой приподнятой бровью.

Сужаю глаза, поджимая губы:

— Ты делаешь это нарочно.

— Что именно?

Мой прищур превращается в сердитый взгляд. Он лишь улыбается шире:

— Дразнишь.

Он тихо смеется.

— Предвкушение, Айви, — смотрит мне в глаза. — Так ты позволишь мне продолжить?

На мгновение воцаряется тишина — мое колебание поднимает уродливую голову, — но затем я киваю.

Его лицо озаряется. Губы скользят вдоль линии моего подбородка, под ухом, по чувствительной коже шеи.

Пальцы сильнее сжимают ткань его футболки.

— Ты просто катастрофа.

— Я тебя обучаю.

— Ты сейчас серьезно?

Он улыбается, касаясь моей кожи губами:

— Ты же говорила, что хочешь научиться.

Его рот снова скользит по уголку моих губ.

По-прежнему не целует.

— Ты невыносим, — выдыхаю я. — И чему, собственно, я должна научиться? — Голос прерывистый, почти жадный, и я крепко зажмуриваюсь.

— Перестань гоняться за поцелуем.

— Я и не гонюсь.

На этот раз он отстраняется полностью.

Ровно настолько, чтобы я ощутила потерю.

— Тогда перестань поворачиваться к моим губам. Просто расслабься и наслаждайся.

Я его ненавижу.

Абсолютно ненавижу.

Почти хочется рвануться вперед и самой его поцеловать.

Но я не делаю этого.

Он тихо смеется — без сомнения, над тем взглядом, который я на него бросаю. Взглядом, в котором, я знаю, совсем нет злости.

— Дразнишь, — обвиняю я.

Он ухмыляется:

— Скажи «пожалуйста».

— Ни за что.

— Тогда жди.

Он снова наклоняется.

Медленно.

Мучительно медленно.

Его губы зависают в воздухе.

Сердце бьется так громко, что, уверена, он это слышит.

— Все еще не привязываешься? — шепчет он.

— Все еще нет.

Он суживает глаза:

— Хорошо.

У меня екает сердце.

И наконец, наконец…

Его губы прижимаются к моим.

Поцелуй начинается мягко. Осторожно. Пробующий.

Затем поцелуй углубляется.

Он не безумный, не безрассудный, как некоторые наши прежние поцелуи. Этот кажется… чем-тобольшим, и это пугает меня.

Его рука скользит вверх по моей спине, мои пальцы запутываются в его волосах. Весь мир сужается до дыхания, тепла и скрежета коньков под нами.

Тяжелая дверь катка с грохотом захлопывается.

Звук разносится эхом по зданию.

Мы отстраняемся друг от друга, и я чуть не падаю в спешке — так сильно стараюсь увеличить расстояние между нами. Если бы руки Ашера не оставались на моих бедрах, я, наверное, шлепнулась бы на лед.

Раздаются шаги по резиновому покрытию.

В животе все обрывается.

— Сюда никто не приходит так поздно, — шепчу я.

Я никогда не видела здесь людей, когда мы с Шарлоттой приходили на каток.

Он уже осматривает лед и трибуны.

— Раздевалки, — бормочет он.

Хватает меня за руку, и мы стремительно отталкиваемся.

Не останавливаемся, чтобы развязать коньки. Спотыкаясь, мчимся по резиновому коридору, лезвия неуклюже стучат.

Смех подступает к горлу, и я пытаюсь его подавить.

— Сейчас? — шипит он, стараясь не улыбнуться.

— Это просто нелепо.

— Черт.

Он затаскивает меня в ближайшую комнату и захлопывает дверь.

Это кладовка для инвентаря.

Темная. Узкая. Полки громоздятся до потолка. Пространство наполняет запах резины, клейкой ленты и холодного воздуха.

Только когда мы останавливаемся и переводим дух, я осознаю, насколько мала эта кладовка и что каждый дюйм тела Ашера прижат к каждому дюйму моего. Что мы все еще держимся за руки. Что сердце бьется слишком сильно, слишком быстро. И я не знаю, вызвано ли это Ашером или тем, что нас чуть не застали.

Тяжело дышу, глядя на Ашера сквозь ресницы.

— Думаешь, они нас видели? — шепчу я.

Ашер колеблется, потом качает головой:

— Не знаю. Я никого не заметил, так что, возможно, у них и не было шанса нас увидеть.

Киваю.

Острые ощущения от того, что нас едва не поймали, пульсируют под кожей.

Ашер бросает на меня взгляд, и одного взгляда на мои широко раскрытые глаза и приоткрытые губы хватает, чтобы он улыбнулся, а затем из его груди вырывается низкий смех. Он медленно качает головой.

— Это было на волосок.

Поворачиваюсь в тесном пространстве, пытаясь прислушаться: не ждет ли кто-то нас в коридоре?

Он смотрит на меня иначе. Смех затихает, но улыбка на губах остается.

Пульс сбивается — из-за него, из-за ситуации, из-за всего.

— Ты считаешь это смешным?

— Ты должна признать; это немного смешно. — Он окидывает взглядом пространство: мы прячемся в кладовке для инвентаря. — Мы в кладовке, вместе… опять.

— Это ты меня сюда затащил.

— Ты смеялась, привлекая внимание того, кто там, снаружи, прямо к нам, — с усмешкой обвиняет он.

— Это была паника.

— Это было возбуждение.

Его рука снова скользит с моей талии на бедро. Медленно. Намеренно.

— Айви.

От того, как он произносит мое имя, в животе все переворачивается.

— На чем мы остановились?

— Серьезно? Мы в чулане.

— Не в первый раз я целую тебя в тесном помещении. И не будет последним. Я просто вижу возможность.

— Ты невероятен.

— Тебе это нравится.

Пальцы сами сжимают ткань его футболки, прежде чем я успеваю себя остановить.

Он замечает.

— Осторожно, — шепчет. — Ты цепляешься.

— Я не цепляюсь.

— Цепляешься чуть-чуть. — Поддразнивает он, наклоняясь так, чтобы мы оказались на одном уровне.

Сердце спотыкается.

— Если кто-то видел нас, — непринужденно продолжает он, — я буду винить тебя.

— Меня?

— Ты выглядишь виноватой, когда краснеешь.

Я отворачиваю голову, и он тихо смеется.

— Идем. Прежде чем кто-нибудь найдет нас и подумает, что это что-то, чего на самом деле нет, — говорит он, тянется к двери и открывает ее.

В животе все сжимается.

На мгновение воцаряется тишина, мне почти хочется просто выйти и разобраться, что же за чувство я испытываю.

Но вместо этого я вдруг начинаю смеяться, хотя звук получается каким-то пустым, даже для моих ушей.

— Расслабься. Я ничего не путаю.

Он замирает на секунду, а я избегаю его взгляда, когда он резко поворачивает ко мне голову. В чулане гораздо темнее, чем в коридоре, — это помогает мне почти полностью скрыться в тени.

— Хорошо, — говорит он чуть слишком поспешно. Затем толкает дверь шире. — Путь свободен.