За мной никто не шел. Отлично. Я вышел через западные ворота ближе к ночи, когда большинство колонистов заканчивали ужин, и направился к тропе, которая шла через только что засаженное поле. Вокруг меня чирикали, звенели и лаяли животные, и каждый звук меня пугал, но гораздо больше я боялся того, что меня кто-то увидит.

Я знал, куда иду. Я уже провел разведку. Тропа шла вверх по склону к роще радужного бамбука, где меня не увидит случайный прохожий. Добравшись до нее, я остановился и осмотрелся. Ветви бамбука выгибались надо мной, словно сводчатая крыша. Я прислушался. Противные мелкие животные, никаких колонистов. Отлично.

Я достал из кармана нож. Мне нужен ствол бамбука. Сгодится небольшой, чтобы можно было спрятать, но взрослый. Этот? Нет, слишком молодой. Там? Да, но листья придется срезать… Я встал на колени и начал резать. Вернее, пилить. Прочный ствол. Так будет слишком долго. Но я напомнил себе, что я нахожусь на поле в лесу, а не в здании с сигнализацией и не на планете, где есть технология для установки сигнализации на растительности. Насколько я знаю.

Сделано. Я заполучил ствол. Мне нужно было всего полметра. Я начал срезать верхушку и листья, и они тоже оказались прочные. Почему я не взял пилу? Дурак, не подготовился.

Ствол можно было спрятать под курткой, но для этого придется разрезать его на куски. Я встал на колени, чтобы упереть его в землю, и начал резать. Что-то зашуршало. Я вздрогнул. Наверное, просто зверек. Почему я вообще решил, что это удачная мысль? Но мне нужно было получить больше сведений о радужном бамбуке – растении, которое, похоже, колонисты боготворили. Нет, не боготворили – уважали. Может, даже боялись. Антропологи выяснили, что ему даже дали имя: Стивленд. Они увидели его написанным в музее. С чего вдруг ему дали это имя? И вообще дали какое-то имя?

Антропологи пытались это выяснить, но никто не хотел об этом говорить или даже в этом признаваться, а мы все опасались быть чересчур напористыми после того, как видели убийство всех тех стекловаров на похоронах. К тому же колонисты не обрадовались нашему убийственному гриппу, хотя четыре дня назад было найдено лечение. Нельзя добиться дружбы убийствами. Ом велел действовать осторожно, и в кои-то веки я был с ним согласен.

Я был экспедиционным ботаником. Туземцы были фермерами в основном, так что, даже когда я не пытался разобраться с бамбуком, вся моя деятельность проходила на их территории. Я был чужаком.

Но у меня было слишком много неотложных вопросов, и до этого момента у меня хватало мужества, чтобы пытаться найти ответы любым доступным мне способом. Ну, теперь отступать уже поздно. Я отрезал треть ствола. Еще один разрез – и три куска станут достаточно маленькими, чтобы их можно было спрятать, и я смогу уйти… Так. Готово. Нож в кармане, стволы между рубашкой и комбинезоном, закреплены поясом брюк.

И назад в город. Вниз по склону не бегу, просто иду: вышел на вечернюю прогулку, наслаждаюсь красотой искристых гусениц, и симфонией лая, звона, и кудахтанья, и далеким пугающих ревом. Летучая мышь пикирует на меня и ухает… Мне вообще здесь быть не хотелось. Но надо идти по тропе, через ворота, по улицам. Шагать нормально. Может, чуть улыбаться, словно слушаю какой-то интересный канал. Я миновал нескольких колонистов. Кто-то меня игнорировал, кто-то кивал – скорее вежливо, чем приветливо.

И наконец лаборатория. Я пригнулся в дверях и запер их за собой. Добрался благополучно. Я исследую бамбук всеми имеющимися у меня приборами. В ближайшее время я не решусь добывать новые образцы.

* * *

Вот, на МР-сканнере опять эти клетки: легко заметить, потому что их масса. Длинные, тонкие: чтобы быть трахеидными канальцами для переноса воды, они должны были бы быть в десять раз толще. Они переносили электрические заряды. Нервные клетки: я это понял еще неделю назад на образцах других видов. Нервные клетки у растений! Я видел их во всех образцах: у всех растений на этой планете была нервная система! И на этот раз я изучаю Bambusairidis.

Я максимально медленно вращал стебель в сканере, пытаясь понять, для чего служат эти нервы, зачем они растению. Я решил проверить узлы – сочленения между коленами бамбука: достаточно логичное место для поиска какого-то назначения… Да, вот. Нейроны входили… куда-то: в какой-то небольшой орган. Я получил его срез. И еще один, под прямым углом, горизонтальный: орган оказался узким и длинным, примерно четыре микрометра длиной.

Я сделал несколько снимков и вывел их на экран для изучения… Достаточно сложный для всего лишь десятка-другого клеток, с прозрачной верхушкой, длинными сторонами – и нервами на конце. Ничего похожего я ни у одного земного растения не видел. До этого момента местная жизнь казалась не настолько странной, как мы надеялись. Похожая на земную, слишком похожая для крупных неожиданностей, как животная, так и растительная. Но теперь вот это… Животные… Я попытался вспомнить кое-что из зоологии… Это могло оказаться глазом. Роговица, хрусталик и нервы для восприятия света – вот чем это может быть. Я вызвал кое-какие справочные материалы и поискал там.

Омматидий – это выглядело именно как омматидий, элемент сложного глаза насекомого. Маленький глаз с прикрепленными к нему оптическими нервами. Мне надо было это проверить. Если этот орган способен видеть, то будет реагировать на свет. Мои образцы были живыми, ведь я собрал их всего час назад. Можно ввести проволочный микроволосок от датчика и замерить электрические заряды. Оборудование лежало на другом лабораторном столе.

Что-то грохнуло снаружи, и я вздрогнул. А потом я опознал этот звук: трещотки, которые носила городская стража, парами обходившая город. Не остановятся ли они у моей лаборатории? Я работаю ночью, так что центральный купол светится, и они поймут, что я здесь. Я заблокировал дверь, чтобы ни коллеги, ни миряне не могли войти и увидеть, чем я занят. Никаких коллег: я не готов поделиться своими знаниями – и, возможно, никогда не буду готов. Никаких мирян, потому что они меня остановили бы.

А может, и сделали что-то похуже. У них масса правил насчет всех растений. Можно срывать какие-то растения или плоды, и нельзя другие, или только какие-то части, или в какое-то определенное время. И прежде всего нельзя даже трогать радужный бамбук, ни в коем случае его не жечь, хоть он громадный и растет повсюду. А я препарирую образцы радужного бамбука!

Трещотка звучала все тише: стража прошла дальше, оставив меня в холодной лаборатории с каменными стенами и стеклянным куполом – наедине с этим растением, у которого могут быть глаза.

Я ввел датчики в препарат, установил его бережно… бережно… перед МР и накинул на аппарат куртку, чтобы ствол оказался в темноте. Поднес лампу ближе и осторожно снял куртку. Датчик дернулся. Глаз распознал свет.

Я повторил попытку. И еще один раз. А потом я взял лампу, которая давала ультрафиолетовый свет. Еще одна реакция. И еще раз, чтобы окончательно убедиться. А потом повторить с другим омматидием.

Глаза. Крошечные глаза. Их у него было множество. Я рассмотрел ствол под микроскопом и начал считать глазные клетки в выбранном наугад узле – первом, который взял. Тридцать четыре в этом узле, три узла на полуметровой соломине – а соломина небольшая по сравнению с монструозными стволами, которые я кое-где видел, причем эти растения присутствует повсюду. Чтобы записать общее количество глаз в этой долине, может потребоваться научная формула, потому что мы с Земли нужного количества нулей не привезли.

Если серьезно, то для обработки всех данных ото всех этих глаз необходимы громадные ресурсы мозга. Я уже видел мозги – то есть пучки нейронов – в некоторых корнях, собранных у других растений, исследовал их под микроскопами, МР-сканерами, сравнивал с животными Земли и Мира (спасибо, коллеги, за ваши заметки). Я нашел то, что искал: длинные тяжи ганглий в корнях наряду с сосудистыми пучками ксилем и флоэм и всего того, что может присутствовать в корнях. А еще там были вторичные массы, с новыми тяжами и ганглиями. Интересно.

Бамбук должен иметь подобные корни – мозг. И он может отращивать дополнительные мозги. У каждого растения на этой планете имелась нервная ткань, и у многих был мозг. Однако не такой большой, как у радужного бамбука. Он способен на многое с мозгом такого размера и с информацией практически от каждой части своего места произрастания.

Способен ли он слышать? То есть обнаруживать вибрацию? И обонять? Вероятно, да. На Земле растения улавливают вещества, находящиеся в воздухе, замечают движение и притяжение. В этом стволе нервных клеток было достаточно для самого разнообразного чувственного восприятия. Мне необходимо продолжать исследования.

Ох и как же мне хотелось этим заняться! Мне хотелось, чтобы растение – любое растение – меня почувствовало, взаимодействовало и общалось со мной, мыслило так, чтобы мне это было понятно.

Должен быть способ общаться с разумным растением, осознающим свое окружение. На Земле я смог бы взаимодействовать со… скажем… золотой рыбкой, научить ее проходить очень простой лабиринт, но не с дубом, а ведь дуб может жить веками и становиться мудрее меня. Я никогда не считал растения простыми автоматами, живыми саморегулирующими механизмами, тупо совершающими какие-то действия. Растения дают плоды для пищи. Это демонстрирует их осознание нас как плодоядных – возможно, туманное осознание, но тем не менее реальное. Насколько больше они знают?

Если бы только мы могли… измерить реакцию растения, наблюдать за тем, как оно принимает решение… как-то так. На что бы растения ни были способны, сколько бы я бесполезно ни наблюдал за ними, воображая их тайную жизнь, – пусто.

А миряне что-то знают, но не желают нам говорить.

Однако время было позднее, я устал, и мне пора было спать, а ведь мне еще предстояло тщательно за собой подчистить. Где спрятать образчики бамбука? Отключая и убирая приборы, я ломал голову над этим. А потом меня осенило: я брошу их в сортир – «центр даров», как они его называют. Дары? Кому? Бамбуку, который оккупировал город. Такому большому растению требуется масса азота.

И вот я ушел с пакетом препаратов и выбросил их, пока пользовался сортиром (это тебе, Стивленд!), и отправился спать в домик, который занимал с другими учеными, Му-Ри. Я думал, что буду слишком напряжен, чтобы заснуть, однако быстро отключился под захватывающие мысли. С первой минуты, как я увидел бамбук, я понял, что он принесет мне неплохие деньги, если мне удастся захватить его домой. Можно ли представить себе более красивое садовое растение? Большой, прекрасный бамбук.

Но теперь я не просто разбогатею, я прославлюсь – по крайней мере в научных кругах. И даже если на Земле к нашему возвращению по-прежнему будет царить фашистское безумие, деньги и слава меня защитят… но только если мне удастся больше узнать о бамбуке – громадном растении, способном видеть и мыслить. Bambusasapiens. Миряне многое знают. Как добиться, чтобы они мне рассказали?

О, и его плоды – такие возможности…

* * *

На следующее утро тройняшки Му-Ри вытащили меня из постели – три идентичных клона. Если они отключали свой идентификатор (что делали частенько), различить их было невозможно – ни внешне, ни по характеру, ни по знаниям. Посредственные зоологи, которым нравилось быть тремя частями одного.

Мне не нужны были их подозрения, так что я встал, натянул комбинезон и одежду и отправился с ними на завтрак. Небо было ясным, воздух – чуть прохладным. Зоологи весело обсуждали каких-то гигантских пауков, которых наконец-то описали.

– Они повсюду, – сказал мне ближайший Му-Ри, – но маскируются.

– Здесь? – подыграл я им, указывая на гигантский бамбук, мимо которого мы проходили.

– Нет, не в городе. Сюда они не заходят. Колония отучила их приходить. Но стоит выйти из города – и они повсюду.

Этот гигантский бамбук, мимо которого мы прошли, – он за нами наблюдает? Наверняка да. У тех глаз не было век. О чем он думает? Обо мне? Имея столько мозгов, он должен о чем-то думать. У животных мозги управляют процессами жизнедеятельности, движением, поиском пищи, какими-то действиями. Насколько я знаю, растения на Земле, даже секвойи, прекрасно без них обходятся. А здесь?

– Как вы считаете, насколько сильно колонисты изменили окружающую среду? – спросил я.

– В планетарном масштабе – незначительно. Все еще нетронуто. Ты же видел результаты облетов, которые мы делали на корабле. Потрясающе. Непосредственно рядом – пара одомашниваний и кое-какие условные реакции, но и только. Колония маленькая.

– Но есть нечто интересное, – подхватил другой Му-Ри. – Колонисты говорят, что не одомашнивали фиппокотов и фиппольвов. Они были одомашнены до того, как они сюда пришли, и не стекловарами, которые попали на планету незадолго до них. Доказательств у них нет. Они просто так считают.

Они дружно покачали головами, удивляясь.

– Точно, – отозвался я. – Они что-то знают, но нам не говорят.

– Как они смогли так быстро окультурить столько растений? – вопросил один из них.

– Хороший вопрос, – поддержал я. – Если бы мне удалось добиться, чтобы кто-то поговорил со мной откровенно, я смог бы узнать ответ.

На самом деле этот вопрос сам собой напрашивался. Я его задавал, но не получил удовлетворительных ответов. А если все растения способны мыслить, то вопросы становятся даже более непростыми. С чего бы, например, ананасам сотрудничать и становиться культурным растением? Они как-то договорились? Как? Участвовал ли в этом бамбук? А если колонисты узнают, что я стащил образцы бамбука и их исследовал, станут ли они вообще со мной разговаривать? Или просто убьют?

Мы зашли в большое прямоугольное здание рядом с кухней, где все питались: очень похоже на школьную столовую. Раздача и шведский стол в одном конце, а все остальное помещение заполнено столами и скамьями. Масса света и масса окон, и большие двери открываются в хорошую погоду. Я огляделся и попытался вспомнить занятия по социологии, потому что если удастся выявить слабые звенья, то я смогу вытянуть из кого-нибудь сколько-то информации.

Колонисты обычно рассаживались в соответствии с поколениями, каждое из которых имело свой маркер, например черные шляпы или бритые головы, – но не всегда. Иногда они собирались рабочими группами или семьями. Может, я найду группу фермеров? Они могли бы что-то мне рассказать.

Если вообще станут со мной разговаривать. Во время эпидемии гриппа они держались от меня подальше, словно я сорняк, готовый испортить их поля, как будто это я источник инфекции. (Я проверил: я им не был.) После того как нашли антивирусное средство, которое за пару суток поставило на ноги всех больных, кроме самых тяжелых, а всем остальным дало иммунитет, они все равно продолжали смотреть на меня так, будто я вот-вот мутирую в ядовитую крапиву.

Ом велел держаться смиренно. Я мог бы таким прикинуться, пойти с ними, заняться с ними прополкой и разговаривать с ними. И слушать. Узнавать. Рано или поздно они проговорятся. Я сел бы вот за тот столик, с Джеральдиной: она слишком труслива, чтобы грубить, но при этом она знающий фермер. Она позволит мне напроситься на работу в полях.

Но сначала – еда. На столе чуть подальше были выложены хлеб, ореховая намазка и плоды – плоды радужного бамбука. Я тщательно проанализировал эти плоды. В них присутствовал кофеин. Отличный плод для завтрака. Очень вкусный. Такие плоды будут прекрасно продаваться на Земле. Я взял один и положил на глиняную тарелку вместе с хлебной лепешкой, прихватил чашку с чаем из краснопсовки и…

У меня за спиной какой-то мужской голос раздался так громко, что я отвлекся.

– Бархатные листья? Даже если бы их варили неделю, а потом окунули в мотыльковое масло, то они все равно остались бы несъедобными. О чем ты только думала?

Перевод, прошедший по моей связи, не соответствовал тому возмущению, которое звучало в исходном голосе. В этом-то и заключалась проблема перевода. Вот почему я постарался как можно лучше выучить английский и заставил себя привыкнуть к мирянскому акценту.

Я обернулся. Позади меня оказался столик с экспериментами поваров. Если вы что-то с него пробовали, то должны были дать отзыв.

Повариха – полненькая женщина – просто пожала плечами:

– Я подумала, что они могли понравиться стекловарам. Как смело, что ты попробовал.

– В следующий раз вывешивай предупреждение.

– Я думала, слов «бархатные листья» уже достаточно.

Они секунду прожигали друг друга взглядами, а потом вернулись к своим делам. Антропологи объясняли, что здешняя культура очень прямолинейна.

Бархатные листья. Еще что-то, еще один факт, который стоило бы прояснить.

Кто-то тронул меня за локоть. Ом.

– Ты не против сесть со мной?

– Конечно, нет.

Ну, вообще-то да, против, но выбора у меня нет. Я пошел следом за ним к его столу в центре зала. Ему нравилось находиться в центре внимания, становиться старшим по месту пребывания. Там оказались еще Карола, и Голубка, и один из Му-Ри. Ом дождался, чтобы я сел и начал есть, задавая мне вежливые вопросы о том, как мне спится и полностью ли я адаптировался к пище, от которой у нас поначалу бывала диарея и кое-что похуже. Я заверил его, что у меня все в порядке.

– Наверное, ты знаешь: мы обнаружили, что у кораллов здесь есть ДНК, тогда как большинство остальных живых организмов базируется на РНК.

Я кивнул:

– И растений с ДНК нет, только с РНК.

– Вот это мы и хотели бы исследовать. Хотим отправиться на Коралловые равнины и собрать образцы.

– Хорошая идея.

– Отлично. Му-Ри Фа организует поездку завтра. – Он указал на Му-Ри за нашим столом. – Он сообщит тебе подробности.

Я судорожно сглотнул, чуть не подавившись:

– Я в ней участвую?

– Да.

Карола что-то тихо сказала Голубке.

– Тебе там понравится! – объявила Голубка. – Я недавно вернулась. Там красиво и очень интересно. Могу все тебе рассказать. Часть растений те же, а некоторые – совершенно другие. И конечно, кораллы невероятно интересные.

Я понял часть ее слов, а канал разобрался с остальными.

– Они могут травмировать, – напомнил я.

Она вскинула руку с обрубленным пальцем:

– Надень перчатки и не снимай. И не делай глупостей, как царица Ржа. Кораллы охотятся и достают довольно далеко. Я написала подробный доклад о нашем визите. Ты можешь его прочитать!

Наверное, длинный доклад на классическом английском. Я не стал отвечать.

Чуть выждав, Карола предложила:

– Я его прочту и перешлю тебе резюме.

– О! – добавила Голубка, чуть подпрыгнув от энтузиазма. – И вам надо взять в команду Артура. Он молодец и сможет вас защитить. И Каузи, если он выздоровел. Надеюсь!

– Артур там был? – уточнил Му-Ри Фа.

Голубка начала рассказывать об их недавней вылазке. Подробно рассказывать – и Фа вроде бы было интересно. Я пытался слушать, но в основном пытался убедить себя, что действительно хотел бы участвовать. Однодневная вылазка, туда и сразу обратно, времени отнимет немного, но если мы найдем интересные виды – а судя по ее словам, найдем, – то их надо будет исследовать. У меня и так интересных объектов было больше, чем я мог бы справиться. Нам следовало взять двух ботаников, но всем животные казались интереснее растений – возможно, из-за того, что мы, люди, тоже были животными. А ведь животных без растений не было бы!

Таких, как Стивленд. Самое интересное растение.

– А радужный бамбук на Коралловых равнинах есть? – спросил я.

– Мы посадили семена, но с… Но мы ни про какой бамбук не знаем.

Стивленд… Она чуть было не сказала «Стивленд»?

* * *

Ближе к вечеру на городской стене я разговаривал с Зайвоном – одним из антропологов. Я поднялся туда, чтобы пошпионить за колонистами – посмотреть, что они делают рядом со Стивлендом, – и полюбоваться окрестностями. Здесь у всех растений есть нервы и мозг. Зайвон заметил меня наверху и присоединился ко мне. Я был чуть раздосадован помехой. Я надеялся, что если буду смотреть достаточно долго и внимательно, то замечу что-то – какую-то закономерность, которая покажет, как они мыслят, как взаимодействуют, что мне можно было бы сделать…

– У меня к тебе вопрос, – объявил он. – Он странный, но задать его нужно. Это про те деревья, которые называют Стивлендом.

– Задавай.

Он откинулся на стену и посмотрел вдаль, щурясь.

– Вчера одна четырехлетка сказала, что разговаривала с ним… С ним, она говорила о дереве «он», а не «оно». Я подумал, что это, наверное, детская фантазия, но вдруг нет, так что я поддержал разговор, и она рассказала подробности. По ее словам, он разговаривает через механизм, и много говорит на собраниях, которые они устраивают почти каждый вечер. Я сказал, что мы ни разу не слышали, чтобы он там говорил, а она ответила, что он отключен. Он не будет говорить с людьми с Земли.

– А что с нами не так?

– Ага. Я спросил почему, но она ничего внятного не сказала, так что, скорее всего, она сама не знает. Но я задаю тебе вопрос: такое возможно?

– Говорящие растения? – Я взвешивал свои слова. – Не знаю. Не могу сказать ни да ни нет. Похоже, у местных растений есть нервная система. Я не закончил исследования. Но меня тревожит то, что колонисты лгут нам в этом.

– Это дерево – один из столпов их культуры. Как и убеждение, что мы погубили Землю, из-за чего их предкам пришлось улететь. Если бамбук – это основа, то они хотят его защитить. Они – люди практичные. В этом я сильно расхожусь с Омом. Он видит предрассудки или романтизацию, а я – вескую причину, которую мы просто пока не выяснили.

– Ом. Заключительный отчет напишет он.

– Свой заключительный отчет, – парировал Зайвон. – У меня будет мой собственный.

– Когда мы вернемся на Землю. Кстати, что там вообще происходит? Мы должны были бы получать сообщения. Так планировалось: регулярная радиосвязь.

Он устремил взгляд на каких-то работающих в поле людей.

– Если бы с Земли не поступало сообщений, Ом беспокоился бы. Он молчит, так что, полагаю, мы их получаем. Возможно, Поллукс не желает их обнародовать, если он снова в деле. Он все еще… э… нестабилен. Точного диагноза не знаю. Хоть бы он прекратил жаловаться и пытаться заставить нас с ним соглашаться. Ну, Ом ведь тоже инструмент государства. Они не хотят, чтобы мы знали, что происходит.

– Думаю, это хороший знак. Отсутствие новостей – хорошая новость.

Зайвон продолжал смотреть вдаль.

– Да, но в какой-то момент нам, возможно, придется что-то сделать, чтобы выяснить, каково наше реальное положение.

– Возможно.

* * *

Рассвет. Я, Хаус, Му-Ри Фа, видеооператор, регистратор информации и Артур с Каузи – оба нагруженные примитивным оружием – ждем посадки на конвертоплан, пока пилот проводит какую-то проверку. Вокруг нас поля и леса бдят, наблюдают.

– Как дела у Каузи? – спросил я у Артура.

Каузи стоял рядом с ним, словно преданный пес. Я мог бы и сам догадаться, но решил подольститься к Артуру. Судя по докладу Голубки, он хорошо осведомлен. Он охотник, а не фермер, и исследователь, и лидер, и еще что-то… Что-то, о чем туземцы говорить не желают.

Каузи закудахтал, и мой канал дал перевод:

– Хорошо. Не земной вирус, это была мирянская бактерия, легкое лекарство. Я сильный. Я быстро поправляюсь. – Он взял Артура за руку (почему-то это мне не понравилось). Он указал на гермокостюм, который Хаус заставил надеть всех членов экспедиции. – Хорошая одежда для Коралловых равнин. Но, возможно, недостаточная. Возможно, их надо назвать Голодными равнинами. Ты будешь осторожен со всем, что видишь, и еще осторожнее – с тем, чего не видишь.

– А что мы увидим?

– Крупные кораллы, – ответил Артур. – Держитесь от них подальше. Они достают далеко своими жалами, диаметром до трех рук. И животные – они все опасны. Много подземных существ, так что следите, куда ступаете. И растения. Увидите странные растения. Мы внимательно их не рассматривали, но, наверное, они тоже чем-то опасны.

К нам подошел Хаус и широко улыбнулся:

– С этим мы справимся. У нас костюмы и оружие, – он указал на их копья, – в сто раз лучше вашего.

Разрыв в технологиях. Наши костюмы могли менять цвет для маскировки, защищать от пуль, газов, огня, излучения и радиации. На колонистах были высокие кожаные сапоги, плотные куртки и кожаные перчатки. У Хауса за плечом висела пуле-лучевая винтовка, а карманы и подсумки были набиты более мелким оружием и приборами. У Артура и Каузи были копья со стеклянными наконечниками, лук и стрелы со стеклянными наконечниками, ножи из каменного дерева и подсумки, наполненные предметами из дерева, глины, волокон, стекла, кожи и камня. На Мире почти не было металлов, так что его обитатели жили в каменном веке.

Хаус нес свой шлем под мышкой. В нем были полнообзорные датчики видимого диапазона и за его пределами, аудиоусилители, коммуникаторы и связь с винтовкой для точного прицеливания на большом расстоянии. Сложные глаза Каузи давали почти 360-градусный обзор, но, по словам врачей, только в ограниченном визуальном диапазоне.

Я почуял землянику: это означало, что Каузи смеется.

Артур посмотрел на стекловара:

– Лучшее оружие – это осторожность. Там голодно, это правда.

Я спросил:

– Разве тебе не нравятся равнины? Голубка сказала, что ты считаешь их красивыми.

Он кивнул, хмурясь:

– Да, красивые, но смертоносные. Я вообще-то не хотел туда возвращаться, но не могу отпустить вас одних, так что пришлось согласиться и вступить в эту команду.

Хаус покачал головой, продолжая улыбаться, и передал мне: «Человек с каменными орудиями считает, что нам нужна его помощь».

Хорошо, хоть Артур с Каузи не слышали этого оскорбления.

Мы поднялись на борт. Хаус открыл панель и вручил Артуру и Каузи наушники.

– У нас в мозге соединение, знаете ли. А это – тоже вроде соединений, только внешние. Вы можете их надеть – и мы сможем общаться. – Тут он посмотрел на Каузи. – Как-то.

Артур принял наушник с округлившимися глазами и держал на ладони, глядя на него с неожиданным благоговением и широкой улыбкой. Я впервые видел, чтобы мирянин возбудился при виде чего-то технологического. Он заправил ухо в петлю, вставил наушник и стал слушать. Хаус передвинул ползун на петле. Через секунду глаза у Артура стали еще круглее, и он прикусил губу, чтобы справиться с восторгом.

Каузи наблюдал за ним, после чего проверил свой ползун, пробормотал что-то насчет «двух ушей» и заправил наушник за шарф у себя на шее.

– Мы можем с этим говорить? – спросил он.

– А, да. Микрофоны.

Хаус снова залез за панель под пристальным взглядом Артура. Они получили микрофоны на зажимах для воротников.

Девчушка говорила, что Стивленд разговаривает с помощью механизма. Радио – это механизм. Артур сможет оценить пользу от радио.

Мы взлетели. Оба туземца увлеченно смотрели в окна. Стоя рядом, они что-то друг другу показывали. Я сидел у соседнего окна – и был почти так же зачарован. Мы пролетели над краем леса и началом равнин. Линия была настолько четкой, что казалась искусственной.

– Почему лес вот так заканчивается? – спросил я.

– Лес воюет с равнинами, – ответил Артур.

Интересная метафора. Если это метафора.

– Как это?

Он поджал губы, а потом пожал плечами:

– У каждого своя экология. Так что они воюют за то, чтобы они были раздельными.

– Откуда ты знаешь?

Он на секунду задумался.

– У меня есть глаза.

Врать он не умел.

– Ты знаешь, что, по нашему мнению, кто-то один может быть для Мира родным, а второй – с другой планеты?

– Да, так мне показалось, когда я там был.

– Ты много видишь для человека практически без технологий.

У меня это вырвалось прежде, чем я понял, что его оскорбляю.

– Я всегда внимателен, – буркнул он, поняв суть моего вопроса и уклоняясь от ответа.

Каузи издал какие-то звуки, слишком быстрые для перевода. Артур протянул руку и погладил его по тому месту, которое могло считаться плечом.

– Ты быстро учишься, – сказал он ему.

Конвертоплан начал снижаться.

– Нет, там не приземляйся!

Артур бросился к пилоту и начал что-то говорить и жестикулировать. Из-за шума двигателей я их не услышал. Конвертоплан пролетел еще около километра и снова снизился. Я смотрел на землю под нами, гадая, что с ней не так, а потом увидел. В том месте, куда мы сначала направлялись, была масса сходящихся линий крупных белых и розовых шаровых кораллов. При посадке мы часть из них наверняка повредили бы. Из доклада Голубки я узнал, к чему это привело бы. Видимо, я оказался единственным, кто его читал – по крайней мере, его краткое изложение, – и время я потратил не зря. Ей за него могли бы дать степень доктора философии.

Мы сели на голом участке – на вершине холма. Голубка хорошо описала эту местность. Неровная поверхность с массой борозд. Кустарник на вершинах, странной формы и цвета: растения, по ее предположению, но она вблизи их не видела. Землю покрывали крохотные шарики, веера и рога разнообразных цветов. Кораллы, по ее словам. Я огляделся в поисках какого-нибудь движения. Никакого. Хорошо.

Артур вернулся и заговорил с Хаусом о чем-то – похоже, очень серьезном. Хаус заглянул в кабину, потом снова заговорил с Артуром. Оба выглядели озабоченными. Когда шум моторов стих, я услышал конец вопроса Хауса:

– …если бы мы их раздавили?

– Могли бы. По-моему, они легко ломаются – и они смертельно опасны. Если бы мы раздавили центральные, остальные атаковали бы. Думаю. Не уверен. Но знаю, что к ним надо относиться серьезно. Именно такой коралл убил царицу Ржу. Если ты, – тут он указал на Му-Ри Фа, – хочешь взять образец, бери маленьких. – Он сложил пальцы в кружок диаметром в пару сантиметров. – Не подходи к крупным. Но маленькие тоже будут нападать. Мне кажется, они соединены под землей, так что держись подальше от любых крупных.

– Принято, – отозвался Хаус.

Он надел шлем и направился к выходу – первым, как и планировалось. Дверь открылась, он выпрыгнул – и мы услышали далекое жужжание, а потом что-то поближе громко защелкало. Дунул ветерок, влажный и с явным душком меркаптана – запахом кишечных и болотных газов. Это кое-что сказало относительно экологии. Через минуту нам дали отмашку. Однако то щелканье меня встревожило, так что я пропустил вперед Артура и Каузи, а за ними и Фа. Потом наступила моя очередь – если бы я пошел после техников, это поставило бы под вопрос мой ранг и стало бы свидетельством трусости.

Я убедился, что перчатки плотно прилегают, и пожалел, что шлемы носят не все. Тогда я мог бы подключиться к их каналам, знать, куда прыгаю, и не казаться чрезмерно осторожным. Мне было видно, как Хаус спрашивает у Артура, в какую сторону нам идти. Я приготовился прыгать, все еще не привыкнув к более быстрому падению по сравнению с Землей.

Я приземлялся тяжело, и почва у меня под ногами просела. На секунду я запаниковал, но проседание составило всего сантиметр примерно. Успокойся. Просто мягкая почва. Хаус, Фа и Артур обсуждали, указывая куда-то. Каузи смотрел в другую сторону с луком в руках. Дул легкий ветерок. Я еще раз осмотрелся.

Из-за разноцветных пятен земля походила на поле с цветущими низкими дикоросами. Масса красного и розового, мало зеленого. А разбросанные кое-где крупные белые сферы были самым странным зрелищем из всего, что мне довелось увидеть. Здесь исследований хватило бы на целую жизнь. Мне и без того исследовательских материалов уже хватило бы на целую жизнь. Я мог бы целую жизнь исследовать вообще нечто одно. Стивленда.

«Надо с этим заканчивать, – подумал я. – Набрать образцов – и улетать».

– Давай пойдем туда, – передал я Артуру, проверяя работу радио, и указал на группу вроде бы стволов, увешанных коричневатыми волнистыми листьями. Странно видеть коричневые растения не под водой. Солнечный спектр здесь идеально подходил для зеленых растений – даже лучше, чем на Земле. Тогда коричневое растение станет удачным отправным моментом в поиске того, что не принадлежит родной экологии Мира.

Артур прикоснулся к наушнику, но не прекратил осматриваться. Он указал на гигантских блестящих лиловых жуков вдали от нас – примерно в километре.

– Эти съели наш плот, когда мы в прошлый раз здесь были.

– Большие, опасные, и больше ничего не известно, – сказал Каузи. – Здесь на радио шумно.

– Они далеко, – отозвался Хаус. – А что до радио, то иногда оно шумит – фоновый шум. Его называют «помехи». Но это не страшно.

– Не знаю, насколько быстро они могут двигаться. И вообще, – тут Артур посмотрел на землю ближе к нам, – нам надо опасаться мелких, быстрых, близких и опасных тварей. Каузи, не видишь таких?

– Эй! – воскликнул техник, вздрагивая. – Что-то ударило меня по ступне!

Каузи одним прыжком оказался рядом с ним, держа копье наготове, и осмотрел землю. Он тут же успокоился:

– Кораллы. – Острием копья он указал на что-то на поверхности. – Они выбрасывают жала. Следить надо за сильным ударом червя.

Артур посмотрел на меня, а потом – на растения.

– Ты хочешь вон те? Ну, в ту сторону ведет нечто вроде тропы, так что я пошел бы так.

Он указал на чуть более голую почву, образующую линию на земле.

– Ты пойдешь со мной?

Он посмотрел на Хауса, и тот кивнул.

– Каузи, ты поможешь им собрать кораллы и не убиться?

– Трудная работа, но я получу успех.

Я пропустил Артура вперед. Он шел медленно, осторожно. Земля у меня под ногами казалась мягкой и ломкой.

– Твой напарник довольно забавный, – сказал я.

– Он действительно быстро учится. Они все такие.

Он приостановился, ткнул копьем во что-то и пошел дальше.

– Он ведь напарник, так?

Или раб. Так говорил Зайвон.

– Формально он мой сын, но напарник – тоже хорошее слово.

Я огляделся, изумляясь чуждости этих равнин. А потом вспомнил про свою цель.

– Похоже, наши технологии вас не особенно интересуют.

– Ты имеешь в виду ружья и все такое? Это интересно, но, когда вы улетите, их тоже не станет, так что нет особого смысла с ними знакомиться.

– Но радио тебе нравится.

– Лучше, чем почтовые летучие мыши. – Он остановился в нескольких метрах от растений. – Какой у тебя план?

– Взять пару образцов. То есть целое растение. Корни, если получится. У меня с собой лопатка.

– Копать здесь интересно. Очень много всего под землей. Я бы предпочел лопату с длинным черенком.

– На мне защитный костюм.

– Отлично, но дай я проверю, нет ли сюрпризов. – Он подошел к растениям с копьем наготове, а потом ударил по стволам и по земле. Какие-то насекомоподобные существа разбежались. – Которое растение?

– Как насчет второго?.. Да, вон того, у которого много листьев. Выглядит здоровым.

Он снова ударил по нему, потом ковырнул землю:

– Чисто.

Я подошел и осмотрел растение. Деревянистый ствол, жесткие линейные листья с параллельными прожилками, толстый щетинистый кутис.

– Ну, давай копать.

– Ты копаешь, я охраняю.

Почва была влажная и полная чего-то, похожего на разноцветные камешки или гальку, но часть из них подпрыгивала и дергалась. Я их избегал. Животные – это задача Му-Ри. Фа передал, что они спускаются в сырую промоину для сбора образцов: он ликовал так, словно нашел золотую жилу. Отлично, если его это устраивает.

Продолжая копать, я спросил у Артура:

– А почему у вас нет ученых по растениям?

– Гм… Стой, это что?

Что-то красноватое выскочило из дыры, из почвы с одной стороны, и спряталось с другой. Похоже, там был туннель.

– Сбежал. Надеюсь, не вернется, но будь внимателен. – Он передвинул камень, затыкая туннель. – Фермеры знают все про растения. А когда мы только приземлились, там был ученый по имени Октаво. Он составил правила насчет растений.

– Правила?

Может, правила для радужного бамбука?

У коричневого растения оказалось обширное корневище с узлами. Будут ли в них симбионты, как на Земле? Корни были только тонкими, волокнистыми, видимо, не для хранения информации, так что я начал лопатой их обрубать в десяти сантиметрах от ствола. Прочные корни, трудно разрезать. Я вздрогнул, когда что-то с жужжанием пронеслось рядом.

– Да, – подтвердил Артур, глядя в сторону звука. – В правилах говорится, что растения могут считать, могут видеть, могут двигаться. Все в таком роде. Так он сказал.

– Все такое… Это правда, могут.

– Так, – сказал он, – я возьму твое растение.

Я закончил окапывать корни. Он взял ствол с комком почвы на корнях и поместил в мешок для образцов, который я развернул.

– Ты доверяешь растениям? – спросил я.

– Следи за почвой. Кто знает, что в ней? Открывай мешок осторожно. Доверяю? Они двигаются медленнее, чем я, так что можно не беспокоиться.

Он ничего не сказал насчет того, что растения могут оказаться умнее нас.

В канале связи с остальной группой взревели помехи. Наверное, они вышли за пределы уверенной связи с конвертопланом. Передатчик у нас всего один. Но мне надо было как можно быстрее сделать свою работу, чтобы можно было возвращаться домой.

– Ты видишь здесь еще какие-то растения, которых нет в лесу?

Он видел множество, и пять видов оказались прямо вокруг нас, более мелкие и на первый взгляд совершенно не похожие на растения леса. Я постарался быстро упаковать их и приготовился возвращаться.

– Давай вернемся к конвертоплану. Фа уже набрал все, что хотел, и даже больше.

– Я их слышал. Забавно, как радио передает Каузи. Дает ему человеческий голос. Он говорит, что они взяли слишком крупные кораллы. И слишком много. Очень опасно и глупо. Но хотя бы все сделали быстро. Буду рад уйти.

Мы у конвертоплана оказались первыми. Остальные все еще поднимались вверх по откосу, возбужденно обсуждая реакцию кораллов во время сбора. Каузи не переставал сетовать на то, что они не осознают всей опасности кораллов.

– Возможно, больше чем глупо.

Помехи стали еще сильнее. Он развел руки, показывая, насколько большие – не меньше полуметра.

– Ты меня хорошо слышишь? – спросил я.

– Ужасно, ужасно, – ответил Каузи.

– Не настолько плохо, – возразил Хаус. – Но и не хорошо.

– Что-то не так, – сказала информационный техник. – У меня интерференция…

Тут ее голос ушел. Она и второй техник были уже близко и напрямую заговорили о том, что у планеты мощные магнитные поля и сильный напор солнечных ветров с высоким зарядом. Артур что-то сказал, но мой чип это не перевел. Время и место для сетевых проблем были неподходящие. Что-то на земле рядом с нами начало щелкать.

– Давай возвращаться! – крикнул я Фа.

Они с Хаусом вдвоем тащили громадный мешок, раздувшийся от образцов. Они остановились у двери.

– Открывай! – приказал Фа пилоту, остававшемуся внутри. Я едва это расслышал за визгом помех. Я отключал связь. Похоже, Фа повторил приказ. Он заколотил в дверь. Подергал ручку.

– Она могла закрыться автоматически, но не должна была, – громко объявил Хаус. – Могу снять блокировку вручную.

Он снял перчатку и приложил руку к замку. Возможно, замок щелкнул – а может, это был какой-то шум снаружи, но дверь он открыл и запрыгнул внутрь.

– Мосеги! – выкрикнул он имя пилота. – Мосеги!

Артур что-то сказал про пилота. Каузи ответил уханьем. Я снова проверил свой канал, но от шума у меня моментально заболела голова.

– Связь не просто сбоит, – сказал я информационному технику.

Она проверила канал, скривилась и тряхнула головой, избавляясь от неприятного чувства.

– С таким я не сталкивалась.

Она вытащила какой-то прибор и включила его. При виде показаний на экране у нее отвисла челюсть – и она развернула его, демонстрируя второму технику.

– Боже мой! – охнул он и посмотрел на нас. – Тут должен быть передатчик. Передатчики, несколько. Нас глушат.

– Фа! – крикнул Хаус. – Иди сюда!

Фа поспешно и неуклюже забрался в салон, а Артур догнал его одним прыжком.

Мы остались стоять. Каузи жестом показал, чтобы мы встали рядом друг с другом у фюзеляжа, а сам остановился перед нами, глядя наружу, охраняя нас. Несколько часов назад я над ним посмеялся бы. Сейчас я был ему благодарен. Воздух пах гнилыми бананами – наверное, это был какой-то стекловарский запах.

Внутри громко говорили. Наконец Артур сказал:

– Болен. Легкие. Полны жидкости.

– Он умрет? – спросил Хаус.

– Возможно. В городе – нет. Кто еще может лететь?

– Я могу, основы пилотирования, – ответил он. – Но без радио не получится.

– Приборы работают? – уточнил Фа. – Велма! – окликнул он информационного техника. – Подойди и проверь приборы!

Она засунула сканер в карман жилетки, повернулась и начала забираться в салон. Я сцепил руки, чтобы ее подсадить. Краем глаза я увидел, как Каузи поднимается на задние ноги, сжимая копье в руках. А потом он повернулся к нам, что-то проверещал и жестами приказал нам двоим залезать в конвертоплан – оператору и мне. Когда мы оказались внутри, он и сам запрыгнул туда и что-то крикнул Артуру. Теперь от него пахло апельсинами.

– Трилобиты, – перевел Артур. Он придерживал пилота в вертикальном положении на одном из пассажирских мест, пока Хаус его пристегивал. – Лиловые. Вы их видели. Теперь один на той стороне.

Он указал и добавил что-то, чего я не понял. Хаус нашел кислородную маску и закрепил ее у Мосегина на голове, после чего максимально откинул спинку сиденья.

Фа бросился к окну и подозвал к себе оператора, чтобы тот тоже посмотрел. Я нашел свободное окно и тоже выглянул. Громадный лиловый трилобит полз вверх по склону к нам. Еще один, вдвое крупнее, чуть приотстал от него.

– Насколько опасны? – спросил Фа на английском.

– Очень, – ответил Артур.

– Гигантский мечехвост, – сказал Фа.

– Надо его заснять! – заявил оператор.

Ухватив камеру, он начал открывать дверь.

– Нет! – хором крикнули Хаус, Артур и Каузи, но он уже выпрыгнул наружу. Все растерялись, так что я закрыл дверь, проследив, чтобы она не защелкнулась. На что бы ни были способны эти лиловые твари (а я уже повидал немало местных животных), люк конвертоплана им не открыть.

Оператор нажал кнопку на груди своего костюма и словно растворился: включился камуфляж.

Хаус с Велмой снова вернулись к проверке приборов. Хаус нацепил на ухо радионаушник и подсоединил его к приборной доске. Он послушал – и покачал головой. Они продолжили тихо переговариваться, явно не радуясь тому, что выясняется.

Что-то крупное врезалось сзади в конвертоплан. В ту сторону обзора не было, так что Каузи быстро открыл дверь, высунул наружу свою длинную голову, а потом втянул ее обратно и закрыл люк. Он что-то затараторил Артуру, продолжая вонять апельсинами.

– Может, он способен повредить аппарат, – перевел он, подкрепляя свои слова жестами. – Хаус, оружие?

Хаус улыбнулся, взял винтовку и защелкнул шлем, после чего бросился к двери и выскочил наружу, предоставив Каузи снова задвинуть створку на место. Я пристроился к окну, потеснив Артура.

Хаус прицелился и выстрелил. А потом нечто… мечехвост?.. завопило. Ему ответили другие вопли. Это плохо. У него есть друзья. Мечехвост снова ударил по конвертоплану. Хаус снова выстрелил. И еще раз. Какой-то мечехвост надвигался на него.

Артур подбежал к двери, открыл ее и закричал, указывая. Хаус развернулся и выстрелил. Громадный мечехвост метнулся к нему и сбил с ног. Я знал, что в салоне есть запасы оружия – но где именно?

Артур закрыл дверь. Лицо у него было мрачным, но задумчивым. Каузи что-то сказал. Артур подошел к нему и пригнулся у окошка. Секунду он просто смотрел, а потом бросился к Велме.

Он говорил и махал руками. Она, похоже, не понимала. Он схватил планшет и стило и что-то изобразил. Фа подошел посмотреть. Они с Велмой нырнули в кабину. Артур вернулся к окну. Мечехвост то ли топтал, то ли жевал Хауса.

– Что ты сказал?

– Сделать конвертоплан оружием.

– Как?

– Двигатель. Шум и огонь.

Фа крикнул из кабины:

– Где оператор?

Каузи ответил, указывая направление.

– Тень, – перевел Артур. – Там, у синих растений.

Я посмотрел в окно и через секунду различил тень с очертаниями мужчины: того идиота, который выскочил, чтобы снять все это. Он стоял далеко и был в безопасности благодаря камуфляжу.

Двигатель зашумел, включаясь. А потом он взревел, и конвертоплан дернулся. Мне показалось, что я слышу винтовку Хауса, но решил, что принял желаемое за действительность.

Конвертоплан еще раз дернулся, двигатели оглушали. Мечехвост застыл на месте. Машины снова взревели. На минимальной мощности двигатели выбрасывали не холод, а огонь. Сверкнул горячий выхлоп. Мечехвост убежал – исчез за секунду. Второй – видимо, подбитый Хаусом – удалялся медленнее, но явно спешил. В отдалении какой-то коралл взорвался от жара и ярко вспыхнул.

Артур открыл дверь и спрыгнул на землю. Подбежав к Хаусу, он помог ему подняться. Он закричал оператору – смысл был понятен даже без слов. Тень оператора бросилась к конвертоплану. Каузи стоял у двери и, хватая за руки, втаскивал в салон людей одного за другим, а потом закрыл дверь и жестом велел мне ее запереть.

Костюм Хауса был в грязи. Что-то от него отвалилось. Артур метнулся молнией и затоптал отвалившееся, а потом схватил Хауса руками в перчатках и стал осматривать его костюм, поспешно сбив и затоптав еще что-то. Хаус снял шлем. Он вроде бы остался невредим, но вид у него был мрачно-сосредоточенный. Бросив на оператора уничижительный взгляд, он ушел в кабину. Фа с Велмой вышли и пристегнулись к креслам. Артур проверил состояние пилота. Двигатели зашумели еще сильнее – и мы взлетели.

Мы сидели молча, приходя в себя. Я проверил свой канал. По-прежнему одни помехи. Спустя еще несколько минут, когда показался лес, я проверил еще раз. Связь заработала нормально. Но что мне сказать? Я вспомнил о своей цели: узнать насчет Стивленда. И я передал Артуру: «Молодец».

– Все охотники – бойцы. Я не привык сдаваться. – Он посмотрел в окно: мы пересекали границу равнин. – Не хочу туда возвращаться. Они слишком голодные. Нам не стоит вызвать помощь для пилота?

– Уже, – сказал Хаус. – И да – ты молодец.

Полет продолжался. Фа и Велма увлеченно просматривали видеосъемку оператора. Хаус безукоризненно посадил конвертоплан на поле у города. Наверное, включил автопилот. Там уже ждала команда с носилками, и пилота стремительно унесли. Я остался с несколькими объемными мешками, но Артур и Каузи задержались, чтобы мне помочь.

«Там было красиво», – передал я, чтобы завязать разговор, но тут подумал, что они должны были вернуть приемники и меня не слышат.

– Красиво, – сказал Каузи. Он сунул руку в глубокий карман своей куртки и достал что-то красное и пушистое, осторожно удерживая.

Комочек зашевелился, поднял глазастую голову и осмотрелся. Младенец-фиппокот? Но они ведь зеленые! И как он меня услышал?

У Артура отвисла челюсть, но он тут же рассмеялся и хлопнул Каузи по плечу:

– Думаешь, сможем приручить?

– Да. Я нам нашел любимца. Отличный для охоты. Отличный для подарка Вайе.

«Как ты его назовешь?» – передал я вопрос, проверяя свои подозрения.

– У фиппокотов зеленые имена, – ответил Каузи. – Этому нужно красное.

Он по-прежнему был с радиоустройством. Артур свое не надел, но я не видел, чтобы он его возвращал. Он был занят тем, что сгружал пилота. Наверное, он его тоже оставил себе.

К вечеру равнинные растения, посаженные в цветочные горшки снаружи нашей лаборатории, вызывали у колонистов больше интереса, чем у моих товарищей по экспедиции. Нас просто завалило новым, и образцы стали всего лишь еще одним новым элементом. А вот колонисты понимали, что растения – это важно.

Остаток дня я исследовал мои образцы. Как и ожидалось, их морфология отличалась как от «лесной» растительности, так и от земной. Никаких нервов и органов чувств я не обнаружил. У них и у кораллов была одна и та же биохимия, даже немного метана, и, как и у них, присутствовали ДНК. Кораллы Фа, помещенные для безопасности в загон с кирпичными стенами, оставались инертными.

Четыре типа жизни на Мире: человеческая, стекловарская, лесная и равнинная.

Самый красивый местный вид – и, возможно, самый умный – рос у меня над головой радужными стволами, и я в его немоту не верил.

За этот долгий день я не приблизился к тому, что хотел выяснить. В самом его конце Ом пришел поблагодарить меня за «достойную миссию на этой странной, чудесной планете». Единственным результатом его визита стало то, что я лег спать позже.

* * *

«Проснись, – прошептал у меня в голове голос Артура, – мне надо кое-что тебе показать».

Минута сонного непонимания, а потом я вспомнил. Он оставил себе радио. Он умеет им пользоваться. Все три Му-Ри похрапывали. Было темно.

«Вставай, одевайся. Я скажу, где меня искать».

Стивленд! Он покажет мне Стивленда. Похоже, мои поиски информации до него дошли.

«Иду».

Я постарался как можно быстрее и бесшумнее натянуть одежду и добавил мирянский шарф с радужным узором, который одна из женщин обменяла на мои носки, и поднырнул под притолоку, выбираясь на холод. На востоке чуть брезжил рассвет. Скоро встанет солнце.

«Ты голодный. Захвати еды. Позавтракаем вместе».

Я попытался проследить за передачей: она шла откуда-то неподалеку. У нас в городе имелась антенна, однако сейчас у передачи не было идентификации от центрального узла. Это походило на простую передачу данных центру от какого-то умного прибора типа холодильника или переносной метеостанции. Хитрая маскировка.

Я пробирался в темноте больше по памяти, чем ориентируясь на зрение. Однако в столовой Артура не оказалось. Я увидел только стол с подносами со свежим хлебом и плодами, тускло освещенный клеткой со светляками. Хлеб пах чудесно: пшеницей, растительной жизнью. Я взял небольшую буханку и пару кусков бамбукового плода. Один я съел на выходе: сладкий и бодрящий. Плод Стивленда.

«Где ты?» – передал я.

«Выходи в западные ворота».

По дороге я разминулся с несколькими колонистами. Они приветствовали меня относительно вежливо и, похоже, не удивились тому, что землянин бродит настолько рано. Я плохо знал дорогу к воротам и один раз заплутал. Однако и там Артура не оказалось. Небо достаточно посветлело, так что я уже неплохо видел.

«Иди дальше, по тропе прямо перед тобой, а потом сверни на ту, которая ведет к невысокому холму. Там на вершине роща радужного бамбука».

«Я это место знаю».

Именно там я собрал те образцы.

Тропа вела через поле с растением, которое колонисты называли ямсом: там посадки уже дали молодые побеги. Среди них ползали шипастые светящиеся гусеницы. Летучая мышь пронеслась низко, окликая меня. Летучие мыши говорили на языке, который колонисты понимали.

Я передал звук Артуру. «Что она сказала?»

«Приветствие. Содержит предложение услужить. Видимо, мышь голодна. Они переносят сообщения в обмен на еду».

Она еще раз пролетела надо мной, окликая, а потом умчалась прочь. На полях чирикали ящерицы: их голоса походили на перезвон колокольчиков. У тропы залаяла птица. Я попытался ее разглядеть, уже зная, что она настолько похожа на куртину сухой сорной травы, что я, скорее всего, ее не распознаю. Но тут даже у сорняков были нервы. Даже у ямса. И это казалось… правильным, тем, что я всегда искал – и наконец должен вот-вот найти. Местность кишела разумными организмами.

«Знаешь, – передал я, – мне надо многое узнать про это место, но оно ощущается как знакомое. На Земле мы жили в месте под названием Ди Си, и его окружал лес – и вот здесь ощущение такое же. Я обожал тот лес».

«С самого начала колонисты чувствовали, что они здесь дома».

Он сказал «колонисты», а не «мы». Странно.

Поле закончилось полосой пальм и чем-то похожим на кусты (на самом деле это были доброкачественные кораллы… в лесу, а не на равнинах?). Тропа пошла вверх через чертополохи. Чертополохи тоже знакомые – как загородка вокруг бамбука. Наконец я дошел до рощи, сбоку от которой было небольшое, поросшее травой пространство. Ветви тянулись ко мне, словно готовые меня обнять руки. Вот только здесь никого не оказалось. Я достал завтрак и приготовился ждать.

– Спасибо, что пришел. – На этот раз голос был другим – словно мирянские ящерки научились разговаривать своим перезвоном. – Сядь, и мы сможем вместе полюбоваться восходом.

Многие люди освоили умение вести передачу другим голосом. Возможно, это по-прежнему Артур. Или… я охнул, ощущая прилив надежды.

– Кто ты? Ты не Артур! Кто?

– Стивленд. Приятно получить возможность тебе представиться. Ты узнал, что я использую радио, а я научился использовать ваши трансляции. Это похоже на корни, которые касаются людей так, как мои корни касаются других растений. Я могу говорить с тобой, как говорю с каробом, хотя нам с тобой надо обсудить гораздо больше вопросов.

Я затаил дыхание. Стивленд! Я могу говорить со Стивлендом – с растением! Или это все-таки обман…

– Почему ты захотел мне что-то сказать?

– Говорить. Я хочу с тобой разговаривать: слушать, а не только говорить. Но сначала я хочу сказать, что две ночи назад ты сделал удачный выбор, когда взял у меня образец – молодой, но зрелый ствол, достаточно крупный, чтобы быть показательным, но достаточно маленький, чтобы его можно было спрятать. А потом ты выбросил его в центр даров.

– Извини.

– Я не сержусь.

– Было больно, когда я тебя резал?

– Немного. Но сейчас неподалеку олени щиплют мои листья. Если становится слишком больно, я могу разорвать связь. Я растение, а не животное, так что все мои части заменимы. Что ты обо мне узнал?

– У тебя есть глаза. Ты видишь.

– Верно. Вижу, что на тебе шарф с узором в честь меня, и у тебя с собой хлеб и кусок плода, но ты, похоже, так потрясен, что не можешь есть.

Точно. А ведь я хочу есть. Или хотел. Теперь у меня возникла масса вопросов.

– Я знаю, что у тебя есть нервы в стволах и ганглии в корнях. Твое мышление там, в корнях?

– Верно. В листьях у меня фотосинтез, а сейчас утро. Солнечный свет и вода дают мне силы.

– И каково это?

Мне всегда хотелось это знать.

– Как будто сила течет от листьев к корням. Судя по тому, что я узнал, это очень похоже на удовлетворение, которое вам дает пища.

В этот момент мне показалось уместным съесть немного хлеба. Я сидел, жевал и смотрел вверх, на то, как солнце начинает блестеть на его верхних листьях. На листьях Стивленда – он больше не был для меня неодушевленным. Это растение было личностью. Неординарной личностью.

– Думаю, мы сможем сотрудничать, – сказал он. – Выше всего я ценю стимулирующее общество других разумных существ. Думаю, мы сможем стать хорошими друзьями. У меня есть к тебе одна важная просьба.

Я заранее знал, что сделаю для него все что угодно.