Божья коровка постучалась в мою дверь рано утром с тревогой на ее мясистом лице. В последние дни у нас постоянно были сплошные тревоги. Не могу ли я встретиться с ней и Стивлендом в его маленькой оранжерее? Лицо у нее было напряжено, губы сжаты. Конечно, встреча будет тайной. Все, что касалось Стивленда, стало тайной, но я узнаю про еще одну необъявленную войну между людьми и землянами – и они опять захотят, чтобы я в ней участвовала.

– Надо покормить младенца, а потом приду.

Я поймала себя на запахе «это неправильность» и остановилась. Потом я чуть было не сказала «нет». Нет. Хватит с меня лжи и тайн. Я могла бы это сказать. Я, как и матушка Ржа, могла бы делать все, что пожелаю, все, что подскажет мне безумие, – но именно это и привело к ее смерти. Я всегда была хорошей матерью: я ответственная, я прислушиваюсь, я взвешиваю варианты. Я в здравом уме. И это не должно измениться в любом случае.

Она кивнула:

– Надо действовать. Приходи скоро. Спасибо.

Она поспешно удалилась под морось: масса дел, и все неприятные.

А я устала, измучилась от бессмысленного конфликта. Пусть просят, и я выслушаю, но, возможно, скажу «нет». Наконец-то. Если речь не идет о здоровье.

Я снова повернулась к моей малышке, Трещотке. Безответственная мысль: я не буду ее кормить! Я прямо сейчас вышвырну ее из моего дома! Но все вокруг, и в первую очередь все мои другие дети, будут знать, что я это сделала. И это будет безумием. Мне надо оставаться нормальной. Разумной. Даже счастливой. Раньше я была счастлива.

Через полчаса я уложила Трещотку в корзину на спине моего работника Цвика – и мы пошли. Люди боялись землян. А они знают, что один из землян хочет, чтобы я возненавидела людей?

Дождь перестал, оставив городские сады заполненными холодной грязью и ласковым запахом прорастающих семян. Трещотка высунула руку, ухватилась за нависшую мокрую ветку Стивленда и тряхнула ее, специально забрызгав Цвика. Как я могла родить такого мерзкого младенца? Какой матерью она вырастет? Она засмеялась, а он заскулил – немного наигранно.

Я отняла у нее ветку и пахнула: «Оберегать».

– Матери должны проявлять доброту и любовь. Посмотри, как теперь Цвику холодно.

Он еще поскулил. Я достала из корзины запасной шарф и вручила ей, а потом показала, как обтереть Цвика. Она бессердечно захихикала.

Он вопросительно пыхнул, добавив: «Слишком много народа, слишком тихо».

Верно. В разгар утра взрослым – людям и стекловарам – полагалось работать на полях или в мастерских, а дети должны были находиться в школе. А если бы у них было свободное время, им всем следовало готовиться к Весеннему празднику. Вместо этого много людей сновали между домами или останавливались в дверях, тихо переговариваясь. Никакого смеха. Рты и носы были прикрыты тряпицами.

Мимо прошел мужчина, который работал в моей столярной мастерской.

– Блас! – окликнула я его и протянула руки. «Приветствую».

Он подошел и пожал их – и его ладони были горячими.

– Твоя дочь? – спросила я.

– Дома. Жар прошел, так что она поправится.

Однако он закашлялся. Вид у него был усталый, но это была не та усталость, что появляется в конце дня усердной работы. И он покачнулся на своих двух ногах. Он был очень болен.

Позади нас загрохотала тележка.

– Вот что нам нужно, – сказал он.

Работник вез тележку с кувшинами и закрытыми мисками: еда, чай и лечебные плоды доставлялись к дверям домов с больными. Еще один срочный проект Божьей коровки: уже семеро умерших, а эпидемия даже не достигла пика – отнюдь, как говорят врачи, и их, и наши.

– Отдыхай, – сказала я, пыхнув: «Желаю тебе счастья».

Он любит свою дочь, как это и следует. До меня донеслись запахи из тележки: пряные, сладкие, лекарственно-горькие.

Он сумел улыбнуться:

– Мне надо продумать, что я поменяю на празднике!

Но уже завтра он может оказаться в постели с болями и ознобом – и умереть до праздника, который будет еще через восемь дней. Они назвали это инфлюэнцей: латентный вирус, который незамеченным прятался у кого-то в клетках, – заразное заболевание дыхательных путей, распространенное на Земле. Они считали, что намеренно оставили его в прошлом, однако наши гости привезли его как подарок и вручили, пробыв пару десятков дней. Из-за этого люди стали относиться к ним с еще большей подозрительностью и ненавистью, спрятав за изображением дружелюбного гостеприимства.

Однако стекловары инфлюэнцей не болели. Я не хотела оказываться в центре всего этого – но центр упорно оказывался со мной.

Я повернула к оранжерее, до которой было недалеко. Трещотка размахивала влажным шарфом резкими движениями младенца – но с явным намерением.

«Осторожнее!» – сказала я и отобрала шарф, пока она не успела шлепнуть им Цвика по голове. Я представила себе, как шлепаю ее, сжимая когти и… нет. Нет!

Божья коровка сидела на скамье перед оранжереей, рассматривая восковую табличку вместе с основным, который отвечал за оборону города и планы на случай чрезвычайных ситуаций. Она что-то тихо ему сказала и встала навстречу нам. Я вошла, взяла корзину с Трещоткой, поставила на стол и отправила Цвика наружу.

– Будет быстро, – сказала я.

Я надеялась, что в тепле оранжереи младенец задремлет. Я приготовилась говорить «нет».

Войдя, Божья коровка закрыла дверь на задвижку.

– Земляне влезают почти всюду! – пожаловалась она, а потом глубоко вздохнула и потянулась к моим рукам. – Нам кое-что нужно, и мы считаем, что твой Царап мог бы это нам добыть. У землян.

Царап работал в больнице: следил за земными врачами, которым Божья коровка не доверяла и которые так до конца и не поверили, что работники бывают умными, так что Царап видел и слышал все.

– Ты хочешь чего-то от врача, – сказала я. – Чтобы вылечить инфлюэнцу?

Эта мысль меня обнадежила и смутила. Если у них есть лекарство, почему они им не делятся?

Трещотка свернулась в корзинке. «Успокойся и спи», – пыхнула я ей.

«Хоть на этот раз послушайся!» – подумала я.

– Лекарство у нас есть, – проговорил Стивленд мягким мужским голосом человека, почти монотонным, как и все человеческие голоса. Его голос исходил из динамика – украшенного резьбой деревянного ящичка. – Оно существует вроде как. Некоторые белки могут ослабить вирус, но затем иммунная система организма должна завершить дело. Земляне могут изготавливать этот белок на своем оборудовании, а я могу его вырабатывать и помещать в плоды еще быстрее, и мы их даем больным. Организмы землян имеют больше опыта с различными вариантами этого вируса и борются эффективнее. Организмы наших человеков реагируют неуверенно. Поэтому созданное ими лекарство слишком плохо помогает. А на самом деле нам нужен маленький объект, который они называют нейротрансмиттером: его вводят в мозг землян для коммуникации.

– Они общаются мысленно с помощью радио, – сказала Божья коровка. – Мы с самого начала знали, что они это делают, а теперь знаем, как именно.

Я попыталась оценить, о чем она думает. Широко открытые напряженные глаза, сдвинутые брови, морщины на лбу. Подбородок чуть выдвинут: возможно, страх. Ее пугает то, что она знает.

Трещотка дремала, свернувшись в своей обшитой мягкой тканью корзинке: ее младенческий мех походил на пучок бежевой шерсти, приготовленной для прядения. Она родилась на следующий день после прибытия землян, так что для меня трагедия пестования будущей матери смешалась с теми проблемами, которые принесли эти пришельцы. Проблемы и ложь, которые все усугублялись и раздражали все сильнее.

Прежде чем ответить, я глубоко вздохнула, чувствуя, как у меня трясутся руки.

– Вы предлагаете кражу. Я желаю этого избежать.

– Если бы мы могли изготовить такой сами, то так и сделали бы, – пояснил Стивленд. – Технологии радиоприема, которые у меня имеются, гораздо примитивнее, чем радиопередача. Мне нужно передавать – и мне нужна их технология.

– Но они заметят пропажу. Они могут обвинить моего Царапа.

– У врача с собой их несколько, – сказала Божья коровка, – а он неаккуратен и рассеян. А в больнице и так хаос из-за такого количества пациентов.

– И зачем красть? Если их так много, то можно попросить.

Этот вопрос заставил Божью коровку поджать губы.

– Они нам про это рассказали, – ответил Стивленд своим фальшивым голосом, – но не хотят, чтобы у нас появилась эта технология. Говорят, что у них нет условий передать это людям. Может, это правда, а может, и нет, но истина в том, что это дает им безусловное преимущество. Но для чего? Я их слушаю – и я встревожен. У них масса группировок, и они готовы тайно действовать друг против друга или против нас. Им не хватает только смелости, чтобы начать действовать.

Трещотка заерзала. Она никогда не засыпала как следует.

– Возможно, вы расскажете мне больше.

Я стала гораздо меньше доверять Стивленду после появления землян. Похоже, они ему важнее стекловаров.

– Я могу показать, что принимаю сейчас. По предложению царицы Ух их передающую антенну поставили на один из моих стволов, и она укрепила на этом же стволе мою принимающую антенну, так что я очень хорошо слышу.

Динамики зашипели, и послышались голоса землян – двоих мужчин. Я поняла только их интонации и слово «Ом», сказанное презрительным тоном, а потом смех. Мне показалось, что я обоняю «злой умысел»: это была фантазия, но их голоса им просто воняли. Один сказал: «Ом паркаш Баччан убал!»

– Я поясню, – сказал Стивленд. – Говорят Поллукс и Му-Ри Чоль, связавшись с помощью своих передатчиков. Они много времени тратят, обсуждая недостатки Ома. «Убал» примерно означает «тюльпан» или «идиот».

– Руководителей команд всегда критикуют, – возразила я, – и, возможно, за дело. Ом нерешителен – возможно, боится. Но боится нас или свою собственную команду?

Мои слова показались бледными рядом с теми голосами. И один землянин постоянно твердил мне, какие люди плохие. В число плохих попадет и Божья коровка. Что бы земляне сказали про Стивленда, если бы про него узнали?

– Хосе рассказал про их оружие, – включилась в разговор Божья коровка. – Ты им доверяешь?

«Не уверена», – ответила я запахом. Я была ни в чем не уверена. Страх перед землянами был людской злопамятностью, которая отражалась на их суждениях.

Божья коровка недовольно скривила губы.

– Нам нельзя доверять им в том, что они могут сделать с нами или друг с другом, – буркнула она. – Тебе и надо-то просто попросить Царапа забрать нейротрансмиттер. Когда мы его получим, то сможем просто внедрить его в Стивленда, и тогда он станет частью их коммуникационной системы.

– И это не все, – сказал Стивленд. – Я могу показать тебе только звуки их передач, но они делятся и тем, что видят, – и некоторые смотрят на мирян очень неприятно.

Это так. Эти влажные дырочки-глаза не могли скрыть, на что именно они смотрят, и земляне не догадываются, что я могу видеть то, что у меня сзади, а не только впереди. Я видела презрительные взгляды – а порой могла учуять запах сексуального возбуждения. Я могла бы сейчас отказаться помогать, но это ничего не изменит, если не считать того, что у землян сохранится преимущество.

– Если один из них что-то узнает, – добавил Стивленд, – это могут узнать все, если они пожелают рассказать друг другу. А еще с помощью этих нейротрансмиттеров они могут получать информацию, которая хранится в их передающем оборудовании, – и я хочу получить доступ и к этим сведениям. Помимо этого, их организм передает информацию о том, где они находятся, и об их здоровье. Таким образом им быстрее ставят диагноз и лечат эффективнее.

Я увидела в этом плане изъян.

– А что именно ты станешь делать, когда его получишь? Если они так много знают друг о друге, то когда ты будешь вести передачу, они поймут, что ты не один из них.

Стивленд повторил мои слова на стекловском, словно это я говорю.

– Я могу имитировать кого угодно. Я буду только следить за ними, но при необходимости силой установлю равенство между нами, мирянами и землянами. Коммуникация может служить оружием, а у меня масса способностей.

Божья коровка пристально посмотрела на его динамик. Стивленд способен сражаться – но насколько яростно, как говорится в историях?

– Я так устала от лжи, – сказала я, пыхнув гневом.

– Ложь и меня беспокоит, – признал Стивленд. – Я не мог петь на похоронах, как следовало бы. Я не буду петь на Весеннем празднике. Я не могу выступить на собраниях или подавать голос в общественных местах. И каждый мирянин вынужден лгать обо мне. Сохранение тайны требует постоянных усилий. Ты имеешь полное право чувствовать усталость и гнев.

В его голосе присутствовали эмфатические интонации, которые земляне используют при гневе.

Божья коровка кивнула, соглашаясь.

Я была права. Злюсь – и злюсь не одна.

Мой младенец продолжал дремать. Она – маленькая мать, я и моя семья будем заботиться о ней, пока она не станет взрослой и не создаст собственный запах, который будет вызывать отвращение у меня, моих основных и работников, как и наш запах – у нее. Тогда она убежит – или я ее выгоню. До той поры я должна защищать ее. И мою семью. И весь Мир. Но от чего именно? Команда охотников видела, как солдат-землянин издалека уничтожил шайку орлов. Один землянин опаснее двадцати орлов, а среди нас живет двадцать землян.

Впереди был только один разумный путь, но чтобы по нему идти, мне нужен иной вид гнева.

– Царап очень способный во многих вещах, – сказала я. – Он сможет выполнить это ваше задание.

Мои слова были приправлены запахом возмущения. Этот конфликт вот-вот станет еще глубже.

– Спасибо! – одновременно воскликнули Стивленд и Божья коровка.

– Я не имею желания воевать с землянами, – заявила я.

– Никто из нас этого не хочет, – отозвался Стивленд.

– Возможно.

Я открыла дверь, позвала Цвика и закрепила у него на спине корзинку с младенцем. После прощальных любезностей мы ушли – обратно в холодный сырой день с низкими облаками – и направились к больнице.

Мы отошли недалеко, когда меня окликнули:

– Царица Гроза!

Я узнала этот голос. Зайвон. Тот землянин, который хочет, чтобы я ненавидела человеков, который говорит, что они используют нас как рабов. Но он говорил это только приватно, без трансляции. И большинство его друзей-землян не обращались с нами, стекловарами, как с равными. А он считает меня равной?

«Надменность в движении», – пыхнул Цвик.

Зайвон и другие земляне выглядели не так, как наши люди, они были высокие, медленные, хрупкие и худые: именно такими землян и помнили. Как и другие, он носил странную одежду: какой-то облегающий костюм, который дарил ему тепло, и сухость, и даже силу. Поверх костюма он надел мирянскую рубашку, которая пузырилась на верхней его половине, а костюм обтягивал ему ноги, как чулки. Он выглядел полураздетым.

Но я приостановилась, чтобы он мог подойти. День хуже уже не станет. Я не стала ему пыхать, потому что он все равно ничего не поймет, но Цвик сказал мне: «Будь осторожна». Я протянула руки, но он их не принял. А ведь я знала, что его инструктировали относительно нашей культуры по прибытии и потом еще несколько раз. Как мне это истолковать? Высокомерие, невежество или невоспитанность? Он уже приобрел репутацию всех трех недостатков.

– Царица Гроза, – повторил он на том примитивном английском, который знали земляне, с сильным акцентом. – А как зовут этого малыша? – Он сунул руку в сумку на плече и вытащил плоский квадратный прозрачный планшет. – Мы могли бы общаться напрямую, мы с тобой. Ты можешь мне писать. Царицы – самые сообразительные из существ на этой планете.

Он протянул его, глядя выжидающе.

Я умею писать. На самом деле я могу быстро писать на английском – и уже узнала, как работают эти планшеты. У них есть и радиопередатчики, так что мои слова отправятся всем, в хранилище информации, во все места… так что осторожность. Я взяла его и начала выводить буквы, которые собирались в аккуратно расположенные слова. На мгновение я представила себе, что такой окажется у меня в голове, как окно куда-то – куда угодно. У землян огромные возможности.

– Моего работника зовут Цвик на твоем языке.

– Цвик. И Гроза. – Его лицо напряглось: морщинистая нагая плоть. – Разве это не плохие имена? Люди смеются над вами, над звуками, которые вы издаете.

«Я тоже смеюсь, радостно», – пыхнул мне Цвик. Он издал звук своего имени: чириканье, одинаковое на любом языке.

Я взяла планшет и, поддавшись враждебности, решила использовать самый возвышенный язык, чтобы проверить, насколько хорош его словарь.

«Мое имя указывает на силы природы, благородное имя».

Он читал медленно.

– А как ты сама себя называешь? Что означает твое имя?

Я написала:

«Это просто звук, и все. – Я произнесла мое имя: низкий резкий звук близкого разряда молнии. – А что значит „Зайвон“?»

Он прочел – и быстро опустил планшет. Уголки его губ загнулись вниз. Он тряхнул головой.

– А как ты зовешь этого младенца? Это ведь царица, да?

– Да, маленькая царица. Трещотка. Характерный звук. Ударный. Мы используем его в музыке с хорошим результатом.

Он пробормотал что-то на землянском, но, сам того не заметив, покачал головой: знак «нет», несогласия. Ему не нравился наш язык. Он опустился на колени, чтобы погладить Трещотку, но та продолжала спать, несмотря на то что от него пахло тревогой. От всех землян так пахло.

– Чудо, что вы выжили на этой планете.

«Нет, – написала я, – просто много и усердно трудились».

– Вы трудились. Вы выполняете тяжелую работу, люди вас используют.

Я начала было писать ответ, но поняла, что написать пришлось бы слишком много.

Он заметил мои колебания и сказал:

– Ты можешь мне доверять. С момента отлета первых поселенцев Земля сильно изменилась, и я не такой, как они. Вы живете под правлением людей – и это вас ограничивает. Вы не равноправны.

«Один человек – один голос», – написала я.

– Их больше, чем вас. Они могут делать все, что им угодно.

«Да, если бы они все голосовали одинаково, но такого никогда не бывает. А как вы принимаете решения? На Земле. И здесь. Как?»

– Речь не об этом, – заявил Зайвон. – То есть мы знаем, что на Земле есть несправедливость. – Он опустил взгляд и, похоже, впервые заметил в отмостке резные камни. Их сделала человечка по имени Вайя, и они составляли часть солнечных часов – красивый способ отмерять время. Нам важна красота – а ему? – Тогда мы могли бы поговорить о чем-то еще. Ты можешь рассказать мне про лук для праздника?

«Мы это ели в пути, – написала я. – Дикий, не выращенный».

– Мы? Стекловары или люди?

«И те и другие. Праздник в честь дороги в этот город».

– Ты можешь мне показать, как вы его собирали?

«Так же, как посаженный».

– Как? Ты можешь мне показать?

– Лук прямо здесь, – сказал Цвик, махнув в сторону голого сада.

– Вот он? – переспросил Зайвон, указывая на узкую полоску детских посадок вокруг исторического музея.

Цвик пыхнул смехом.

«Нет. Это – редкие цветы, – написала я. – Особые тюльпаны, лилии из чащи и другие. Цвик тебе покажет лук».

Тот сделал несколько шагов и указал на густые розетки листьев, пробивших влажную почву.

– Ты можешь его выкопать? – спросил Зайвон.

Цвик зашел в сад.

– Но ты, царица. Почему не ты?

«Во время страды я собираю плоды и зерно, но не копаю».

– Почему?

«Я мать».

– И что?

«Копают работники».

Он долго читал мой ответ. Трещотка завозилась у Цвика на спине, а тот пропел ей тихую песню. Наконец Зайвон сказал:

– Ты говоришь, царицы не копают. Ты понимаешь слово «равенство»? Понимаешь?

«Да. Стекловары и люди равны». И Стивленд, могла бы я добавить. Все три расы равноправны.

– Но у работника нет равенства с тобой.

«Семья – это одно целое с разными частями, – написала я. – Глаз – это не рука или нога».

Он снова скорчил гримасу, бормоча по-землянски. А потом повернулся и ушел. Даже не попрощался. А ведь я не сделала ничего грубого или нематеринского.

– Он ученый, – сказал Цвик, все еще пыхая смехом, – но манерам не обучен.

– Надо найти Царапа, – сказала я.

Я ничего не узнала – или узнала нечто такое, что трудно описать и чего узнавать не хотела. Нас окружал Стивленд. Он должен был все слышать. Что он думает?

У фонтана рядом с больницей Царап наполнял ведра. Я его окликнула. Он подошел и принял мои руки.

«Печальное приветствие».

– Этим утром болезнь унесла старика.

Он кивнул Цвику, а тот кивнул в ответ: это приветствие работники переняли у человеков. Визуальная коммуникация, очень схожая с их выражениями лица.

Его руки в моих были влажными и натруженными. «Будь сильным», – пыхнула я.

– Мне тоже неспокойно. И я попрошу тебя кое-что для меня сделать. У землян в мозгу есть маленькое устройство, и лишние устройства лежат в их медицинских запасах. Ты возьмешь одно для меня – но так, чтобы они не узнали.

Он крепче стиснул мои руки – крепко, почти до боли. Это было неожиданно. Обычно он всегда был самым спокойным в любом случае.

– Я знаю, чего ты хочешь. Земные врачи пытаются рассказать о них мирянским докторам. Как всегда, они друг с другом не соглашаются.

«Это множество разногласий утомляет».

– Мне сказали, что земляне отказываются передать нам эту технологию.

– Они говорят, что нам не понять, слишком сложно, и у них нет лекарства, чтобы дать его человекам, ошибка разрушит разум. Они говорят, такое бывает даже на Земле. Передача стекловарам даже не обсуждается. Они эгоистичные и заносчивые. Они не могут поделиться лекарствами, привезли из дома мало.

– Они не подозревают о Стивленде?

– Они вообще с трудом верят, что я могу думать. Растения? Смешно.

– Ты доверяешь землянам?

– Не доверяю, но всем по разным причинам. Каждый глуп по-своему.

«Злой умысел?»

– Друг против друга. Против нас – разве можно злоумышлять против ребенка? Нас считают детьми. Но мы их всегда интересуем. Я, потому что я рядом. Они берут пробы, словно кусачие мотыльки, кровь и плоть, и даже мочу и кал. Спрашивают, что я ем, как я дышу, как вижу. Утомляет, повторяю. А теперь мне надо идти. В больнице многие в тяжелом состоянии и нуждаются в постоянной заботе. Приходи скоро, у меня будет нейротрансмиттер. Возможно, он для Стивленда?

– Да.

«Хорошо. Он – безопасность».

Царап погладил младенца и снова кивнул Цвику. Я ласково с ним попрощалась и смотрела, как он возвращается с ведром в каждой руке. Он не испытывает доверия к землянам и хочет быть в безопасности от них – и он мудрый. Злоумышлять против ребенка? Он такого вообразить не может, а я уже двадцать дней жарко злоумышляю.

Трещотка снова завозилась. Если она проснется, мы сможем поиграть – нет, она сможет поиграть с Цвиком. Ему это будет приятно – и, может, он вообще не заметит, насколько мне не хочется иметь с ней дело. Я сняла с него корзину и поставила на землю.

– Трещотка, ты можешь поиграть с Цвиком. Хочешь поиграть, Цвик?

Я не знала, что этот младенец способен понять. В этом возрасте работник или основной мало что понимают: возможно, только имена, – но матери учатся быстрее. Гораздо быстрее.

Цвик приготовился бежать. «Вперед!» – пыхнул он.

«Вперед!» – повторила она и погналась за ним между домами.

Пока я за ними наблюдала, я почуяла приближение матери Забавы, еще не видя ее: сернистый запах ядовитого плода. Она помахала Трещотке. Мы поздоровались друг с другом, но не соприкасаясь руками. Мы не прикасались друг к другу с того момента, как у нее появился собственный запах. Я выставила ее из дома – мою собственную дочь – при первом же душке – меньше года назад. Это было инстинктивно – и когда я захлопнула дверь, то упала на пол в глубоком горе. Зная, что она чувствует горе, и недоумение, и нечто еще худшее. Одиночество.

Так бывает у всех матерей. Когда-то и меня тоже отправили прочь, отвергли. Для меня был приготовлен дом – но пустой. Вместо этого я пошла в столовую и поделилась с друзьями-человеками, а те меня поздравили. Они не понимали. Человеки не способны понять.

Той ночью я пошла домой и спала одна. Одна, сезон за сезоном, ночь за ночью. Моя собственная мать и ее работники и основные приветствовали меня издалека. Никаких прикосновений, не считая человеков. Иногда я даже ночевала у них в домах ради компании. Я понимала все, что со мной происходит, что это нормально, я знала, как мне жить дальше, – но внезапно моя собственная мать меня возненавидела, будет ненавидеть всегда.

И что хуже всего, я тоже ненавидела ее, ее запах, не забывая при этом, что когда-то безоглядно ее любила. Все матери ненавидят друг друга, вызывают друг у друга отвращение. Настанет день – и я возненавижу Трещотку, а она будет ненавидеть меня. Мне невыносимо снова через такое пройти. Пока у матери Ржи не появился собственный запах, она была резвая, но приветливая, приятная. Когда ее мать ее выгнала, она изменилась, и первые несколько дней безумия растянулись у нее на годы. Порой такое случается.

Я ненавижу Забаву.

– У меня новости, – сообщила она. «Радость». – Земляне желают забрать нас с собой.

– На Землю?

– Как уважаемую новую расу. Ты же знаешь, какие они любознательные. Они говорят, что всей планете будет любопытно. Но дорога долгая и требует особой врачебной подготовки.

– Они исследуют Царапа в больнице. Возможно, поэтому.

Я не позволю им его забрать. А вот Забаву? Туда ей и дорога.

– Я желаю отправиться, никаких «возможно». Мне они тоже любопытны.

– Я узнаю то, чего не желаю знать. Они желают, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– О, не может быть!

– Ты разговаривала с Зайвоном? Он только об этом и твердит. О том, как нас угнетают. Как человеки заставляют нас работать и контролируют город.

«Гнев».

– В чем-то он прав. Нам всем приходится много работать. На Земле голода не боятся. Можешь себе представить? Мы могли бы учиться, могли бы только заниматься музыкой, а здесь ты должна строить из дерева, я заведую ткачеством, наши работники собирают урожай, готовят, строят, служат и все такое, каждый день.

Трещотка подбежала ко мне, благоухая смехом, Цвик за ней гнался. Она спряталась подо мной, словно мои ноги и подол моего платья – это часть игры. Я постаралась не содрогнуться. Цвик наклонил голову и потянулся к ней, и, пересвистываясь, они продолжили гонку в облаках смеха. Мне вдруг стало жаль, что я не могу так с ней играть. Но от одной мысли мне стало нехорошо.

– Однажды она станет еще одной матерью, – сказала Забава, пыхнув сожалением. – Хорошая семья. Но мы все отправляем наших основных и работников охотиться и трудиться, и они возвращаются к нам измученными. Всем нам надо работать, и человекам тоже, и всем надо принимать участие в управлении и пытаться решать, что делать, и никто из нас не знает, и все делают ошибки и принимают глупые решения. Наши ошибки могут заставить нас голодать или умереть. А на Земле мы были бы свободными.

Она носила своего первого ребенка, так что эти слова не были основаны на ее собственном опыте. И все же насчет работы она была права.

– Мы? Они возьмут нас всех?

– У них большой корабль. Его видно в телескопы. Возможно, полетит целая семья. Эта планета хорошая, но она не наша. Человеки тут выживают с трудом. Нам нужна их помощь. Они были к нам добры – так представь себе целую планету с ними!

Она пахла надеждой, чистой надеждой.

– Свобода? Представь себе голосование.

– Свобода быть собой. Свобода от Стивленда. Да, он к нам добр, но он – растение, а мы – животные. Он хочет, чтобы мы оставались на месте, укорененные, как он сам, потому что он живет именно так. Но мы-то живем не так. Когда мы кочуем, мы узнаем, что истинно. Мы можем отправиться на новое место – и там узнать много всего.

– Я не доверяю землянам, ни одному из них.

– Тебе надо поговорить с ними, не только с Зайвоном. Другие – добрые, и нам они хотят добра. Вот увидишь.

Я задумалась. Она ничего не знала про имплант, который мы собрались украсть, – и я решила ей не говорить. Вместо этого я сказала:

– Это объясняет отношение Зайвона. Некоторые земляне сотрудничают друг с другом, и они хотят, чтобы мы с ними полетели. И потому они хотят, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– Но не все так думают!

Мне захотелось сказать что-то теплое и ласковое, стать прежней хотя бы на несколько слов. Стать такой на все время.

– Ты права. Мы постоянно работаем.

– Да. А сейчас мне надо приготовить что-то, чтобы сжечь на празднике. Это будет именно то, чем покажется. Большего я сказать не могу. А ты?

– Не знаю.

– Осталось мало времени.

Она пыхнула «прощай», повернулась и ушла.

Я позвала Трещотку. Она появилась, прыгая с Цвиком: то на правых ногах, то на левых, хлопая в такт. Он уже и этому ее научил! И тут меня встревожило одно воспоминание. Музыка у нас была всегда, но снова танцевать нас научили человеки. Я снова закрепила корзину на Цвике, и мы пошли к больнице. Судя по небу, скоро пойдет дождь.

Подходя к больнице, я учуяла «страх», и рвоту, и кал. Больница располагалась в западной части города, и не в одном из круглых каменных и стеклянных зданиях, которые стекловары построили когда-то давно, а в квадратном человеческом, с окнами по всем сторонам. Медикам нравился свет. Стивленду нравилось заглядывать внутрь. Воздух проникал в здание и выходил из него, и этот воздух всегда нес много запахов – и звуков.

– Мне больно! Больно!

Это Каузи. Стоны и звуки рвоты. «Страх. На помощь!»

И голоса человеков, такие же испуганные:

– Помогите ему!

– Так, есть.

– Он горячий.

– Каузи, все будет хорошо.

Это Артур, его новая мать.

– Иду!

– Не давайте ему дергаться!

Я смогу забрать трансмиттер у Царапа? А если Каузи болен, то и Царап может заболеть. Пусть я и ненавижу Трещотку, у меня есть долг. Видеть ее страдающей, больной? Я не смела о таком думать, о том, каково это будет, чтобы не пожелать ей смерти.

– Трещотка, оставайся с Цвиком. В корзине. Может, вы вдвоем споете. Ту песню о лунах?

Это на какое-то время ее займет, пока я сбегаю внутрь. Я осторожно вошла.

В приемной, заставленной стульями, столами и стеллажами, Каузи дергался на полу, извергая одним концом рвоту, а другим – понос. Артур стоял рядом с ним на коленях, удерживая его и что-то бормоча. Наш медик Айвен стоял на коленях по другую его сторону, проводя осмотр. Земной медик смотрел в приборчик, который держал в руках.

– Жар, определенно жар, – сказал Айвен. – Инфлюэнца?

– Мне нужен более качественный материал, – отозвался землянин.

Я тупо застыла, пытаясь поверить своим глазам. Мы могли заразиться от землян? Возможно. Возможно.

Царап вбежал в приемную с ведром и шваброй и поспешно положил их.

– Матушка! – Он дотронулся до кармана халата, подбежал ко мне, взял за руки, словно приветствуя, и вложил мне в руку маленькую коробочку. – Тебе надо уйти. Болезнь. «Опасность!»

Трещотка проскочила у меня между ног, напевая песню и пыхая смехом.

Царап отпрянул. «Беги! Срочно».

Трещотка остановилась, осматриваясь.

Земной медик посмотрел на нас. Я постаралась держать руку так, чтобы он ее не видел, – но еще мне нужно было забрать ребенка и уйти. Или мне ее здесь оставить? Нет. Я прыгнула и схватила ее, но в комнате, полной тел и мебели, нельзя было развернуться, так что я поспешно выпрыгнула задом, надежно спрятав под шерстью младенца руку с коробочкой. Трещотка вырывалась, но я держала ее крепко, несмотря на желание сделать ей больно, допустить, чтобы ей стало плохо.

Снаружи, на воздухе… кража удалась! А Каузи? Может, врачи ошиблись. Цвик стоял рядом, пыхая извинениями.

Я вернула Трещотку в корзину к Цвику. Начало моросить. «Мы уходим».

«Идем, идем, – отозвалась она. – Голодная».

«Извини», – пыхнул он:

– Она выскочила и быстро убежала.

– Ты не виноват.

Если мы можем заразиться инфлюэнцей, то мы все уже больны, потому что у нас у всех уже много-много дней были контакты. И если земная медицина не помогает человекам с Мира, то тем меньше она поможет стекловарам. А какие еще болезни могут быть на Земле?

Я разжала руку, чтобы посмотреть на приз, ради которого мы интриговали. Коробочка была полупрозрачно-желтой, из земного вещества, называемого «пластик»: маленькая, но все же, казалось, слишком большая для кусочка электроники, который помещают в мозг человека: наверное, внутри было много пустого пространства. Коробочка почти ничего не весила и выглядела неинтересной. Все земные творения выглядели скучно. У них не было чувства прекрасного. Я спрятала ее в карман. Стивленд должен был уже увидеть, что она у меня и будет ждать. У меня к нему вопросы.

Однако сзади ко мне приближался землянин, Ом, с Дакотой – человечкой, которая помогала ему с переводом на стекловский. Мать Забава сказала, что мне следует разговаривать с землянами.

– Цвик, неси ее домой. – Дождь разошелся по-настоящему. – Я приду домой позже.

Я погладила его… но не ее! А должна была бы… и он унесся.

– Царица Гроза, – сказал Ом, – могу я немного с тобой поговорить? Насчет Весеннего праздника. Что ты о нем думаешь и что он для тебя означает. Если ты не против.

Ом – тот нервный тип, которого хулили некоторые члены его собственной команды, – был высоким, медлительным, но не слишком бледным и хрупким и говорил на сравнительно хорошем английском, без такого сильного акцента, как у Зайвона. Поверх своего костюма он надел земную одежду, и она казалась неуместной, а не странной. Холодная тяжелая капля упала на мой левый глаз, чуть задержалась и, ползя вниз, создала искаженные картины зданий, голых садов и зеленого Стивленда. Дождь усилился, и каждая капля походила на шумный камешек.

Он стоял, полуотвернувшись, словно защищаясь от меня, и ждал.

– Давайте поговорим в музее, – предложила Дакота, указывая на здание неподалеку.

Она побежала вперед открывать дверь, и поскольку я двигалась быстрее, то подошла первой, а Ом – за мной.

Внутри дождь барабанил по стеклянному куполу, а хмурого света едва хватало для того, чтобы рассмотреть витрины под прозрачным стеклом и другие экспонаты. Я знала, что он уже здесь побывал: всех землян провели почти по всему городу и окрестностям, – но обратил ли он на музей внимание?

Дакота закрыла дверь и улыбнулась мне так, чтобы он не увидел. Она хотела секса с Омом – не потому, что он ей понравился, а потому, что человекам Мира нужен новый генетический материал, и Стивленд определил, что Ом ей подойдет. Стивленд показал нам, матерям, запах, который вызовет сексуальный отклик: сложный, но не трудный, и такой, который человеки не заметят. Не следует ли мне его выделить?

– Что он желает знать? – спросила я.

Она перевела ему мой вопрос, никак не намекая на то, что я должна что-то для нее сделать. Пока.

Он посмотрел в воздух на что-то, переданное ему его радиотрансмиттером, и спросил со своим забавным распевным говором:

– Каково твое мнение о Весеннем празднике? Он ведь существовал еще до того, как стекловары пришли в город, так что это человеческий праздник. Ты чувствуешь себя его частью? Если мне можно об этом спрашивать.

Дакота посмотрела на меня с извиняющимся выражением лица, прекрасно зная, как такой вопрос раздражает, и стала ждать моего ответа.

– Это праздник Мира, – сказала я, – а не человеков. Мы все искали этот город.

Она перевела. Он уставился в пространство – видимо, что-то делая с помощью нейротрансмиттера. Если Стивленд прав, то делится ли он нашим разговором с другими землянами?

– Думаю, так тебе говорили, – сказал он.

Однако смысл его слов висел, словно запах: то, что я думаю, неправда. Как и Зайвон, он настаивал на том, что наши человеки нас используют.

– Иди и посмотри, – предложила я и прошла к экспонату в центре комнаты: миниатюрный макет города в том виде, в каком его нашли человеки: в руинах. – Мы построили этот город, а потом ушли, и пока нас не было, пришли человеки. Знаешь, почему мы ушли? У нас портилось здоровье, потому что мы не могли выживать на этой странной планете. В прошлом мы были кочевым народом, и мы ушли, чтобы снова кочевать, – проверить, не поможет ли это нам выживать.

Дакота еще не закончила переводить, когда он заговорил. Ему явно было неинтересно то, что я рассказываю.

– И вы вернулись, а город был захвачен людьми.

– Да. Но мы были в еще худшем состоянии: очень мало выживших, очень мало матерей. Но люди дали нам дома.

Мне хотелось добавить, что Стивленд тоже помог человекам, что мы все уже были бы мертвы без него и других растений, которые нам помогли. И что Ому и другим землянам следовало бы остаться на своей собственной планете.

– Они дали вам дома только после войны, которая очень дорого вам обошлась.

Он знал эту историю. Дакота вздохнула, почуяв мой гнев. Я решила отвечать так, как будто он Зайвон: использовать точность речи как способ выразить мои чувства.

– Некоторые стекловары пытались убить всех человеков. И они проиграли. Но другую нашу часть уже приняли в городе, и человеки защитили нас от тех стекловаров, которые воевали. Те стекловары, которые воевали, все умерли. Мы, кто надеялся жить в мире, стали гражданами наравне с человеками, и теперь мы трудимся вместе, и город прекрасен!

– Так говорят, – отозвался он. – Откуда вы? Ваша родная планета – где она?

– Мы забыли. Забыли почти все. Когда мы вернулись в город, человеки могли писать на нашем языке лучше, чем мы.

– И вы практикуете человеческую культуру больше, чем вашу собственную.

Он стал говорить еще более похоже на Зайвона. Почему они ненавидят человеков? Может, это как ненависть матерей друг к другу?

– В этом нет вины человеков. Иди смотреть. – Я провела его в эркер, который воссоздавал кочевой шалаш стекловаров. Там были небольшой ткацкий станок, деревянные миски, немного каменных и деревянных орудий и несколько грубых пледов. – Это – те богатства, которые были бы у такой матери, как я. Мы больше не могли даже стекло изготавливать. Посмотри на этот плед. Вот такой я носила бы. А теперь посмотри на эту тунику.

Я развела руки, демонстрируя ему парчу. Ткань широкими рукавами падала с моих плеч на руки, прикрывала ноги, а ее узор повторял цвета и даже фактуру клумбы весенних цветов.

– Она теплая и красивая. Человеки и стекловары сделали это вместе. И вместе мы едим, мы здоровы и защищены.

– Но разве вы им нужны? Они хорошо жили и без вас.

Дакота не стала ждать моего ответа.

– С ними нам гораздо лучше, гораздо продуктивнее. Они отлично работают.

– Но они вам не нужны.

Она покачала головой.

– Мы потерпели бы провал, если бы не нашли этот город. Нам повезло, что стекловары создали этот город. Очень-очень повезло.

– Вам хочется оправдываться.

– Мы… – Она обвела взглядом помещение, а потом подняла глаза к крыше, где дождь все так же барабанил по радужному стеклу. – Мы все одинаковые.

– У меня вопрос, – сказала я. Он пристально на меня посмотрел. – Вы планируете увезти стекловаров на Землю?

Его лицо не изменилось.

– Ну да, возможно. У нас есть оборудование, чтобы увезти с собой образцы.

Я посмотрела на Дакоту.

– Это означает мирян, да? И человеков, и стекловаров?

– Думаю, да.

– Попроси у него разъяснений.

Она так и сделала.

Он поджал губы.

– Ну, корабль невелик, знаете ли. И с гибернацией в пути есть проблемы. Так что… мы думали – возможно, царицу. Она могла бы прилететь с нами на Землю и создать там колонию стекловаров. Я понимаю, что прошу о многом.

С этими словами он чуть поежился.

– Только одного стекловара, – повторила я.

Может, Трещотку. Он заберет мое дитя и вырастит ее далеко. Где она не будет равноправной, потому что окажется одна. Если не заболеет и не умрет. Но я отошлю ее прочь до того, как она станет мне отвратительна, до того, как я окончательно обезумею.

Дакота переводила, глядя на меня сощуренными глазами. Она понимает, что это может означать для меня?

– А, ты подумала, что я говорю про твое дитя, – сказал он. – Ну… ну, можно будет поговорить еще позднее. Или, возможно, просто ДНК, чтобы можно было восстановить вид.

Дакота переводила взгляд с него на меня. Она выжидала. Он снова повернулся к макету разрушенного города.

– Нам надо будет еще много говорить, – заявила я.

– Вы – не первая раса чужих, с которой мы сталкиваемся, – проговорил он с легкой улыбкой, словно извиняясь. – Мы разговариваем с одной по радио, но сигнал идет много веков, и мы никогда их не увидим. Но у нас есть вы, лицом к лицу. Ты не представляешь себе, что это… вы… говорит нам о вселенной и о том, как устроена жизнь.

Он протянул руку, бездумно трогая ветки на миниатюрной модели Стивленда.

А что, если бы он знал про Стивленда? Почему бы просто не рассказать ему?

– На Земле, – сказал он, не глядя на нас, – когда мы встречались с иными народами, мы часто их убивали, а ведь они были одного с нами вида. Не говоря уже о том, что мы творили с животными. Но люди усыновили вас, приняли в нашу расу. Что в вас есть такого, что позволило это сделать?.. Мне сложно сказать по-английски то, что я хочу. Нам надо будет как-нибудь встретиться для разговора: ты, Зайвон или еще кто-то из антропологов, и я смогу лучше сказать, каким сюрпризом вы стали.

Усыновили? Дакота сделала шаг от него – возможно, неосознанно. Я почуяла «горький смех», и она посмотрела на меня с кривой улыбкой, а потом покачала головой, говоря «нет».

Не люди нас к себе принимали. Всех нас усыновил Стивленд.

Я никогда не осознавала это настолько ясно.

Дождь все еще шел, но стал меньше, а мне надо было осуществить доставку. Я протянула ему руки.

– Мне надо идти выполнять свои обязанности.

– Подумайте об этом, – попросил он и пожал мне руки с легким поклоном, который оказался неожиданно милым.

– Иначе и не получится.

Дакота взяла обе мои руки и сжала их. Ее влажные глазки делились тайной так же выразительно, как любые слова или запах. Я выпустила сексуальный запах, которому нас обучил Стивленд, и пожелание: «Счастья».

Я галопом помчалась к теплице, чтобы меньше быть под дождем, вошла, заперла дверь и посмотрела на листья, свисающие вокруг меня. Я ждала, чтобы он заговорил. Его внимание не всегда было везде, но он должен был вскоре меня заметить.

«Добро пожаловать», – пыхнул он.

– Он хочет забрать Трещотку на Землю.

– Не обязательно именно ее, но определенно одну из стекловарских матерей, – ответил он на стекловском. – И семена. Я позабочусь о том, чтобы земляне взяли мои семена, но семена – не то же самое, что дети для вас, особенно будущая царица. Или он может забрать тебя. Не могу диктовать тебе, что выбрать, но понимаю, что выбор будет трудным.

А может, радостным.

– Каузи болен.

– Да. Хотел бы я знать, что это за болезнь. В больнице все еще пытаются стабилизировать его состояние. А еще там работают над другим лекарством для человеков, основываясь на предыдущих неудачах. Возможно, скоро у нас будут хорошие новости.

– Ты слышал, что мне говорил Зайвон?

– Он постоянно говорит такое. Ты думаешь, что это правда?

– Отношения человеков и стекловаров никогда не были идеальными. И между нами и тобой, – решилась я сказать. – Или между членами семьи. Это – истина. Наша семья – нормальная семья, семья Мира. – За стенами свистнул ветер. Я сунула руку в карман. – Нейротрансмиттер у меня. – Пластиковая коробочка была запечатана. – Мне ее открыть?

– Будь так добра.

Я не сразу разобралась с защелкой коробочки, а потом попыталась разобраться с тем, что увидела внутри. Под защитной прозрачной пленкой в гнезде лежал крохотный кусочек золота со сложно обработанной поверхностью и длинной, похожей на хвост проволочкой с одной стороны. Проволочка была обернута вокруг гнезда.

– Кажется маленьким.

– Его устанавливают снаружи черепа, а в мозг уходит только проводок.

Я попыталась представить, каково это – иметь в голове крошечное радио. Можно ли его выключить? Постоянный шум, постоянная связь…

– Это соединяет всех со всеми?

– Кажется, они могут выбирать, с кем говорить. Часто у некоторых бывают периоды молчания, так что, думаю, они могут этим управлять. Мне предстоит многому научиться. Мои корни подобны мозгу, и один из них сможет принять проводок.

Мне пришла в голову пугающая мысль:

– Ты станешь больше похож на землян.

– Я лучше на них настроюсь. Это не значит, что они станут больше мне нравиться.

– Ты правда хочешь отправиться на Землю? Послать свои семена? На Земле может быть ужасно!

Или, как сказала Забава, там может быть чудесно. Как он считает?

– Я желаю рассылать свои семена повсюду, в хорошие и плохие места. Такова моя природа. Многие растения отправляют свои семена лететь по ветру, путешествовать без всякого плана. Путешествия в вашей природе. Вы – кочевники.

– Возможно, мы мигрируем. Покидаем дом, но возвращаемся. И мы не оставляем своих младенцев на волю случая.

Но, возможно, я сделаю именно так!

– У вас нет ста тысяч младенцев за сезон. Я не буду жить вечно, но могу попытаться жить везде.

Я невольно пыхнула смехом. И собственный смех меня удивил.

– Мне пора заняться работой и семьей.

– Пожалуйста, оставь нейротрансмиттер в коробочке на столе. Царица Ух скоро придет его установить.

– Надеюсь, все получится. Воды и солнца.

– Тепла и пищи.

Я ушла в дождь и ветер и помчалась домой. Там Трещотка и Цвик играли в куклы. Куклы были стекловарские и человеческие. Я представила себе дом без нее, когда она вырастет – или улетит на Землю! – и как мне станет спокойно. Я подошла и приласкала ее. Это показалось разумным – тем, что сделала бы любящая мать.

– Надо подумать о Весеннем празднике, – сказала я. – Что мы приготовим для сжигания?

Это будет символизировать то, что каждый из нас хочет изменить.

– Я не хочу изменений ни в чем, – сказал Цвик, – но изменения происходят.

– Земляне?

– Думаю, мне – мячик. Он может быть планетой, не этой. Земляне не поймут.

– Они настолько тебе не нравятся?

– Едят много, но не помогают с пищей. Создают лишнюю работу, утомление. На празднике будут много есть. Наши человеки слишком больны, чтобы готовить, так что мы будем работать-работать-работать.

– Тебя беспокоит только работа?

Если он заболеет, кто станет выполнять эту работу?

– И то, что сказал Царап, что они про нас думают. И их болезни. Но я это только тебе говорю, матушка. С землянами я вообще не разговариваю.

– Ты – самый упрямый из моих детей.

– Нет, самая упрямая – это маленькая мать. Как и должно быть.

А что я приготовлю для сожжения как символ готовности что-то изменить? Цвик прав. Я не желала перемен, но перемены произошли. И будут еще перемены, большие и мелкие, и, возможно, к лучшему. Возможно.