Фавора удержала меня дольше, чем я рассчитывал.

Возвращаться в Корсу с пустыми руками я не собирался.

Утро я проводил с Марией. Мы засели в дальней комнате на втором этаже, отведённой под библиотеку, и принялись чертить схему. На столе разложили листы с тарифами, а рядом громоздилась подшивка прайсов от местных операторов, что Мария добыла за вечер.

Картина выходила знакомая. Как в нулевых.

Тогда телефон принадлежал не тому, кто его купил.

На коробке могло быть написано Nokia, Motorola, Samsung или Sony Ericsson, но настоящим хозяином часто был сотовый оператор. Он решал, каким будет меню. Какие кнопки появятся на экране. Какая музыка будет продаваться. Какой браузер откроется по умолчанию. Какие функции останутся включёнными, а какие аккуратно вырежут, будто их никогда и не было.

Производители вроде бы делали телефоны. Придумывали дизайн, ставили камеры, добавляли Bluetooth, Wi-Fi, почту, игры, нормальный интернет. Но потом приходили к оператору, потому что именно у оператора были магазины, клиенты и контракты. Именно оператор мог поставить телефон на витрину и сказать миллионам людей: вот, берите этот аппарат за десять тысяч, а потом два года платите нам по тарифу.

И производителям приходилось кланяться.

Оператор смотрел на новый телефон не как на чудо техники, а как на кормушку. Ему было не так важно, удобно ли человеку пользоваться устройством. Ему было важно, чтобы человек покупал рингтоны, отправлял SMS, открывал операторский портал, платил за картинки, игры, мелодии и каждый лишний мегабайт интернета.

Если телефон позволял свободно лазить по сети, это было опасно. Пользователь мог уйти в нормальный интернет. В Google, в почту, на сайты, мимо всех платных загончиков оператора. Если Bluetooth позволял спокойно передавать музыку и файлы, человек меньше покупал контент. Если приложения можно было ставить свободно, оператор терял свою витрину.

Поэтому телефоны калечили.

Где-то убирали функции. Где-то меняли прошивку. Где-то ставили уродливое меню с логотипом оператора. На корпус лепили чужой знак, будто производитель был не автором устройства, а подрядчиком. Внутри лежали предустановленные сервисы, которые никто не просил. Их нельзя было удалить, ими неудобно было пользоваться, но они стояли там, потому что за место на экране уже кто-то заплатил.

Один и тот же аппарат мог быть разным в разных сетях. В одной стране он был почти нормальным. В другой превращался в запертую коробку, где половина возможностей будто лежала за стеклом. Ты видел, что телефон умеет больше, но дотянуться до этого не мог.

Так работала власть операторов.

Они держали рынок за горло не потому, что делали лучшие телефоны. Они владели дорогой к покупателю. Большинство людей приходило не в магазин электроники выбирать гаджет мечты, а в салон связи продлевать контракт. Там им показывали несколько моделей, привязанных к тарифу, и объясняли, сколько это будет стоить в месяц.

Телефон становился приманкой. Красивой игрушкой на входе в длинный договор.

Производители это понимали. Им можно было возмущаться, можно было мечтать о свободе, но без оператора они рисковали остаться на складе с коробками. Поэтому они соглашались. Подстраивали интерфейс. Добавляли ненужные кнопки. Терпели чужие логотипы. Выпускали версии, которые сами, наверное, не очень любили.

А операторы в это время мечтали стать не просто связью. Они хотели быть всем сразу: магазином музыки, магазином игр, газетой, почтой, браузером, банком развлечений и входной дверью в мобильный мир. Они не хотели быть трубой, по которой течёт интернет. Они хотели быть хозяевами воды.

Но проблема была в том, что пользователь постепенно начинал хотеть другого.

Ему нужен был не портал оператора с кривыми новостями и платными мелодиями. Ему нужен был настоящий интернет. Нормальная почта. Удобная камера. Простые приложения. Карты. Музыка. Социальные сети. Возможность взять телефон в руки и почувствовать, что это его вещь, а не чужой терминал с арендованным экраном.

Потом появился iPhone, и он ударил не только по старым телефонам. Он ударил по самой идее, что оператор главный.

Apple пришла с другим подходом. Телефон должен был быть телефоном Apple. Интерфейс Apple. Браузер Apple. Магазин Apple. Обновления Apple. Оператор давал сеть, но уже не командовал внутри устройства, как хозяин квартиры.

Для операторов это было унизительно. Они привыкли, что производители приходят просить доступ к полке. А тут пришла компания и сказала: мы даём вам желанный аппарат, но вы не будете превращать его в свой рекламный киоск.

И люди выбрали аппарат.

С этого момента старая модель начала трещать. Когда появился магазин приложений, стало ещё хуже для операторов. Раньше они могли продавать игры и мелодии через свои порталы. Теперь человек сам заходил в App Store и скачивал что хотел. Разработчик больше не обязан был отдельно договариваться с каждым оператором, терпеть его правила и ждать милости. Он делал приложение для платформы, а не для телефонной будки с логотипом Verizon, Vodafone или ATT.

Потом пришёл Android и разнёс смартфоны по всему рынку. Да, операторы и производители ещё долго пихали в телефоны свои приложения, оболочки и мусор. Да, обновления задерживались. Да, старые привычки никуда не исчезли сразу. Но власть уже сместилась.

Оператор всё ещё был нужен. Без него телефон не звонил, не грузил страницы и не отправлял сообщения. Но он перестал быть главным героем.

Главными стали устройства, операционные системы, магазины приложений, сервисы, камеры, мессенджеры и привычки людей. Пользователь покупал уже не просто доступ к сети. Он покупал маленький личный мир, который лежал у него в кармане.

И в этом мире оператору оставили самое обидное место сбоку.

А ведь ещё недавно он решал, какие кнопки будут у тебя на телефоне.

Почему производители телефонов смогли сломать рынок? Потому что операторы это куча неорганизованных компаний. Они пошли навстречу производителям из страха потерять прибыль. Бойкотировать не было возможности. Вдруг, кто-то из конкурентов уже договорится эпл и пойдёт на встречу.

Жадность да и только.

В Валентии похожая ситуация. Операторы крутят производителями телефонов. Продают через свои точки, втюхивают тарифы, а сами создатели телефона отодвинуты в угол. Благо, операторов мобильного интернета очень много. Он здесь представлен, все возможности для роста есть. Те же ноутбуки, как апогей мобильности работают и без домашней сети. Как и планшеты. А вот потенциал телефонов никто еще не осознал. Сеть слабая, но скорости хватит, а я в свою очередь подтолкну сферу к росту.

К полудню план лежал на бумаге в чистовом виде.

На столе зазвонил телефон. Голос Даниэля в трубке звучал глухо.

— Сеньор. Дурные новости.

— Слушаю.

— Ещё двое отвалились. «Нова Электроника» и тот мелкий, что брал партиями. Бумаги пришли утром, никаких объяснений. Сухо, как с «Орионом».

Я перекатил трубку к другому уху и постучал пальцами по столешнице.

История повторялась почти слово в слово, и от этого делалось неуютно.

Дэ Перес проиграли, их фонд уплыл к Армандо, Уго отправлен в дальний угол. Кто давит на моих поставщиков теперь? Не Эмануэль, у того другая забота, отстраивать «Мундо» с нуля и кусаться зубами в одиночку. Дэ Баргас? Энтони сейчас занят тем, чтобы в кратчайшие сроки закончит переоборудование заводов. Значит, кто-то третий.

Этим я займусь позже. Сейчас на руках партия покрупнее.

— Подписывай бумаги, — проговорил я в трубку. — Ни одного клиента не задерживай. Хочет уйти, пусть уходит, скатертью дорога.

— Сеньор… какой скатертью… — Даниэль запнулся, а я опять одернул себя за непонятные для местных словечки. — Мы ж тогда встанем. Линия пустая.

— Линия пустой не будет. У меня новый заказчик, и он закроет нам мощности целиком, ещё и докупать придется.

В трубке стало тихо. Я слышал, как Даниэль выдыхает.

— Принял, сеньор.

— Держись. Скоро буду.

Я убрал трубку.

Кто-то методично давит на моих клиентов. Цепочку выстраивает с расчётом. Значит, и игрок крупный.

Мария ещё сидела за столом, обложенная бумагами, и грызла кончик карандаша.

— Назначь встречу на завтра. Топ-менеджер «Иберкома», самый старший, до кого ты дотянешься.

Мария подняла голову.

— «Иберком» не Корса, сеньор. Это самый крупный мобильный оператор в стране, к ним так с улицы не зайти.

— Придется воспользоваться Фамилией семьи, — ответил я. — Этого хватит.

Она кивнула, отложила карандаш и потянулась к телефону.

* * *

Утро второго дня встретило тишиной.

Дом ещё спал, а кто не спал, тот разъехался по работе. Тайрон в кабинете с шести, Хулио куда-то умчался по своим выставочным делам, Джозеф в Корсе у новой невесты. Катрин так же уехала в свой отдел, наводить порядок.

В столовой меня ждала только мать.

Элеонора сидела во главе стола в светлом халате, без украшений, и в этом виде казалась моложе на десяток лет. Лента в волосах сегодня была из бежевого шёлка. Пахло свежими сливками, корицей и чем-то цитрусовым с тарелки сбоку.

— Иди, садись. — Она махнула на стул напротив. — Я тебя дожидалась.

Я поцеловал её в макушку и опустился за стол. Горничная подала кофе, я отрезал ломоть тёплого хлеба и потянулся к маслу.

— Позавчера был чудесный вечер. — Мать прихлёбывала из чашки и поглядывала на меня поверх края. — Я давно так не радовалась, что проспала вчера весь день. Все только о тебе и спрашивали, представляешь? «А правда ли твой младший устроил тот скандал в эфире?», «А правда ли он спасает 'Периодику». Я кивала и улыбалась, а сердце пело.

— Мама…

— Дай матери похвастаться, — она прикрыла веки, будто я её перебил на полуслове. — Знал бы ты, сколько лет я слышала о тебе совсем не то. На каждом приёме приходилось делать вид, что у нас в семье всё хорошо, а кто-нибудь обязательно подходил и шептал что-нибудь неприятное. Я этих выучила в лицо.

Она поставила чашку на блюдце и взглянула на меня прямо.

— В этот раз никто не шептал. Дон Эстебан, ты его помнишь, отдельно отвёл меня в сторону и десять минут пел о тебе.

Я не выдержал и засмеялся.

— Льстишь, мама.

— Не льщу. Я тебя редко хвалю, потому что услышишь и обрадуешься раньше времени. — Она кивнула на тарелку. — Ешь как следует.

Хлеб был тёплый, корка похрустывала под ножом, и впервые за два дня я ел не торопясь. От окон тянуло утренней свежестью, по саду где-то скрипел гравий под граблями садовника, и этот сухой ровный звук заполнял паузы лучше любой беседы.

— У меня в городе дела, — обронил я, допивая кофе. — Хочу заехать по магазинам, гардероб пора освежить.

Элеонора чуть оживилась.

— Наконец-то. Хочешь, отдам тебя моему портному, он за пару дней сошьёт всё, что нужно…

— В другой раз, мама. Сегодня по готовому.

Она махнула рукой без обиды и потянулась за салфеткой.

— Тогда возьми Хуана. Отвезёт куда скажешь и будет ждать сколько надо.

— Спасибо, но не хочу предавать Хавьера.

На это она только легко засмеялась.

Я поднялся, поцеловал её во второй раз и вышел.

Мария уже ждала во дворе, в строгой блузке и с папкой документов. Хавьер тронулся плавно, и ворота за нами медленно поехали в стороны.

— Мне ещё что-нибудь надо знать, сеньор? — Мария положила папку на разделитель сидений.

— Пока нет, — ответил я, глядя на сад за окном. — На всякий случай назначь встречи и с двумя другими операторами, но после этой встречи. Если «Иберком» упрется, поедем к следующим.

— «Лусерно»? «Селта»?

— И тех, и других. Дальше по списку.

Она кивнула и начала черкать в ежедневнике.

Машина выкатилась с холмов, и Фавора понемногу затянула нас в себя.

Сперва шли усадебные кварталы, кованые ограды, стриженый кипарис, узкие тенистые улочки. Постепенно становилось теснее, серее, начали появляться дома попроще. Магистраль вытянула нас на эстакаду, и под нами расплылся город.

С высоты Фавора смотрелась двойной, словно два разных архитектора одновременно правили одну карту и не желали уступать.

Старая ткань, песчаные фасады, тёмная черепица, узкие соборы с тонкими шпилями, балконы, ловящие солнце. И поверх неё новые мазки. Над крышами поднимались стеклянные плиты делового центра, ловили утренний свет гранями, отбрасывали солнечный зайчик через всю эстакаду. Эмеральд-Тауэр торчала где-то в стороне и тянула за собой свиту башен поменьше, как командир строй.

Я опустил стекло.

В салон ворвался разогретый шум, гудки, оклики разносчиков, отдаленный звон трамвая, лязг строительной арматуры. По эстакаде шёл сплошной утренний поток. Чёрные седаны корпоратов вперемешку с жёлтыми такси и тёмно-зелёными автобусами. Кофейни на углах только открывались, выставив на тротуар хромированные столики, и каждая вторая фигура у стойки была в костюме и при телефоне у уха.

Под эстакадой блеснула река.

Платаны вдоль набережной шли ровной шеренгой, у парапета фотографировался кто-то в почтовой форме. За рекой поднялся блок ультрасовременных башен, тёмное стекло, бетонные рёбра, неоновые вывески с латинскими названиями, читать которые приходилось вслед за поворотом.

— Это всё разрослось при Тайроне, — Мария поймала мой взгляд. — За последние тридцать лет. Раньше Фавора заканчивалась у Старого собора, а тут были склады и порты.

— Похоже.

В прошлой жизни такие новые кварталы я видел в десятках городов, и каждый строитель свято верил, что изобретает велосипед. Стекло, бетон, светодиодные ленты по карнизам, кофейни на первых этажах, парковка под землёй. Шаблон один. Только мир этот ещё не выдрессирован рекламой так, как мой прежний, и баннеры по фасадам висят скучные.

Башня «Иберкома» выросла слева от окна. Хавьер притормозил у входа поскромнее, в полквартале от парадного, и кивнул.

— Прибыли, сеньор. Следующее здание.

— Хорошо. Жди.

Мы вышли. Тротуар встретил жаром, нагретым каменными плитами, и резкой тенью от навеса. Швейцар в фирменной форме распахнул стеклянную дверь, и нас обдало кондиционированной свежестью, пахнущей цветочным освежителем и нагретой электроникой.

Лобби «Иберкома» занимало два этажа.

Мраморный пол, светящаяся стойка по дуге, на стене вытянутый логотип, синяя лента, петляющая в спираль. У стойки стояли несколько менеджеров с приклеенными улыбками.

Девушка за стойкой сверилась с именем Марии в списке и подняла на нас глаза.

— Сеньор дэ Фуэго, прошу за мной. Сеньор Вильяр ожидает.

Лифт нёс нас на двадцать восьмой. На стенах висели плакаты с детьми у телефонов, бабушками с трубкой у уха и парой влюбленных на закате. Маркетинг здесь был ровно на том уровне, который я и предполагал.

Переговорная оказалась стеклянной с трёх сторон, с видом на реку и старый собор. Длинный стол из темного шпона, дюжина кресел. Кондиционер тянул прохладу прямо в лопатки. Помощница вышла, оставив дверь приоткрытой, и через минуту её сменил хозяин кабинета.

Маркос Вильяр оказался лощёным мужчиной около сорока, в светло-сером костюме без единой складки. Запонки золотые, часы тяжёлые. Рукопожатие отдал коротко и сухо.

— Сеньор дэ Фуэго. — Он сел, разглаживая полу пиджака. — Чем «Иберком» может быть полезен?

Я выложил перед ним папку.

— Сотрудничеством.

Он улыбнулся, дежурно и ровно.

— Прошу.

Говорил я коротко.

Завод, аппарат, готовая база абонентов, симки их производства, доля от тарифа. Условия я раскладывал по бумаге, тыкал пальцем в каждый пункт, объяснял, как стрелка движется по линии денег.

Всё просто, вы обеспечиваете индивидуальный тариф, я клиентов. Деньги делим, львиная часть оператору, а я скромно умоюсь двадцатью процентами. Через двадцать минут я понял, что теряю пациента и прикусил язык.

Сперва Маркос Вильяр слушал внимательно.

Кивал в нужных местах, держал лицо человека, готового вот-вот заключить крупную сделку. Потом я выронил слово «доля», и взгляд у него начал садиться. Сперва погасли глаза, потом улыбка стала меньше и натянулась тоньше. Он несколько раз глянул мимо меня, в стекло за моей спиной, и я понял, что мысленно он уже считает, сколько времени мне ещё отведено на трепотню.

— … на этом я закончу.

Маркос Вильяр придвинул бумаги к себе, но не открыл. Постучал пальцем по обложке, отодвинул обратно.

— Сеньор дэ Фуэго. — Тон вернул всю светскую обходительность. — Любопытно. Очень любопытно. Но, видите ли, схема… необычная.

— В чём конкретно необычна?

— Вы предлагаете нам делиться выручкой от тарифа с третьим лицом. У нас этого нет в практике, и наши акционеры подобное вряд ли одобрят.

Я смотрел и считал.

Хорошо знакомый взгляд. «Ты для меня слишком мелок. Я тебя не вижу.»

В голове Маркоса Вильяра я проходил младшим сыном из фамилии, чьё имя последние полгода полоскали в новостях, и за вычетом фамилии мне предложить ему нечего.

Что ж, это даже полезно.

— Дальше, — подбодрил я.

— Доводы у вас неоднозначные. — Он чуть склонил голову. — Мы не сотрудничаем в таком формате с новыми производителями. Тариф двести пятьдесят песо для массового сегмента дороговат. У нас принято работать в другом порядке, потребитель привык к стабильности. Возражений у наших юристов будет масса, и я бы не хотел морочить им голову, когда исход заранее ясен.

Он развёл руками. Жест был отрепетированный.

— Может быть, через пару лет, когда рынок созреет.

Мария рядом со мной едва заметно сжала зубы. Я под столом тронул её колено, и она расслабила челюсть.

— Понял. — Я кивнул, забрал бумаги обратно в папку. — Вопросов не имею.

Маркос Вильяр приподнялся, готовый нас провожать, но я не двинулся со стула.

— Есть другое предложение.

Он сел обратно. Улыбка чуть проступила сквозь скуку.

— Слушаю.

— Аренда. Я беру у вас номерную ёмкость на правах виртуального оператора, под собственный бренд. Платить готов вперёд. С вашей стороны минимум хлопот, выписать симки, отгрузить, дальше я сам.

Маркос Вильяр пошевелил пальцами на столе, и я увидел, как его лицо понемногу оживает.

— Это уже разговор. — Он сел поудобнее. — Сколько симок?

— Десять тысяч на старте. С опцией расширения до миллиона по тому же ценнику.

Он чуть поднял бровь. Цифра ему понравилась.

— Цена для новых клиентов у нас стандартная, — обронил он мягко. — Тридцать пять песо в месяц за обслуживание номера.

Я едва не улыбнулся.

В местных прайсах, что Мария по моей просьбе раскопала за два дня, вилка для виртуальщиков шла от двадцати до тридцати пяти. Тридцать пять стояли в верхней точке, для случаев, когда оператор хочет хорошенько обобрать новичка. Маркос Вильяр поставил мне сразу потолок не моргнув. Этим он будет хвастаться за обедом, как тонко уломал заносчивого корпоратика, не разобравшегося в местной экономике.

Спорить я не стал.

— Согласен.

Он прищурился, будто не расслышал.

— По тридцать пять?

— По тридцать пять.

Двадцать процентов сверху улетят даром, не спорю. Но эти лишние песо в кармане Маркоса гарантируют мне, что в его докладе наверху моё имя пройдёт строкой «выгодный мелкий клиент, прибыли больше обычного, рисков ноль». Никаких комитетов и юристов, никаких выкупленных эфирных времён на разбирательство. Идеальный шумовой фон, чтобы я в нём собрал то, что мне нужно.

— Симки, — продолжил я, — Их стоимость отдельным счётом.

— Двадцать песо за штуку, — уже довольно отозвался он. — Скидку даже не обещаю, у нас и так минимум.

В моих прежних расчётах симка стоила пятнадцать в производстве и пять накрутки. На десяти тысячах он положит в карман ещё пятьдесят тысяч на одних симках. Сладкая ему сегодня выпадает пятница.

— Хорошо.

Маркос Вильяр щёлкнул пальцами, и в дверях нарисовалась помощница с электронным планшетом. Бумаги составили быстро, чему я был только рад, юридическая возня тут шла медленно. Я подписал, не дрогнув. Мария проверила цифры за моим плечом, кивнула, я расписался ещё раз.

— Симки изготовим в течение недели. — Маркос привстал, протягивая руку. — Куда отгрузка?

— Корса. — Я положил перед ним визитку с заводским адресом. — Я там лично приму.

— Будет сделано.

Помощница уже несла счёт. Цифра внизу аккуратно стояла столбиком, я скользнул взглядом, кивнул и убрал бумагу во внутренний карман.

Маркос крепко пожал мне руку, по-приятельски, чего за десять минут до этого не было.

— Рад знакомству, сеньор дэ Фуэго. Будем сотрудничать.

— Будем, — улыбнулся я в ответ.

В лифте Мария наконец выдохнула.

— Вы переплатили, сеньор.

— Знаю.

— Тридцать пять, когда у «Селты» дают двадцать пять, а у «Лусерно» двадцать два.

— Знаю.

Она посмотрела на меня сбоку, и в её глазах нарисовался вопрос, на который я уже привык отвечать.

— Маркос Вильяр сегодня сядет за обед очень довольным, — ответил я. — И завтра, и через неделю. А когда у меня будет миллион абонентов на его сети, ему станет очень больно. Только он уже подписал, по тому же ценнику. Расширять придётся по тем же условиям. И тогда переплата сегодня выйдет ему в минус десять, двадцать миллионов в год. Я готов отдать сегодня лишний кусок, чтобы завтра он не смог торговаться.

Лифт остановился, двери раскрылись, и мраморный холл встретил нас прохладой.

— А почему он не выторговал лучше? — Мария понизила голос уже на тротуаре.

— Потому что считал, что обманывает, — я надел темные очки. — Никто так не торопится подписать, как тот, кто думает, что выиграл.

Машина уже ждала у входа.

Хавьер распахнул дверь, я опустился на сиденье, и мы тронулись обратно через эстакаду.

Дальше дорога была короткой и неоромантической.

К Тайрону я зашёл без предупреждения. Отец сидел в кабинете, при разложенных газетах, и с очками на носу. Я с порога коротко изложил.

— Мне нужны сто миллионов песо.

Тайрон отложил очки.

— Зачем тебе столько?

— Завод. Линия устарела, наплыв заказов после смены клиентов потребует модернизации. Иначе я не вытяну ту партию, которую сейчас взял.

Я не врал, просто выбирал ту часть правды, которая Тайрону нравилась. Завод, линия, заказчики, понятные ему слова. На объяснения, что я собрался впихнуть в карман сограждан собственный мобильный с зашитым тарифом, у меня сейчас не было ни времени, ни желания.

Тайрон откинулся на спинку и долго смотрел на меня.

— Сто миллионов.

— Да.

— Хорошо. — Он опустил руку. — Деньги есть, дэ Перес постарались. До вечера перевод будет на твоем счету.

— Сегодня.

Уголок его рта дёрнулся.

— Сегодня, так сегодня. Что-то ещё?

— Нет.

— Тогда иди работай.

Я кивнул и вышел.

В банке я просидел час. Деньги ушли на счёт «Иберкома» в тот же день, тёмно-зелёная квитанция легла мне в портфель.

На улице уже накрапывал короткий вечерний дождь. Я раскрыл портфель, сверился с квитанцией ещё раз, убедился, что цифры сошлись, и закрыл.

От ста миллионов на счёте у меня оставалась ровно половина.