Сидоров явно не понял моей логики, но отступил.

Велев всем отойти на шаг назад, я сел на землю и начал рвать хлеб.

— Даша, — я поднял голову и следом кивнул на кувшин. — Воду нужно подогреть для Коли, если от камней жар остался.

Она быстро кивнула, и я продолжил:

— Из куска делай мякиши небольшие. Жуй сама и давай ему маленькими порциями, поняла?

— Почему…

— Потому что сам он не пережуёт, — вздохнул я. — Вырвет — и всё, еды не будет.

Даша быстро закивала, медленно подошла, взяла кувшин и кусок хлеба.

— Так, — повернулся к Пете. — Иди сюда. — Дождавшись, когда парень придёт в себя, протянул ему увесистый кусок хлеба: — Ешь, но медленно, хорошо?

Тот быстро закивал и явно не понял меня. Поэтому пришлось пояснить:

— Начнёшь быстро всё заглатывать — подавишься и живот скрутит. Всё наружу пойдёт. Так что жуёшь, ждёшь секунд десять-пятнадцать и глотаешь. Понял?

Он быстро кивнул и выхватил свой кусок хлеба. Отполз на метр и, переводя взгляд с хлеба на меня, медленно поднёс еду к губам.

— Аккуратно и медленно, — повторил я.

Петя явно боролся с усилием вгрызться в еду прямо сейчас. Но, слава богу, всё-таки послушался меня.

— Гена, — я повернулся к Сидорову. Тот смотрел на сало. — Тебе картошка и хлеб. Сала — самый краешек.

— Почему это? — вскинулся он. — Я, между прочим, работал за эту еду наравне с тобой!

— Потому что, если ты сейчас сожрёшь сало, у тебя желчный пузырь так сведёт, что ты не то что Колю — себя не дотащишь. После голодовки любая жирная дрянь — это как кипяток лить на пустой желудок. Тебе силы нужны, а не корчиться от боли.

Он засопел, но взял свою долю. Картошку и хлеб запихал в рот быстро, давился, но жрал. Я оставил себе совсем немного. Кусок хлеба, одну картофелину. Сала не взял вообще. Живот сводило так, что хотелось выть, но я заставлял себя жевать сухой мякиш, запивая водой из кувшина.

Блин, где же я слышал, что нельзя жирное на голодный желудок?

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Сидоров, ковыряясь в своей доле, отщипнул от своего небольшого куска сала чуть ли не половину и… протянул его Пете.

«Ого-ого, — подумал я. — Это что такое? Гена не такой уж и муд…»

— На, — буркнул Гена, отворачиваясь. — Ешь. Тебе расти надо, сопляк.

Петя сглотнул и посмотрел на ефрейтора так, будто у того рога выросли.

Я лишь мысленно хмыкнул: вот же она, человеческая природа. Утром этот мужик был готов кота сварить, а сейчас делится последним с чужим пацаном. Может, не всё ещё потеряно.

Когда с едой было покончено — а покончили мы с ней быстрее, чем хотелось, — я поднялся и отряхнул колени.

— Так, — начал я. — Собираемся.

— Куда? — тут же спросила Даша.

— Я договорился с людьми на хуторе. Они дадут нам ночёвку, чтобы Коля немного пришёл в себя в тепле.

— Но… — только было начала она, явно намекая, что Коля — не ходок, но я тут же перебил девушку.

— Ещё одну ночь он в лесу тупо не переживёт. Дожидаемся темноты, чтобы немцу не попасться, и идём. Ген, — повернулся к ефрейтору. — Нам нужно с тобой соорудить носилки.

Мы с Сидоровым ушли в ольшаник, наломали жердей. Связали их ремнями, телогрейку Сидорова натянули поперёк — вот, собственно говоря, и вся конструкция. Хлипкая, ненадёжная, но другую мы бы не смогли сделать.

— Значит, так, — я обратился к своей команде. — Я и Гена тащим основную тяжесть. Петя, ты сзади — следишь, чтобы носилки не цеплялись за корни, придерживаешь, если что. Даша, держишь наше оружие, идёшь рядом с Колей, следишь за его дыханием. Если видишь, что ему совсем хреново, даёшь нам знак, чтобы мы притормозили и нашли место, где можно остановиться.

— А кот? — пискнул Петя.

— Кот в мешке. Со мной.

Переход на новое место выдался очень тяжёлым. Носилки вязли в мокрой траве, жерди гнулись, грозя переломиться пополам. Николай стиснул зубы и старался не стонать, но иногда его прорывало. Он издавал глухой, сдавленный хрип. Даша то и дело пыталась его поддержать, говоря:

— Тише, тише, Коль, потерпи. Сейчас дойдём.

А Сидоров вдруг зашептал, сбиваясь с шага:

— Стас… может, переждём? А? Мы же сейчас на открытое место выйдем… вдруг засекёт нас немец? Он нас сразу всех положит… может, ты с Петей будешь тащить, а мне винтовку?

— Молчи и тащи, — процедил я сквозь зубы.

Мы выбрались к развилке как раз в тот момент, когда над лесом появился звук. Нарастающий вой, говорящий только об одном…

— Ложись! — рявкнул я, и мы рухнули в канаву между деревьями, прямо в грязь.

Николай тут же закашлялся от резкого движения, но Даша молниеносно прижала его к себе, закрывая рот и нос тканью гимнастёрки, гася любой звук.

Когда я чуть повернул голову, увидел, что самолёты шли на бреющем — так низко, что казалось, будто они цепляют верхушки деревьев невидимыми крыльями. В темноте не было видно ни фюзеляжей, ни крестов — только этот чудовищный вой, который давил на уши и проникал под кожу.

И мы лежали — не шевелясь, сливаясь с землёй, — пока вой не начал удаляться, растворяясь в темноте.

— Всё, — я поднялся, потянув за собой носилки. — Идём дальше… но не по дороге!

Остаток пути мы крались по обочинам, через заросли и канавы. Вымотались так, что, когда показался хутор, я чуть не застонал от облегчения.

Дед Тимоха ждал нас у калитки. Когда мы втащили носилки во двор и он увидел, что именно на них лежит, старик…

Ну, по его лицу было понятно, что он не рад такой «обузе».

— Эх, хлопцы… — только и сказал он, качая головой. — Знал бы, что так всё хреново…

Но слово он сдержал.

— На сеновал, — буркнул дед, кивком указывая на сарай. — Ганна, покажи им.

Ганна пошла вперёд, рукой зазывая нас в небольшое, но высокое помещение. Мы с Сидоровым кое-как дотащили носилки. Девушка дошла до «спасительного места» за стогом сена, поддёрнула край дерюги, лежавшей на полу, и показала на доски, которые что-то закрывали в земле.

— Тут погреб, — сказала она тихо. — Если нагрянут — туда прыгайте!

Я кивнул, и мы начали перекладывать Колю на сено, стараясь действовать осторожно и не задевать его рану.

Тот, в свою очередь, открыл глаза, когда мы уже его переложили. Он долго пялился в бревенчатый потолок и вскоре закашлялся. На его повязке на груди опять проступила свежая кровь…

«Чёрт возьми», — я смотрел на это и понимал: шансов, что он выживет, всё меньше и меньше.

Вообще не факт, что ему поможет это сухое место. Умрёт в тепле, как говорится…

Я отошёл от Коли и сразу оценил обстановку. Следы волочения, пятна крови на земле, смятая солома — всё это было как красная тряпка для немцев. Не теряя ни секунды, я начал сметать сухую солому с края в кучу и расшвыривать её по полу, закрывая самые явные улики.

Только я успел засыпать первую борозду, как в дверях возник дед Тимоха. Его взгляд метался по полу, а на лице что-то заиграло.

— Они увидят, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Они найдут, и тогда…

— Я вижу, дед, — ответил спокойным тоном. — Поэтому и делаю это сейчас. Не завтра, не утром. Сейчас.

Я кивнул на кучу соломы.

— Если хочешь помочь — бери. Если нет — отойди, не мешай.

Дед сглотнул, посмотрел на мои руки, потом на солому и, не говоря ни слова, наклонился, подхватил большой пучок и начал сыпать его рядом с моими следами, старательно пряча всё, что могло выдать наше присутствие. Но всё равно не смог промолчать, договорил то, что хотел сказать:

— Если немцы это увидят и найдут твоего краскома, — жёстко произнёс он, — расстреляют всех! И меня, и жену мою! И Ганну!

Понимая, к чему он клонит, я поспешил ответить. Спокойно, без нервов:

— Дед, как я и обещал, мы уйдём утром.

— Вы — да, — он позволил себе натянутую улыбку. — А вот он, — кивнул на Колю, — вряд ли. Но, — он отвернулся и начал сапогом сгребать «следы» на сене, — сдержи своё слово. Чтобы утром вас уже не было!

Он развернулся и ушёл. Ганна задержалась на секунду, посмотрела на Дашу, копошащуюся у носилок, потом молча принесла дерюгу, кувшин с водой, коптилку и охапку чистой соломы. Поставила всё это рядом со мной и тоже ушла, тихо закрыв за собой дверь сеновала.

Я повернулся к своим:

— Так, слушай боевую задачу. Петя…

Мальчишка тут же поднял голову и вопросительно уставился на меня.

— Петя, садись к стене и смотри в щель. Наблюдай. Если вдруг увидишь кого-то, кроме старика, девки и бабки, — тут же ко мне. Если услышишь чужие голоса, чужой язык или, например, звук мотора — сразу же буди меня. Понял⁈

— Ага…

— Даша, — повернулся к медсестре. — Занимайся Колей.

Все закивали.

Я уселся у стены, прислонив берданку к стене. Внутри всё болело и ныло.

Даша тем временем зажгла коптилку. Тусклый дрожащий огарок осветил лицо Николая. В этом свете он выглядел ещё хуже: провалы щёк, серая кожа, запёкшаяся кровь на губах.

— Повязку надо менять, — прошептала Даша, доставая бинты. — Вся промокла.

Понимая, что сна пока не будет, решил помочь, подполз ближе.

Помог ей аккуратно разорвать старую повязку. Рана Николая была страшной, но к счастью, пока не гноилась. Но выглядела скверно: края тёмные, сбитые, кожа вокруг горячая, припухшая, на повязке — кровь, грязь и какая-то липкая сукровица. Из-под ткани тянуло тяжёлым запахом крови, пота и мокрой гимнастёрки.

— Так, держи его, — велел я. — Коль, посмотри на меня!

Краском открыл глаза и мутным взглядом уставился на меня.

— Сейчас будет больно, так что… — я протянул ему ремень. — Терпи!

Коля закусил его, и мы с Дашей промыли рану. Затем наложили свежую повязку. Благо краском, хоть и дёргался, но не кричал! Стонал — да, но вытерпел.

Потом мы уложили его полусидя, подложив под спину свёрнутую дерюгу и охапку соломы. Так ему было легче дышать.

Даша налила в крышку от фляжки воду, мы опять согрели её на углях от коптилки, и поднесла к его губам.

— Пей. Маленькими глотками.

Он послушно глотал.

— Стас, — хрипло позвал он, когда Даша отодвинула крышку.

— Чего?

— Я до утра… может, и дотяну, — он закашлялся, Даша испуганно прижала руку к его груди. — Но дальше… ты сам видишь. Рана загниёт, сам понимаешь…

О, началось. Да, это очевидно, но сдаваться? Хрена с два.

Я резко мотнул головой, обрывая его. Не дай бог сейчас начнёт прощаться.

— Не каркай, Коль. До утра дотянешь и послезавтра будешь немцев гонять.

Даже сам в свои слова поверил, а глаза уже шарили по сараю, цеплялись за каждую мелочь. В углу — пучок сухих веток на растопку. Ива. Точно ива: кора тонкая, сероватая.

В голове сразу всплыло с уроков ОБЖ, то, что я рассказывал своим интернатовским: салицин, природный аспирин. От жара, от боли. Я уже потянулся к ветке — и замер.

Стоп, Сёма. Аспирин кровь разжижает. А у Коли вон она — на губах, и из раны не унимается. Дай ему сейчас этой коры — и сам же помогу ему истечь кровью изнутри. Хуже не придумаешь.

Я отдёрнул руку от веток, будто они кусались.

Думай. Не аспирин. Сбить жар — но так, чтобы не пустить кровь рекой. И что-то против заразы: убьёт его не дырка в груди, а гниль, которая в неё придёт.

— Ганна! — позвал я вполголоса, высунувшись за дверь сеновала.

Девушка возникла почти сразу, будто стояла рядом.

— Трава сухая в хате есть? Тысячелистник, зверобой? Чеснок, лук — найдётся?

Она моргнула, потом закивала:

— Бабка травы вяжет под крышей… тысячелистник есть, и зверобой. Чеснок в погребе.

— Неси. Всё, что есть. И головку чеснока.

Она исчезла и вернулась быстро — с пучком сухой травы, перетянутой ниткой, и парой головок чеснока. Я перебрал стебли пальцами, нашёл тысячелистник: резной лист, сухие белёсые щитки соцветий. То, что надо. Эту траву и бабки в деревнях, и санитары знали — от неё и жар спадает, и кровь хуже идёт, и рана не так гниёт. Не лекарство из аптеки. Но хотя бы кровь не разгонит.

— Завари вот это, покрепче, — я сунул Даше половину пучка. — Дашь горячим, сколько выпьет. И укроем потеплее — пускай пропотеет, жар и сойдёт.

Она кивнула, метнулась к коптилке, схватила жестянку. Пока вода грелась, я размял остаток травы с парой долек чеснока, растёр между ладоней в едкую кашицу.

— А это не в рану, — предупредил я, поймав её взгляд. — Жжёт зверски. По краям положим, поверх повязки. Чтоб зараза внутрь не пошла.

Даша смотрела на меня во все глаза, будто ждала, что сейчас я достану из-за пазухи шприц. Я только головой мотнул и пристроил кашицу по краю повязки, не трогая саму дыру.

Когда отвар настоялся, я подал крышку от фляжки Коле.

— Пей. Горькое, но надо. Это от жара.

Коля скривился, но послушно сделал несколько глотков, морщась от горечи. Я накрыл его краем шинели, плотнее подоткнув солому под спину, и подоткнул дерюгу со всех боков — чтоб тепло держалось и он пропотел.

— Теперь спать. Сил набираться. А я тут посижу, посторожу.

— Это не поможет, — ляпнул краском.

— Знаете что, Николай, — ответил я. — Заткнитесь, будьте любезны.

Тот выпучил глаза, и я закончил:

— Не хорони себя раньше времени. Прорвёмся.

— Не хорохорься, пацан, — он слабо усмехнулся, и на губах опять выступила кровь. — Я краском. Я знаю, когда… — он перевёл дыхание, — когда конец.

Даша всхлипнула:

— Коля, хватит! Ты будешь жить! Слышишь?

Он повернул к ней голову, и в его лице что-то изменилось. Что именно? Не знаю! Я не умел читать глубокие эмоции и не понимал, что думает человек, только по одному выражению.

— Дашенька… — он поднял руку и коснулся её щеки. — Ты… иди отсюда. У тебя путь лёгкий. Ты молодая… дойдёшь до своих. А я…

— Нет! — она перехватила его руку, прижала к лицу. — Я не уйду! Ты слышишь? Не уйду!

Николай закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я же смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает тупая злость. Злость на эту войну, на этого мужчину с осколком в груди, за которым нужно было приглядывать, на эту девчонку, которая влюблена в обречённого.

Я понимал, что, если Николай умрёт, Даша просто сойдёт с ума. Но сейчас я сделал всё, что смог. Нашёл ему ночлег, еду и даже некое подобие лекарства. Так что ему либо станет лучше, либо…

— Всё, — я поднялся. — Отдыхай, лейтенант. До утра лежишь, пьёшь, спишь. Утром решим, что будем делать.

Он не ответил. Просто отвернулся.

Понимая, что сейчас я точно не усну, уж больно всё внутри закипало от самой ситуации, я немного перераспределил смены сна. Первым дежурил я, затем пошёл бы Сидоров, Петя… а Дашу я решил не мучить. Ей нужно было следить за краскомом.

Завернулся в свою телогрейку, уткнулся башкой в стену и, глядя в щель, старался ни о чём не думать. Мурзик спал у ног, посапывая, а где-то далеко всё ещё гремело…

Фронт уходил на восток, а мы оставались в этом дерьме.

Сидоров сменил меня где-то в середине ночи. Я подхватил свою берданку, кивнул Гене и рухнул рядом на сено. Сон был чёрным, без сновидений, и не таким уж долгим, как хотелось бы. Потому что в какой-то момент меня разбудил Петя.

Он тряс меня с такой силой, что я чуть было не выругался. Проснувшись, не сразу понял, где нахожусь и что это за пацанёнок… а тот, не останавливаясь, всё тряс меня и тряс…

Когда до меня донёсся его шёпот, остатки сонливости как ветром сдуло!

— Стас… моторы! Стас, проснись…

Я подскочил мгновенно. Тело отреагировало раньше мозга. Рука сама потянулась к берданке.

— Что? Немцы?

— Моторы… — прошептал он. — Слышь?

Я прислушался. Тихо. Только хриплое дыхание Коли. Даша спала рядом с ним, свернувшись калачиком. Сидоров дремал у двери.

А потом я услышал. Далёкий нарастающий гул. Причём он был не один! Моторов было несколько, и они приближались!

— Подъём! — прошипел я, пнув Сидорова по ноге. — Тревога!

Гена дёрнулся, вскинул винтовку и начал бешено крутить башкой в разные стороны, словно думая, что немец уже здесь.

— Чё? Кого⁈ Стас!

Вскинулся бодро, ничего не скажешь, молодец. Только от такой дёрганой реакции он сейчас и по своим пальнёт, не разобравшись, кто шебуршится в темноте — свой или чужой. Страх — штука слепая.

— Немцы. Едут сюда. Давай, живо! — прикрикнул я и тут же бросился к Даше. — Даша! Вставай! Коля, очнись! Быстро!

Девушка вскочила как ошпаренная. Коля открыл глаза, закашлялся, и я тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! Коля, слышишь меня? Тихо, иначе мы все трупы! Надо вниз! В погреб!

Николай кивнул и начал барахтаться. Сил у него всё же не прибавилось…

Мы откинули дерюгу, сняли три доски, делая щель в земле.

— Петя, прыгай! — скомандовал я. — Принимай!

Пацан нырнул в темноту, потом мы с Сидоровым подхватили Николая. Он старался не стонать, кусал губы в кровь, но, когда мы опускали его в темноту, он всё же не выдержал. Закашлялся… сильно закашлялся.

— Даша, зажми ему рот! — крикнул я.

Даша метнулась вниз, обняла его, вжала его лицо в свою грудь, глуша звук. Кашель перешёл в сдавленный хрип. Петя чуть не выронил сумку с медикаментами, но успел подхватить.

— Заваливайте! — крикнул я.

Мы вернули доски на место, положили дерюгу, и Сидоров набросал сверху сена. Теперь, если не знать, не найдёшь. Только дышать им там будет тяжело. Я убрал немного сена, опять поднял дерюгу и чуть сдвинул доски, накрыл всё это дело как было, а под край ткани напихал сена, чтобы была щель.

Мы с Сидоровым остались наверху. Мурзик, чувствуя неладное, забился под какую-то доску и замер.

И… началось.

Вскоре гул моторов стал очень громким. Я метнулся к щели в стене сеновала. Сидоров — по другую сторону от двери, с винтовкой наперевес.

За окном во дворе уже начало светлеть, и в этом рассветном полумраке я увидел, как через распахнутую калитку въехал мотоцикл с коляской. Пулемёт в коляске был укутан брезентом, но сидевший за ним немец уже сдёрнул чехол.

Следом в ворота проехал покрытый грязью «Опель Блиц».

Машина остановилась прямо посреди двора, и из грузовика тут же посыпались солдаты. Их было около десяти человек. В полевых френчах, в касках, с К98к на груди.

Один из них, видимо, унтер, крикнул что-то, указывая на дом Тимохи. Двое немцев пошли к крыльцу, а ещё двое стали обходить сарай.

Сидоров, увидев это, повернул голову и уставился на меня, чуть приоткрыв рот. Он боялся. Его руки тряслись… а винтовку он прижимал к себе так, словно её вот-вот отберут.

Паникёр хренов…

Я медленно, стараясь не издавать ни звука, положил палец на спусковой крючок. Начал вжиматься в сено за спиной. Сидоров сделал то же самое.

Чёрт… если они зайдут на сеновал, я бы успел снять одного. С Геной — двоих. А после — нас убьют.

Я тихо выдохнул, и тут дверь на сеновал медленно отворилась и проржавленные петли жалобно взвыли. Я вжался в сено, насколько позволяла худая спина, и стиснул шейку приклада берданки так, что побелели костяшки.

Напротив в тени скорчился Сидоров. Дышал он как загнанный бык: грудная клетка ходила ходуном, с каждым выдохом изо рта вырывался свистящий хрип. Мне до одури хотелось вмазать ему локтем по рёбрам и прошипеть: «Заткни дыхало!», — но я лишь скрипнул зубами.

Любой звук сейчас — билет на тот свет. Надеюсь, у него хватит ума не чихнуть от пыли…

В косом прямоугольнике дверного проёма возник силуэт. Немец.

Я заметил каждую мелочь: как на ремне у него болтается фляга, как на прикладе К98к стёрлась краска, как он щурится от рассветного света. Я смотрел на него как на мишень, и палец сам лёг на спуск.

Но стрелять — значит подписать всем приговор. Коля внизу, Даша, Петя… один выстрел — и они уже не спрячутся.

«Не трогай сено, здесь никого нет, — шептал я про себя. — Просто уйди».

И тут фриц медленно присел на корточки, чтобы рассмотреть что-то на полу…