— Не, ну а чё? — Сидоров уловил мой взгляд. — Бульон нормальный будет, дня на два хватит!

— Сид… как там тебя, — Даша аж задохнулась от возмущения.

— Гена я, — Сидоров нахмурился. — Ну а чё? Жрать-то нечего! В городе немцы, где нам жрачку брать? Думаешь, — он обратился к Даше, — немец добрый, еды подкинет? Ага, конечно!

Я встал, подался вперёд и сгрёб Сидорова за ворот гимнастёрки. Рванул на себя, заставляя смотреть мне в лицо. Рост у нас был примерно одинаковый, оба под метр восемьдесят, но так получилось, словно я был выше, а он чуть согнул колени.

— Кота мы есть не будем, — сказал я очень тихо, чеканя каждое слово. — Услышь меня, Гена Сидоров! Это мой кот!

— Почему… — ошарашенный моими действиями, спросил ефрейтор. — Я же о деле…

— А потому, что если мы сожрём кота, то вскоре начнём друг друга жрать! Ещё раз такое скажешь — я тебе башку проломлю прикладом. Ясно?

Он сглотнул. Выражение лица у него было озлобленное, но всё же кивнул. Я разжал пальцы и брезгливо оттолкнул его.

Голод не давал себя забыть. За день никто, кроме Коли, толком-то и не поел. Я так, траву пожевал, думая, что делать, и… иногда поглядывал на Гену, который то и дело смотрел в сторону кота.

Но каждый раз, как он встречался со мной взглядами, отворачивался. Я дал чётко понять, что кот — это была та граница, которую мы не переступим.

День вышел тяжёлый. Мы не могли двигаться, потому что Коле было совсем плохо. И к сумеркам, понимая, что ещё одну такую ночь он не переживёт… я, наконец, принял решение, что нужно идти на разведку.

Я закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти карту области, по которой когда-то учил интернатовских, и наложил на неё воспоминания Станислава. К югу, часа два ходу через ольшаник, должен был стоять небольшой хутор у старого разъезда — дед Фёдор ещё водил меня туда мальчишкой за молоком.

— В общем, так, — я посмотрел на Дашу, которая только-только спускалась к нам. Дежурила девка, хоть и неправильно. Она должна была дождаться, когда я поднимусь, сменю её… — Нужно уходить.

— Куда? — буркнул Сидоров. — К немцам?

— Выходить к людям, — я обвёл их взглядом. — На юг, через ольшаник. Там хутор. Маленький, три двора от силы. Стоит на отшибе, у старого разъезда. Два часа ходу.

Сидоров прищурился.

— Там немцы. Разъезд — это дорога.

— Да, ага, — я позволил себе лёгкую ухмылку. — Немцам город нужен, — отрезал я. — Узлы, большие дороги, переправы, вокзалы. Им нужна наша техника и склады. Какой смысл им торчать в грязи на хуторе из трёх хат? Они пройдут по тракту, и плевали они на этот разъезд. Хутора они по пути обнесли явно.

Моя логика была железобетонной, но это всё равно не отменяло риски.

— Там может быть еда и кров, — продолжил я. — Поэтому я предлагаю разведку. Петя с Дашей останутся дежурить. А мы с тобой двинемся, — кивнул Гене.

Тот заметно напрягся после моих слов.

— Э-э-э, а почему я?

— А ты сам подумай, — я вздохнул. — Ну вот объективно. Даша за Колей смотрит, дежурит. Петя еле-еле на ногах стоит, ну а Коля… — тут мне даже договаривать не надо было, всё и так понятно.

— А если на хуторе немец⁈ У меня три патрона россыпью, — напомнил он, — пять в винтовке — и всё!

— У меня десять — побольше, но ситуацию это не меняет. Если встрянем, то заберём за собой фрицев. Но мы постараемся не лезть на рожон. Так что пошли, глянем, что и как, если всё о'кей… — я заметил, как все осеклись, услышав незнакомое слово. — Если всё хорошо, то будем перемещаться уже всей компанией.

Сидоров помолчал, глядя на свои сапоги. Потом поднял голову.

— Ладно. Пойдём.

Казалось, что рваные куски сна сил мне толком-то и не дали. Два часа пути через ольшаник дались мне куда тяжелее, чем вчерашняя беготня. Может быть, дело было именно в том, что мы старались двигаться медленно и незаметно, или же… такое состояние было из-за голода — голод решал.

Плюс ко всему мне постоянно приходилось оборачиваться и проверять, на месте ли Гена. Оружие-то я ему вернул, но вот не было у меня доверия к этому человеку. Фактически он мог всадить мне приклад в затылок, а после — поминай как звали….

Зачем ему обуза в виде лишних ртов? Но Сидоров всё-таки не был мразью, хотя после предложения «сожрать кота» я всё ещё хотел его хорошенько огреть. Мужик сопел, ворчал, постоянно спотыкался о корни, но верно следовал за мной, хотя явно боялся.

И на подходе к окраине лесного массива мы услышали звуки мотора. Я тут же упал в траву, вжавшись в землю. Сидоров сделал то же самое, но чуть помедлил. Когда звук стал громче и явно говорил о том, что кто-то приближается, я чуть приподнял голову.

Увидел, что метрах в ста от нас по просёлку ехал немецкий грузовик. «Опель Блиц», крытый брезентом, — основная рабочая лошадка вермахта. Я его по учебникам и хроникам знал отлично. Машина, покрытая слоем засохшей глины так, что штатный крест на борту едва проглядывался сквозь слой грязи.

Грузовик доехал до развилки и притормозил. Из кабины высунулся фриц, посмотрел на дорожный знак, а затем что-то сказал водителю. Через секунд пятнадцать грузовик газанул и повернул на тракт, уводящий на восток.

Когда стих рёв мотора, я поднялся.

— Пошли, — шепнул я Сидорову.

Но пошёл не к хутору, а к развилке.

— Ты куда? — зашептал Сидоров.

Я не ответил. Подошёл к деревянному столбу.

Знак был старый, выцветший, но надписи читались. Я упёрся в столб обеими руками и начал раскачивать. Сидоров секунду тупил, потом понял, что я делаю, и бросился ко мне. Вместе мы подломили трухлявое основание. Столб с хрустом упал в траву. Мы быстро оттащили его в кусты, забросали ветками.

— Чтобы, сволочи, дольше ориентировались, — выдохнул я, вытирая пот со лба.

И в этот момент Гена кивнул, впервые глядя на меня с реальным уважением. После мы двинулись к хутору — всё так же медленно, избегая выхода на открытое пространство. Но вот когда мы вышли к хутору, я увидел то, отчего в груди закололо.

На грязи у самой обочины, ведущей к первому дому, был чёткий след протектора колеса мотоцикла. Он был свежим, глубоким…

Кто-то уже приезжал сюда… но, если судить по «развороту», гости свалили. Надеюсь, что свалили…

Я присел на корточки, ткнул пальцем в землю и улыбнулся. Гость точно свалил: грязь по краям этого следа чуть-чуть, но осыпалась. Значит, земля успела просохнуть и мотоцикл был рано утром, а может, и вовсе вчера.

— Что там? — Сидоров подошёл ближе, тоже увидел след. — Немцы?

— Были, — начал было я, но тут кое-что произошло.

Воздух прорезал стрекот — не глухой рёв грузовика, а чёткий звук мотоциклетного мотора. Он приближался со стороны хутора, было слышно, что до него всего пара сотен метров.

Я аж мысленно матюгнулся. Гости не свалили. Или свалили, но вернулись.

— В кусты! — прошипел я, хватая Сидорова за плечо и буквально швыряя его в сторону густых зарослей орешника.

Сам рванул следом, упал на живот и вжался лицом в прелую листву. Мы не успели даже как следует замаскироваться, как из-за поворота вылетел мотоцикл. Это был тяжёлый «Цюндапп» с коляской. Транспорт проехал буквально в тридцати метрах от нас, мотор сбавил обороты, и мотоцикл остановился у крайнего дома.

Из коляски тяжело выбрался первый немец. Фельдграу — мышасто-серая полевая форма — была измазана глиной по самую грудь. На груди поверх брезентовых ремней болтался MP-40. Он не озирался по сторонам, не боялся засады. Вёл себя как хозяин.

Второй, тот, что был за рулём, заглушил двигатель и неспешно слез с седла. На нём была не полевая куртка, а грязно-зелёная шинель, перехваченная в поясе. Из-за широкого ремня торчала рукоятка «вальтера», а за спиной висела обычная винтовка К98к, словно для веса.

Я слышал, как Сидоров дышал: тяжело, с присвистом. Его костлявые пальцы сжимали цевьё винтовки, и я понимал: вот-вот он сорвётся. Да, безусловно, мы сложим эту парочку, но кто знает, есть ли ещё кто из фрицев на хуторе.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, протянул руку и накрыл ладонь Сидорова, сжимающую оружие. Тот дёрнулся, посмотрел на меня… Я замотал головой, словно говоря: «Не смей. Ждём».

Немец с автоматом потянулся и неспешно направился к двери ближайшей хаты. Пнул её сапогом, что-то негромко сказав на своём. Дверь скрипнула. Он шагнул внутрь. Второй остался у мотоцикла, привалившись к коляске, разглядывая округу.

Мы пролежали так минут десять, не меньше, пока фриц проверял хаты. Наконец, немец, вооружённый МП-40, вышел с каким-то свёртком, хлопнул дверью и не спеша направился к мотоциклу. Тот, что стоял у коляски, оторвался от разглядывания окрестностей, кивнул ему, и они обменялись парой фраз.

Немец с автоматом первым забрался в коляску, поёрзал, устраиваясь, а водитель тем временем крутанул кикстартер — мотор рявкнул, зачихал, потом ровно застучал. «Цюндапп» качнулся, когда водитель сел в седло, и медленно тронулся с места. Проехав мимо крайнего дома, мотоцикл развернулся, подняв лёгкое облачко пыли, и покатил прочь — обратно по дороге, откуда приехал.

Звук мотора постепенно стихал, пока совсем не пропал. Только тогда я чуть-чуть приподнял голову, выглянул из кустов и убедился: мотоцикл скрылся за поворотом.

Сидоров шумно выдохнул, будто только сейчас вспомнил, что нужно дышать, и опасливо покосился на меня.

— Уехали? — прошептал он, всё ещё не веря.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение пропадало.

— Уехали, — тихо повторил я, опуская взгляд на примятую траву под собой. — Но надолго ли — вот вопрос…

— Значит, надо возвращаться, — Сидоров приподнялся. — Уходим, Стас. Хрен с ней, с едой. Нельзя туда.

— А куда? — я выпрямился. — Обратно в лес? Подыхать от голода? Фрицы уже уехали. Не факт, что в ближайшее время вернутся. Вон он как в хаты заходил. Смотрел, чем ещё поживиться может. А нам нужны еда и ночлег, так что другого варианта нет, Сидоров. Вообще нет!

Он сглотнул, оглянулся на лес, потом на хутор.

— Ладно, — процедил он. — Но если что… я жить хочу.

— Я тоже, — буркнул я. — Идём к крайним домам. По кустам.

Первый попавшийся дом был пуст, следующий — тоже. А вот у третьего, крайнего, я увидел человека. Он сидел на скамейке под свесом крыши и курил. Самым важным фактом было то, что в руках он держал гладкоствольное охотничье ружьё. Нужно было идти осторожно… очень осторожно.

— Так, ждём, — коротко приказал Гене, кивая в сторону человека.

Он проследил за моим взглядом, увидел оружие и спросил:

— Думаешь, пальнёт?

Я ничего на это не ответил. Подумал, как правильно поступить, и принял решение. Сначала я увёл Сидорова в сторону, чтобы тот обходил дом по дуге. Предупредил, что выходить по сигналу. И, убедившись, что ефрейтора не видно, положил берданку на землю, приворошил её травой, листвой, и…

Досчитав до десяти и выдохнув, я распрямился и медленно пошёл к третьему дому. Как оказалось, на скамье сидел самый обычный бородатый дед. Он не сразу заметил меня, но, когда увидел, тут же вскинул ружьё. Между нами было буквально пять метров. Так что видел он крайне хреново.

— Стой! Кто такой? — голос у него был громким.

— Свои, дед! — я поднял руки, показывая, что без оружия. — Не стреляй!

— Какие тут свои? — старик прищурился. — Бандит? Или от фрицев?

— Беженцы мы! Из города! С раненым сидим в лесу! Еды нет!

— Много вас? — ствол не дрогнул ни на миллиметр.

— Пятеро и ещё… кот!

— Кот… — старик хмыкнул. — А здесь ты один?

— Нас двое, — поспешил ответить я. — Я и ефрейтор.

— И где он? — старик сощурился и принялся мотать головой, разглядывая местность. — А?

— Следит за дорогой… мы немцев видели, вот и не высовывались, ждали сумерек…

Старик не сразу ответил, но, по крайней мере, опустил ружьё. Долго он меня разглядывал, затем поманил рукой, мол, подходи, и заговорил:

— Да, заезжали, сраные уроды. Смотрели, чем ещё поживиться можно. Вон, кусок сала сволочь фашистская забрала…

— Ты сказал: «ещё поживиться»? Что в прошлый раз забрали? — я остановился у крыльца. — Еду? Женщин?

— Курей забрали у баб Зины, — он кивнул в сторону домов. — У меня два мешка с мукой забрали… сало вот… решился, что пристрелю, если ещё раз увижу.

Он ещё раз оглядел меня с ног до головы. Я стоял не шевелясь.

— Ты чей будешь-то? — вдруг спросил он, и голос его чуть смягчился.

— Ковальчик я, — сказал я. — Станислав. Внук Фёдора Ковальчика. Машиниста.

— Машиниста, говоришь…

И тут вдруг из сеней вышла маленькая старушка в тёмном платке и переднике. Она вытерла руки о тряпку и наклонилась к старику. Говорила громко, так, что я всё прекрасно слышал:

— Тимох, кто там? — она всмотрелась в меня. Старик еле слышно ответил ей, и она вдруг всплеснула руками. — Наши! — она распрямилась настолько, насколько это было возможно, и только было сделала шаг, как появился Гена.

Дед тут же вскинул ружьё и рявкнул:

— А ну стоять! Ты ещё кто?

«Какого чёрта? — я обернулся, посмотрел на Гену, а тот шёл с высоко поднятой винтовкой над головой. — Я же говорил, сигнал дам — и иди! Да ещё и с винтовкой!»

— Ефрейтор наш, — поспешил я ответить. — Бабушка, мы голодные. Краском у нас ранен… в лесу отлёживается. Ему бы тепло, бульон… Мы ненадолго. Переночуем в сарае и уйдём.

Старик медленно опустил ружьё и кивнул Гене, чтобы тот подходил. Я повернулся к Сидорову, одним своим выражением лица показал, что он идиот. А тот, понимая, что сделал неправильно, поспешил положить винтовку себе под ноги.

Затем я вернулся всем вниманием к Тимохе, а тот смотрел на действия Гены, практически не моргая. И, убедившись, что тот не опасен, наконец, спросил:

— Чего припёрлись? — голос у Тимохи вдруг стал жёстким, будто и не было той короткой паузы, когда он чуть смягчился. — Думаешь, фамилию назвал — и всё, я теперь обязан? У меня самого жрать почти нечего! Немцы всё, что могли, выгребли. А ты тут со своими ранеными, с котом…

Старушка, стоявшая рядом, хотела было что-то вставить, но дед зыркнул на неё так, что она только вздохнула и притихла.

— Дед, послушай, — я шагнул чуть ближе, но тут же замер, чтобы не спугнуть. — Мы не просто просить пришли. Мы помогать будем. Я воду натаскаю, дров нарублю, крышу подлатаю, если надо… Хоть что-то сделать, чтобы не даром хлеб есть. У нас краском там, в лесу… он еле дышит. Ему тепло нужно, хоть кружку бульона…

— И я дров нарублю! — вдруг встрял Сидоров, будто сам себе удивляясь. — И воды… сколько надо.

Тимоха прищурился, перевёл взгляд с меня на Гену, потом снова на меня. Долго молчал…

— А если завтра опять фрицы приедут? — наконец глухо спросил он. — А у меня тут солдаты… Думаешь, они разбираться будут, кто раненый, кто дрова колол?

Я на секунду замешкался, подбирая слова. Не хотелось врать, но и правду выкладывать всю тоже нельзя.

— Если заедут — мы не будем маячить, — сказал я. — В сарае тихо посидим, никому не помешаем. А если что — сразу уйдём. Не станем тебя подводить.

Дед хмыкнул, потёр ладонью щетину, снова посмотрел на ружьё, потом тяжело вздохнул.

— Подумаю, — буркнул он, опуская ствол уже окончательно. — Заходите, решим, что делать будем.

— Спасибо, дед, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч будто камень свалился. — Всё сделаем. Слово даю.

— Ну, слово… — проворчал Тимоха, но в голосе уже не было прежней злости. — Сначала вон ту поленницу до сарая перетаскай, — кивнул он в сторону горки полусырых чурок. — Да аккуратно, не вали как попало. А ты, ефрейтор, за водой сходи. Ведро там, у колодца.

Когда мы выполнили первую часть сделки, нам позволили войти в дом. И когда мы мы прошли в сени… почуяли запах сушёных трав, дёгтя и хлеба… у меня аж в глазах потемнело от голода.

В доме был ещё один человек — девушка. Лет семнадцати, стройная, с тёмными косами, уложенными вокруг головы. Лицо бледное, губы поджаты, но взгляд не испуганный, а какой-то замороженный.

— Это Ганна, — буркнул Тимоха. — Племянница моя. Мать её… убило вчера на станции…

— А отец?

— Да чёрт его знает… на службе он, — горделиво ответил старик, а затем более грустно добавил: — Не знаем, жив ли.

Ганна молча кивнула нам, решив, что здороваться не надо, а затем повернулся к старику:

— Дед, компот нести?

— Неси, неси, — старик сел за стол и указал нам на лавку. — Вы тоже садитесь.

Сесть в тепле… на лавку… было чем-то божественным! Ноги гудели, напряжение в теле было просто чертовски неприятным…

Вскоре Ганна поставила на стол крынку с чем-то мутным и кувшин с водой. Постояла, изучая меня взглядом, а затем села у печки. Через мгновение обратилась ко мне:

— Ты из города?

— Да, — кивнул я.

— Там плохо?

— Там ад, — честно ответил я.

Она кивнула, принимая это.

— Дед, — я повернулся к старику. — Мы выполнили условия сделки… разрешишь переночевать в сарае?

— Я подумаю, — только было сказал он, как я продолжил:

— Пойми, времени у нас нет… я говорил, у нас краском раненый. Ему бы в тепле переночевать, иначе не выживет!

Тот не сразу ответил. Думал о чём-то своем… а затем выпалил на одном дыхании:

— Если фрицы нагрянут, нас всех расстреляют!

— Я понимаю, мы спрячемся, шуметь не будем! А утром чуть свет уйдём.

— Куда⁈

— На юг, в Жабровский лес.

Старика удовлетворило услышанное, он вяло улыбнулся и кивнул.

— Наши там… держатся. Только как вы через болота пойдёте?

— Разберёмся. Нам главное — в тепле переночевать!

Старик вздохнул и посмотрел на старуху, та в свою очередь пожала плечами: мол, тебе решать, ты хозяин.

— В сарай можно, — вдруг подала голос Ганна. Все посмотрели на неё. — Там погреб есть под досками. Если кто нагрянет — нырнёте в погреб, сверху сеном закидаете. Не найдут.

Тимоха хмыкнул.

— Ишь ты… Сообразительная. Ладно. Пущу я вас. И еды дам, но немного! Хлебу, картошку варёную, сала малость.

Я почувствовал, как горло сжало спазмом.

Твою мать… еда…

— Спасибо, — прохрипел я. — Спасибо, дед, Ганна.

Ганна не ответила, только чуть заметно кивнула.

Через полчаса мы с Сидоровым шли обратно. Я нёс очень важный груз… узелок с едой! Хлеб, обёрнутый чистой тряпицей, горшок с остывшей варёной картошкой, кусок сала, луковица и соль в берестяной коробочке. А Гена нёс кувшин с водой.

Спуск по склону в овраг давался тяжело. Ноги просто не хотели слушаться после пройденного пути. Но узел с едой и берданку я держал крепко. Сидоров пыхтел сзади, матерился сквозь зубы, но тоже не расслаблялся.

Когда мы выползли в овраг, нас встретил Петя с глазами, полными испуга, и тут же сиганул вниз — докладывать о гостях. Они не знали, кто пришёл.

Даша сидела над Колей, который просто лежал, закатив глаза. Он дышал очень тяжело, с присвистом.

Я положил узел на землю. Сидоров сделал то же самое с кувшином. После я развернул тряпицу.

Увидев, что мы принесли, Петя аж глаза вытаращил, а вот Даша приложила руку ко рту, словно боялась выругаться. Даже Коля открыл глаза.

Все молчали. Никто не улыбался, не пытался что-то сказать. Как будто не верили в то, что видели.

В моменте я заметил, как Петя нервно сглотнул, как Даша убрала руку ото рта и начала медленно подниматься.

— Еда… — прошептала она, делая шаг вперёд. — У вас есть еда⁈ Откуда…

Ну, на этом, собственно говоря, и всё. Они как с цепи сорвались… Петя, даже не вставая, потянулся к еде, Коля вытянул руку, а Даша первым делом подошла к кувшину, отметив, что там вода. Даже Сидоров, стоящий рядом со мной, начал пригибаться, потянув руку к салу.

И если бы они сейчас вцепились в еду, то… рвали бы её на части, давились бы, цапались друг с другом за лишний кусок. Стайный инстинкт, мать его. Я такое уже видел.

Чтобы этого не допустить, я положил руку на плечо Гене и наступил на край тряпицы.

— Стоять, — сказал я.

Голос был хриплым, но меня услышали. Петя тут же сел, отдёрнул руку и вопросительно уставился на меня. Гена тоже резко распрямился, при этом явно возненавидел меня.

— Чего ещё? Стас, — он повернул голову ко мне. — Мы все хотим жрать! Что ты ещё хочешь от нас⁈

— Выдохни, — я смотрел на него не моргая. — Еду нужно разделить и есть её правильно, чтобы не слечь. Ясно⁈

— Чего⁈

— Я непонятно сказал? — я сощурился, глядя Гене в глаза…