Я рассматривал его периферийным зрением, мысленно матерясь. По опыту прошлых войн помнил, что у некоторых бывалых бойцов особая чувствительность к прямому взгляду врага. На голове — обтекаемая каска М35, тускло поблёскивающая в косых лучах, с едва заметным серебристым силуэтом орла на левом боку. Форма — стандартная пехотная: мышастого цвета мундир образца тридцать шестого года с тёмно-зелёным воротником, на котором светились ромбовидные петлицы. На груди, оттягивая ткань, висел пузатый подсумок, ещё один — на поясном ремне, рядом с фигурной флягой в войлочном чехле.

Фриц что-то посмотрел на земле, разогнулся, размял шею и буркнул себе что-то под нос. Я уже готовился потянуть спусковой крючок берданки, но немец, от души чихнув, махнул рукой, резко развернулся и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, отрезав яркий свет, и на сеновал снова вернулись полумрак и запах пыли.

Пронесло. Он нас не видел. Я разжал пальцы на прикладе и беззвучно выдохнул, чувствуя, как по вискам стекает холодный липкий пот.

Посмотрел на Гену, а тот чуть по стене не сполз на нервной почве. Только вот…

«Не расслабляйся!»

В тот же миг голоса снаружи стали ещё громче. Я чётко определил немецкую речь, даже немного понял, о чём они говорили. Всё же в школе я учил немецкий и английский. Практики, разумеется, не было, но, как говорится, знания не пропьёшь.

Мне нужно иметь представление о том, что делает враг — я подполз к щели в стене, прижался лбом к доске и начал зыркать по сторонам, насколько позволяла та самая щель.

Двор был полон фрицев. Грузовик стоял посреди двора, из кузова уже вытаскивали какие-то узлы, бидоны. Мотоцикл с коляской, где торчал пулемёт, прикрытый брезентом, стоял у забора. Я начал считать. Раз, два, три… десять. Десять стволов. Плюс пулемёт. Это не просто фуражиры, а целый расчёт.

Увидел деда Тимоху. Тот стоял на крыльце, держа руки за спиной, — в общем, без ружья. Хотя…

За ним на лавке крыльца я разглядел то ли телогрейку, то ли какую-то кофту. Может, ружьё там?

Рядом с ним — его бабка. А перед ними, на земле у крыльца, стоял немецкий унтер, который что-то говорил им и при этом активно жестикулировал, указывая то на сарай, то на дом, то куда-то в сторону.

А затем я услышал:

— Schnell, schnell! — закричал он.

Через некоторое время солдаты начали выполнять приказ. Двое выволокли из сеней мешок с мукой, затем швырнули его в кузов. Другой нёс в руке курицу, которая орала и била крыльями.

«А, так вот что за приказ, — задумался я. — Грабите, ублюдки…»

Для немцев все колхозы на территории нашей страны, склады, деревни были самой обычной ресурсной базой. Эти говнюки хозяйничали тут, как у себя дома… аж противно было это осознавать.

И если в своё время я видел это по фильмам и книгам, испытывая очень негативные эмоции, то сейчас… было ещё хуже. Да и если вспомнить свою войну… там тоже всякое было.

— Стас… — неожиданно раздался голос Гены прямо у уха! — Их… много, мы же не пойдём?

Я дёрнулся, искренне сдержав в себе мат, чтобы не отчитать ефрейтора, и прошипел:

— Ты… помолчи и считай!

— Чего?

— Стволы считай! Гена! У них десять человек. Унтер, двое рядовых возле грузовика, пулемётчик, остальные шныряют! И больше так не делай!

Как только я закончил свой шёпот, грузовик заполнили. Унтер махнул рукой, крикнул что-то, и вскоре шестеро солдат запрыгнули в кузов. Ещё через минуту «Опель» развернулся, сминая грядки, и выкатился со двора.

У меня аж от сердца отлегло… было десять — осталось четверо…

Унтер, двое рядовых и пулемётчик. Это, конечно, тоже хреново, но всё же полегче. И чего вам тут надо?

Те, что остались, явно не торопились. Унтер закурил, бросил спичку в лужу. Один из рядовых — длинный, тощий, в грязной форме — поднялся к деду Тимохе и что-то спросил, ткнув ему кулаком в грудь.

Я был более чем уверен, что старик сейчас вмажет немцу. Вот не знаю, почему… может, на подсознательном уровне или увидел что-то в лице Тимохи.

И угадал. Дед, конечно, не ударил немца в ответ, но что-то прошипел и плюнул под ноги. За что тут же получил пощёчину. Звук был хлёсткий, старик упал на колени. Бабка кинулась к нему, прижала к груди и завыла.

И тут… откуда-то из-за дома послышалось жалобное, надрывное блеяние.

Тощий немец дёрнулся, его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то крикнул напарнику — низкорослому, кривоногому, — и они оба рванули за дом.

— За скотиной пошли, — прошептал я.

Унтер остался у крыльца. Он смотрел, как бабка поднимает Тимоху, и лениво курил. Пулемётчик на мотоцикле зевал, меланхолично водил пальцем по прикладу.

Вдруг бабка резко вскинула голову, будто только сейчас осознала, что происходит. Она встала и закричала:

— Коза-то там! Последняя она у нас! Без неё мы все помрём! Молоко, мясо… да хоть шкура зимой! Не забирайте!

Она рванулась вперёд, не глядя ни на кого, не думая о себе. Но не успела она и за угол дома завернуть, как из-за стены, будто специально поджидая, шагнул тощий немец. Он не стал ничего говорить, просто взмахнул винтовкой и ударил бабку прикладом в плечо. Удар вышел не столько сильный, сколько резкий, сбивающий с ног. Бабка охнула и рухнула на землю, не добежав до угла каких-то двух шагов.

А из-за дома в этот миг донеслось испуганное «ме-е-е». Тощий стоял у угла, ухмыляясь, и поглядывал то на бабку, то на крыльцо. И тут из дома вылетела Ганна. Она встала как вкопанная в дверном проёме, увидела бабку на земле и хрипло закричала:

— Тётушка!

Девушка рванулась вниз по ступенькам, но унтер, стоявший у крыльца, даже бровью не повёл. Он просто вытянул руку и толкнул её обратно к двери. Ганна ударилась боком о ступеньки, но тут же снова встала и попыталась броситься к бабке.

Я видел всё это, каждую деталь: как бабка лежит, не поднимаясь, как Ганна рвётся вперёд, будто не чувствуя боли, как тощий фриц лениво переступает с ноги на ногу, словно ждёт, чем закончится эта сцена. И я уже знал, что будет дальше. Резко выдохнул, сжал приклад берданки и тихо, но чётко приказал:

— Готовься. Заряжай. Держи сектор. Если сейчас начнётся — не ждём, бьём сразу, твой пулемётчик.

Во дворе унтер что-то рявкнул, кривоногий показался из-за угла, волоча козу за рога. Животное дёргалось, мотало головой. Тощий наклонился к бабке, будто хотел что-то сказать… или добить. Внутри меня как будто что-то щёлкнуло. Я перестал реагировать на звуки, даже коза перестала блеять, чувствуя, что сейчас что-то случится. И цепочка событий запустилась.

Дед Тимоха всё ещё стоял на коленях. Но теперь он не смотрел в землю. Его взгляд был прикован к крыльцу…

В это время кривоногий наклонился над Ганной, рванул её за косу, заставляя поднять лицо. Тощий стоял рядом, поигрывая ремнём.

И тут Тимоха потянулся за телогрейкой. Что-то найдя под ней, он начал подниматься… а потом вскинул ружьё и выстрелил.

Кривоногого немца отбросило назад, он рухнул на спину, а его грудь превратилась в месиво из кровавых ошмётков.

Унтер мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в старика. Пуля вошла Тимохе прямо в грудь.

— Огонь! — Взял на мушку унтера, задержал дыхание и выстрелил в цель между досками!

Отдача была такая, что аж в глазах потемнело. Но я попал!

Пуля вошла фрицу точно под лопатку. Унтер выгнулся дугой, роняя пистолет. Через мгновение он начал заваливаться лицом в землю. Упал.

Деда заметно пошатнуло и, ничего не понимая, он опустил голову, разглядывая рану. Спустя секунду, будто бы осознав, что произошло, он начал сползать по доскам, роняя ружьё.

А Ганна так закричала… что у меня внутри всё свело!

— Дя-я-ядь!

Я только было опустил берданку, чтобы перезарядить, когда рядом щёлкнул затвор Гены. Я краем глаза уловил движение его руки, услышал этот короткий металлический звук, и сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Гена промазал. Всё это я осознал за доли секунды.

Пуля ударила не в пулемётчика, а куда-то в двигатель мотоцикла. И высекла сноп ярких искр.

«С…»

И тут же послышался хлопок, причём, думаю, был даже не хлопок, а полноценный бабах! Картер лопнул, и начало выплёскиваться чёрное моторное масло. Удачей было то, что оно хреначило прямо на раскалённый выпускной коллектор.

К небу ударил столб дыма. Завоняло так, будто жгли резину и тряпьё одновременно. Дым почти мгновенно облепил коляску, пулемёт и самого стрелка.

А сам пулемётчик зашёлся кашлем, отшатнулся, выронив ленту, и нырнул за коляску, яростно протирая слезящиеся глаза. И вроде бы этот промах выбил временно стрелка из колеи, но рядовой, что стоял у крыльца, палил вслепую, на звук. Пули прошили стену сеновала. Одна из пуль ударила в бревно прямо у моей головы, в лицо брызнула щепа. Я вжался в сено, перезаряжая берданку, матерясь сквозь зубы. А потом подключился пулемётчик.

И тут, когда я оттянул хвостовик замочной трубки, взводя ударник, увидел, как ещё одна пуля впилась в ворох сухой соломы у самого края сеновала и сено мгновенно вспыхнуло…

«Чего?» — я, конечно, был поражён этому и не сразу вспомнил то, что смотрел в исторических фильмах.

В лентах MG-34 через каждые несколько обычных шли трассирующие-бронебойные…

В общем, огонь кинулся по сухим стеблям как сумасшедший. По сеновалу расползся удушливый белый дым, и это означало только одно: нам придётся выходить!

— Вылезайте! Горим! — заорал я, хватая Сидорова за ворот. В этот момент стрельба прекратилась.

Мы рванули к земляному полу, сдёрнули дерюгу и начали убирать доски с погреба.

— Наружу! — орал я в темноту ямы. — Живо!

Из дыма вынырнула бледная физиономия Пети. За ним полезла Даша, таща за собой Николая. Лейтенант чувствовал себя поживее. Мы с Сидоровым подхватили его под руки, выволокли из погреба.

Дым стелился по полу, поднимался к потолку, жадно лизал стропила. Сарай быстро превращался в печь. Выход был только один: во двор, где немцы. Когда стрельба на секунду утихла, мы потащили кашляющего Колю к двери. И вдруг Сидоров выругался. Бросил краскома, подхватил свою «мосинку» и метнулся к двери.

— Гена, стой! — рявкнул я, но он уже растворился в проёме, в этой масляной, едкой пелене, которая всё ещё висела вокруг мотоцикла.

Я вылетел следом на долю секунды позже, прикрывая его выход. В дыму было почти ничего не видно, но силуэт пулемётчика угадывался у коляски. Он как раз тянулся к прикладу, собираясь развернуть ствол в нашу сторону. Ещё секунда — и он срежет нас очередью.

Гена не стал целиться, на это не было времени. Он вскинул винтовку, поймал движение, выдохнул и нажал спуск. Хлопок «мосинки» ударил по ушам, смешавшись с треском горящих досок. Пуля нашла цель. Пулемётчик дёрнулся, захлебнулся вдохом и повалился на бок, не успев дать очередь.

В этот миг я краем глаза видел, как Гена перепрыгнул через тело, рухнул за коляску и схватил приклад MG-34. Затвор щёлкнул, лента дёрнулась. И тут сбоку, откуда-то из сеней, грохнуло ружьё. Звук был глухой, тяжёлый, совсем не такой, как у винтовки. Тощего немца аж откинуло… Я не сразу понял, что произошло. Повернув голову туда, откуда ударил выстрел, я увидел Ганну. Она стояла в дверях сеней, прижимая приклад к плечу, и даже сквозь дым было видно, как её трясёт.

Но дальше началась самая страшная секунда. Пока Гена занимал позицию, пока MG-34 готовился к стрельбе, пока я не перезарядил берданку, мы были беззащитны. И эта секунда тянулась, как вечность.

В этот момент из-за поворота на полной скорости вылетел тот самый «Опель Блиц». Он резко затормозил, машину повело юзом по грязи. Задние борта откинулись, и из кузова посыпались солдаты. Шесть или семь человек. Они прыгали на ходу, падали, тут же вскидывали автоматы и открывали беглый огонь.

Сидоров дал длинную очередь. Пули взрыли землю перед грузовиком, высекли искры из борта. Те, кто приехал, бросились врассыпную, ища укрытие за колесами машины. Сидоров не давал им поднять головы.

Но сарай за нашими спинами уже полыхал. Огонь лизал стропила, крыша грозила обрушиться в любую секунду. Я обернулся, чтобы крикнуть своим, и увидел лежащего в двух метрах от меня Николая.

Он упал. Не мог встать. Кашлял, а его руки бессильно скребли землю. Сам — точно не сможет.

Даша с Петей кинулись к нему, попытались поднять.

— Коля! Вставай! — Даша тянула его за плечи, лицо её было залито слезами и копотью. — Ну же!

Я не сразу ответил. Тупил, а точнее — старался думать.

Если я даже и смогу поднять его, а он сможет идти, то… побежим — и нас положат моментом. Немцы уже прочухались, да и у Сидорова рано или поздно кончатся патроны. Однако… а что ещё делать? Сарай объят дымом, дышать нечем, крыша стонет под тяжестью огня.

Лейтенант повернулся к ней. Я не слышал, говорил ли он что-то, но краском с силой оттолкнул Дашу.

— Волоки меня к пулемёту! — хрипло заорал он, перекрывая треск пламени и грохот выстрелов. — Стас! Слышишь⁈ К пулемёту!

Выполнить просьбу лейтенанта — значит спасти Дашу, Петю и остальных. Оставить его — значит убить всех.

— Петька! — рявкнул я и следом начал ползти к Коле. — Бери его левую руку! Потащим!

Парнишка побледнел, но послушался. Мы подхватили лейтенанта и потащили из горящего сарая. Коля не стонал. Он закусил губу до крови, глаза зажмурил. Его ноги волочились по земле, оставляя глубокие борозды в грязи. Но тащить его одной рукой было неудобно.

Нам нужно было пройти всего несколько чёртовых метров до мотоцикла. Но они казались вечностью.

Сидоров не давал открыть по нам огонь. Короткие очереди пулемёта хлестали по грузовику, прижимая немцев. А когда мы дотащили Колю до коляски, краском оттолкнул Гену от пулемёта и закричал, что есть мочи:

— Я тут! Уводи их!

Гена отполз в сторону, освобождая позицию. Лейтенант уселся к MG-34, скрылся за коляской и дал очередь по грузовику.

— Готовимся! — крикнул я и рванулся к крыльцу, где лежали убитый унтер и солдат, который не успел добежать до грузовика.

Я бежал, пригнувшись. Упал на колени рядом с мертвецами, сначала «прошёлся» по унтеру. Из кобуры достал «Вальтер» и с плеча снял чёрный кожаный планшет. Затем полугуськом добрался до второго мертвеца — в этот же момент над головой пролетела шальная пуля. Затем послышалась новая очередь.

У второго мертвеца снял с пояса подсумок с двумя «колотушками» — это такие гранаты с длинными ручками — и сдёрнул с плеча ремень MP-40. Я отступил, споткнулся из-за тяжести, ведь тащил ещё и свою винтовку, вскочил и метнулся обратно к мотоциклу.

— Гена! — я подал автомат Сидорову. — Держи!

Гена перехватил МР-40, передёрнул затвор.

— Спасибо, командир! — крикнул он, не оборачиваясь.

Николай в это время методично бил короткими очередями по немцам, не давая им высунуться из-за грузовика. Пули визжали о борт, высекая искры, но фрицы не рисковали высовываться.

— Стас! — рёв его голоса перекрыл даже треск пулемёта. — Уводи наших! Выполнять!

Даша стояла в шаге от меня, окаменевшая, с пустыми глазами. Она смотрела на Колю и не могла сдвинуться с места.

— Даша! — я поднялся, схватил её за плечо и сильно встряхнул. — Уходим! Сейчас же!

Она моргнула и повернулась к девушке, которая сидела на земле совсем рядом. Ганна…

Она раскачивалась из стороны в сторону, глядя то на своего деда, который был на крыльце мёртвым, то на бабку, которую задела шальная пуля. Понимая, в какую сторону клонила медсестра, рывком сократил расстояние до Ганны, схватил её за руку и потянул на себя:

— Вставай! Живо!

Она послушно поднялась, не отводя взгляда от бабушки. Подталкивая её к Даше, рявкнул:

— Бегите! — указал направление к огородам, за которые уходил ольшаник. Петька отреагировал быстрее всех и тут же рванул туда, прижимая к себе мешок с Мурзиком.

Гена вскочил со своего места и побежал за мной. Мы вломились в кусты, но скорость не сбавляли, ломая ветки и проваливаясь в грязь.

И в тот же миг за спиной с новой силой захлопал трофейный MG-34.

Я обернулся буквально на секунду, как будто должен был что-то увидеть, но не видел. Коля всё ещё стрелял…

И мы побежали дальше.

Там, позади, на хуторе, полыхал сарай и методично, короткими очередями бил пулемёт… Бил умирающий лейтенант, который решил, что его жизнь стоит того, чтобы мы жили…

Влетели в низину, провалились по колено в болотную жижу. Сидоров рванулся было назад, но я перехватил его за грудки.

— Нет! — прорычал я ему в лицо. — Его не спасти! Он решил! Бежим!

Гена смотрел на меня какими-то обезумевшими глазами, но почти сразу кивнул, сглотнул и побежал следом.

Мы бежали через болото, а за спиной гремел бой. Короткая очередь. Потом ещё одна. Потом взрыв. Граната.

И наступила тишина….

«Твою же мать…»

— Вперёд! Ещё ничего не закончилось! Нам нужно убраться как можно дальше…

И тут со стороны хутора в нашем направлении раздалась стрельба…