Хруст прозвучал совсем близко, метрах в двадцати, на краю оврага. Мурзик дёрнул ухом, но не издал ни звука.

Медленно поднялся и сделал пару шагов в сторону, уходя от пятна света, который давал костёр. Вжался в ствол ольхи и повернул голову в сторону звука.

Вскоре послышались следующие шаги, и они были тяжёлыми, шаркающими. То есть кто-то спускался по склону, не пытаясь притаиться.

«Неужели фриц?»

Николай заметил перемещения. Он повернул голову и только было открыл рот, как заметил жест: я приложил палец к губам и указал на склон.

Николай, в свою очередь, коротко кивнул и прошептал что-то Даше, которая сидела рядом. А вот я начал действовать. Ушёл ещё чуть в сторону, огибая площадку слева, выискивая глазами Петю, которого отправил на дежурство, но того не было в зоне видимости. Берданку вскинул к плечу. Приклад в ямку, щека прижалась к прикладу.

Всё, я ждал и даже не дышал.

Через полминуты, которые растянулись в ожидании в какое-то нереальное время, из кустов вышел силуэт. Мужик в каске и с винтовкой за спиной.

Он не видел нас, не сразу понял, что пёр на костёр… Подняв голову и, наконец, увидев свечение огня, он замедлился, тут же споткнулся о корень и выматерился. На русском.

— Стоять! — резко скомандовал я.

— Свои… — хрипло выдохнул солдат, и в его голосе было столько боли и усталости, что мне стало не по себе. — Братцы… свои…

Он шагнул к костру.

— Стрелять буду! — резко скомандовал я. — Руки вверх, чтобы я видел!

Незнакомец вздрогнул, дёрнулся, пытаясь разглядеть меня в темноте, рука инстинктивно потянулась к винтовке за спиной.

— Не делай глупостей, боец, — раздался из темноты хриплый, но твёрдый голос Николая. — Оружие на землю… Отойди от винтовки на три шага.

Боец замер, потом медленно снял винтовку — «мосинку» — и положил её на землю. Сделал три шага вперёд, подняв руки.

Я вышел из тени, подошёл к нему вплотную. Быстренько обыскал его одной рукой, но ничего, кроме тряпки в кармане и двух патронов, не нашёл. Ни документов. Ни еды.

— Как звать? — спросил я, подбирая его винтовку.

— Ефрейтор Геннадий Васильевич Сидоров, — он не повернулся: понимал, что на прицеле. — Телеграфист. Двести тридцать вторая отдельная рота связи…

— Двести тридцать вторая? — переспросил Николай, приподнимаясь на локте. — Знаю я одного… из ваших. Вову Алексеева.

Ефрейтор тут же спросил:

— Григорьевича? Владимира Григорьевича?

— Именно, — ответил Коля. — Младший воентехник, если я ничего не путаю. Садись к огню, ефрейтор.

Сидоров не сразу выполнил приказ. Сначала задумался о чём-то, потом медленно подошёл к костру.

Снял каску — СШ-36 с гребнем, в царапинах и с облупившейся краской. Расстегнул ремень, стянул, подержал в руках, будто не знал, куда деть. Потом аккуратно поставил рядом на землю.

Сел, протянул руки к огню. Пламя осветило усталое лицо. Сидел тихо, смотрел в костёр, будто пытался отогреть не только руки, но и мысли.

Понимая, что он не представляет для нас угрозы, я подал ему кружку кипятка. Протянул и приказал:

— Пей. И рассказывай. Почему не в своей роте? Что на дороге? Кто ещё в лесу?

Сидоров глотнул горячую воду, обжёгся, закашлялся.

— Меня к дальнему посту послали кабель проверить. Я уже почти дошёл, оглянулся… и увидел, как снаряд лёг прямо у узла связи. Прямо в тех, кто там стоял. В ребят моих. Я даже крика не услышал — только грохот такой, что в ушах зазвенело, и земля под ногами дрогнула, а меня… в кювет отбросило…

Он замолк и всхлипнул. Я спросил:

— Дальше?

— А что дальше? — он ещё раз отхлебнул. — Когда очнулся, там уже никого в живых не осталось… Я поднялся, хотел своих… посмотреть, а тут ещё разрывы пошли — рядом, всё ближе. Тогда я и побежал. Дороги бомбили, переправы перекрыли. Я два часа по кустам шарился, думал, один в лесу.

— Немца видел? — спросил я.

— Видел, — Сидоров криво усмехнулся. — Они уже на подступах…

Я глянул на Колю — тот лежал, глаза зажмурил, губы в кровь искусал. Он, как и я, понимал: если немцы на подступах, а узел связи разбит, значит, Гродно уже не удержать. Для него это был настоящий удар… неотвратимая правда, которая рушила все надежды на то, что где-то там, позади, ещё держится наш рубеж.

— Значит, мы в котле, — хрипло выдал лейтенант.

— В котле, — кивнул я. — Но мы живы.

Ночью никто толком не спал. Так, дремали урывками, вздрагивая от каждого треска в кустах. Смены коротали втроём: я, Даша да Петя. Ефрейтор во время моего дежурства смог отойти от осознания кромешного п… ужаса, сидел себе тихо в сторонке. Винтовку я у него забрал — от греха подальше. Коля метался, бредил. Даша приткнулась у его ног, задремала. А Мурзик у меня за пазухой грелся — мелко дрожал, но молчал. Хоть кот понимал: не до концертов сейчас.

Рассвет был серым. Когда небо стало светлеть, я встал и объявил:

— Всё, подъём.

Коля открыл глаза первым. Я подошёл к нему, потрогал лоб. Жар спал, но выглядел лейтенант так, что краше в гроб кладут. Даша взяла его за плечи и с трудом усадила.

— И что теперь? — спросила она хриплым голосом. — Куда дальше-то?

— Я схожу посмотрю, — буркнул я, застёгивая телогрейку. — А вы тут сидите. И сидите тихо, не отсвечивайте. Сидоров?

— Да? — ефрейтор дёрнулся и поднял голову.

— Ты пойдёшь со мной.

Он не сразу отреагировал на мой приказ. Так сказать, завис на какое-то время. А вот я не хотел его оставлять здесь. У меня пока не было к нему никакого доверия, поэтому решил, что нельзя его оставлять с раненым бойцом, мальчишкой и девицей.

— Я бы сам пошёл, — вдруг хрипло выдавил Коля. Он попытался приподняться, опёрся на локоть, но тут же скривился от боли и рухнул обратно. — Я… я в порядке. Дайте только минуту. Я эту местность знаю!

В этом «я бы сам» слышалась вся его лейтенантская гордость, желание оставаться командиром, даже когда сам едва держался. Он пытался быть тем самым Колей, который вёл своих, а не тем, кто лежал бледный, с запавшими глазами и кусал губы, чтобы не стонать.

Я шагнул к нему, положил руку на плечо — не сильно, но так, чтобы он почувствовал: я здесь, я не собираюсь его бросать.

— Знаю, Коля, — тихо сказал я. — Но послушай: я здесь вырос, каждую тропку ногой помню. Мы с Сидоровым тихо пройдём, глянем, что впереди, и вернёмся. Осторожно. Слово даю.

Он сник, конечно, но понимал: в его состоянии сейчас нужно побольше лежать, а не бегать по лесу. И всё же, тщательно всё обдумав, Коля кивнул:

— Идите. Но без геройства!

А затем я повернулся к Сидорову:

— Твоя винтовка пока останется у Коли. Тут она нужнее.

Ефрейтор дёрнулся, будто хотел возразить, но не стал. Понимал, что я ему пока что не доверяю.

Где-то далеко, на востоке, били пушки. Тяжело, размеренно. А ближе, к югу, трещали винтовки.

Мы с Сидоровым ползли по мокрой траве. Он старался не отставать, но каждый раз, как я оборачивался, видел, как у него дрожат плечи. Он боялся: вчера он увидел, как погибли его люди. И каждый новый взрыв явно трепал его душу.

— Слышишь? — выдохнул я, когда спереди донёсся нарастающий гул моторов.

Он приподнял голову чуть выше, чем следовало, и я тут же шикнул, придавив его за плечо к земле:

— Не высовывайся!

Но он уже слышал. И уже тянул шею, будто хотел разглядеть сквозь кусты то, что давало ему надежду.

— Это же наши! — прошептал он, и в голосе вдруг прорвалось что-то похожее на радость. — Грузовики… броневики… Значит, подкрепление! Значит, наши прорвались, сейчас немцев сметут, Гродно защитят…

Я хотел осадить его, сказать, чтобы не тешил себя иллюзиями, но промолчал. Мы подползли ещё на несколько метров и замерли у края кювета, заросшего лопухами.

Перед нами тянулся тракт. И тракт был забит.

Но не нашими.

Немецкие грузовики, мотоциклы, броневики. Они двигались на восток колонной, даже не прячась, — да и смысла не было. Шли спокойно, организованно, уверенно. Понимали, сволочи, что их враг сломлен. Пока что.

Вот проехал «Хорьх», в кузове которого сидели офицеры. Вот пронёсся мотоцикл с пулемётом, а за ним — следующий, но помедленнее. И тут у меня сердце чуть в пятки не ушло: немец, который ехал медленнее, скользнул взглядом по кювету.

У Сидорова аж челюсть отвисла. А потом, когда мотоцикл проехал, он медленно, очень медленно повернул ко мне лицо. И я понимал, что он сейчас испытал. Когда мы ползли сюда и он услышал звуки, у него появилась надежда. А теперь она погасла.

— Не наши, — прошептал он. — Значит, Гродно… значит, всё…

Я положил ладонь ему на плечо, чтобы удержать его здесь, в реальности, чтобы он не провалился в это горе прямо сейчас.

— Тихо, — шепнул я. — Лежи. Не шевелись.

Сидоров кивнул, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уткнулся лбом в мокрую траву. Он не плакал. Он просто пытался уместить в себе эту правду: что те, кого он ждал, не придут. Что никто никого не спасёт. Что теперь рассчитывать можно только на себя — и на того, кто лежит рядом.

* * *

Новость, которую мы принесли, выбила всех из колеи.

Коля воспринял её так же, как Гена там, у кювета: просто уставился в одну точку перед собой, будто на ней было написано что-то, чего я не видел. Губы серые, желваки ходят. Он-то понимал лучше всех: немец идёт колоннами в открытую, узел связи разбит — значит, держать город уже некому и нечем.

А вот Даша с Петей… держались, на удивление, получше. Я думал, после такого они скиснут, впадут в панику или зарыдают. Но нет.

— Так это ж ничего, — вдруг сказал Петя.

Я обернулся. Парнишка сидел у костра, обхватив колени, и в глазах у него было что-то упрямое. Детское.

— Чего «ничего»? — буркнул я.

— Ну… наши же соберутся. Подтянут силы и вдарят, — он сглотнул и заговорил быстрее, будто сам себя уговаривал. — Нам в школе говорили. И по радио. Малой кровью, на чужой земле… Красная Армия всех сильней!

И, чёрт побери, он это даже не сказал — почти напел. Тихонько, под нос, то, что вбили в голову на линейках:

— … так пусть же Кра-асная сжимает вла-астно свой штык мозо-олистой рукой…

Даша слабо улыбнулась и подхватила — не песню, мысль:

— Правда же? Неделя, ну две… Батька говорил, в финскую тоже сперва тяжело шло, а потом… — она осеклась, посмотрела на меня, ища поддержки. — Прогонят же. Не может быть, чтоб не прогнали.

Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком хорошо. Неделя. Две. Я-то помнил, как оно будет на самом деле: сколько недель, сколько лет и сколько вот таких Петь и Даш ляжет в эту землю, прежде чем кого-то «прогонят».

Но ответил ей не я.

— Не всё так просто, — глухо произнёс Коля.

Он не повернул головы. Так и смотрел в свою точку.

— Чего? — Петя осёкся на полуслове.

— Не всё так просто, — повторил лейтенант, и каждое слово давалось ему так, будто он сам себе нож в груди проворачивал. — Узел связи — в труху. Командиров нет. По тракту немец идёт колоннами. Это не прорыв, пацан. Это… — он запнулся, сглотнул. — Война.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает сырая ветка в костре.

Петя смотрел на Колю, и я видел, как с его лица сползает та самая детская уверенность. Медленно, страшно — как краска со стены…

Даша опустила глаза. Губы дрогнули, но она не заплакала. Молодец, девка.

Я дал им помолчать. Пусть. Это тоже надо — переварить. Лучше сейчас, у костра, чем потом, на тропе, когда от твоей выдержки зависит, услышат тебя немцы или нет.

А потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Так. Отставить похороны. Живы — и ладно.

Все посмотрели на меня.

— Сделаем вот что. Сейчас — спать, — я поднял руку, обрывая Дашу, которая уже открыла рот. — Да, спать. Ночь была хре… тяжёлая, я на ногах не держусь, а вы и подавно. С дурной головой решений не принимают. Выспимся — будем думать, куда уходить.

— А днём чего, не двинем? — подал голос Гена.

— Днём — нет, — отрезал я. — По открытому на свету идти сейчас — самоубийство. Пойдём в сумерках: тише и дальше. А пока — отдых.

Я выставил дежурство по два часа. Первым взялся следить сам. После меня — Гена: угрозы он не представлял, но доверия к нему у меня пока не было ни на грош, так что пусть стоит, когда я ещё не сплю мёртвым сном. Потом — Даша, последним — Петя.

И если вчера и сегодня утром адреналин напрочь вытеснил все физические потребности организма, то сейчас, с наступлением сумерек, когда я проснулся, желудок буквально прилип к позвоночнику. Тупая сосущая боль под ложечкой стала фоном, который никуда не исчезал. Но не только мне хотелось кушать, а всем!

— Пш-ш-ш, — раздалось из-под мешка.

Я растёр окоченевшие руки и поднял ткань, где спал котёнок.

— И чего тебе? — хмуро спросил я, глядя в огромные глаза кота. — Тоже жрать хочется?

Ответом было возмущённое шипение. Я убрал мешок, сел, посмотрел на котёнка, который тут же потёрся об ноги, а затем потрусил куда-то в заросли мокрой крапивы.

Я не стал его ловить, понимал: если кот хочет есть — он добудет себе еду. Это не квартирная живность, которая жрёт из миски премиальный корм, а дворовый охотник. Мышь там словит или ещё чего… Не пропадёт.

Закончив дела с питомцем, подошёл к костру. Тот едва тлел, хотя я подкидывал веточки после своего дежурства и велел делать то же самое остальным. Жаль, что толку от веток было мало: сырость съедала жар.

Петя лежал рядом с огнём, завернувшись в какие-то тряпки, Гена дежурил, а вот Коля…

Коле было хреново. Совсем хреново. Трясло его прям крепко. Даша, сидевшая рядом, только-только сняла свои руки с его лба и еле слышно сказала:

— Ему только хуже…

«И лучше уже не будет, — подумал я, но вслух такое, разумеется, не сказал. — Ему бы в больницу, а не вот это вот всё».

Я смотрел на Колю и понимал: ещё одна такая ночь — и он просто не проснётся. Но альтернативы не было.

Перевёл взгляд с Коли на Петю, призадумался: а какого чёрта парнишка сидит здесь, а не там, наверху? Я ложился днём, а значит, Гена должен был дежурить сразу после меня. Но сейчас-то его нет! Понимая, что либо они поменялись, либо что-то произошло, подошёл к Пете, сел рядом и негромко сказал:

— Когда я ложился спать, должен был дежурить Гена. А последним — ты. Вы поменялись? Или он сбежал?

Петя не сразу понял, что я обращаюсь к нему. Он пялился в одну точку, поэтому мне пришлось повторить вопрос более громко. Он повернул голову и уставился на меня красными глазами:

— Гена… — он сглотнул. — Он не может уснуть… сказал нам, чтобы мы отсыпались…

— Ага, сказал, — я кивнул. — А ты ему доверяешь? Я вот ещё нет.

Пётр опустил голову.

— Он не кажется злым, — тихо сказал он. — Совсем не кажется… и оружие его у Коли…

— «Не кажется» — это не значит «безопасно», Петя. Понимаешь разницу?

Он молчал.

— Понимаешь? — повторил я уже жёстче.

— Да, — выдавил парнишка.

— Вот и хорошо. Ещё одна такая самодеятельность, и я тебя к дереву привяжу. Не шучу. Дозор — это не наказание, это — жизнь. Твоя, Дашина, Колина. Всех нас. Уяснил?

— Уяснил, — Пётр сглотнул и коротко кивнул.

Я смотрел на него и чувствовал одновременно злость и жалость. Блин, ему всего шестнадцать лет! Возраст ещё такой… дурацкий, когда ты вроде ещё и ребёнок, хочется играть, отдыхать, тусить, а вроде ты уже и взрослый. Плюс ко всему — война…

Я сталкивался с такими, как он, не один раз в том самом интернате. И я знал: нельзя на них злиться, просто возраст такой. Но… одно дело раньше, а другое дело — сейчас. Некогда мне его учить уму-разуму. Либо он будет меня слушать, либо мы его быстро закопаем. Другого не дано.

Через пару минут я отправил Петю сменить Сидорова. Гена вернулся с недовольным выражением лица, но ничего не сказал. А следом за ним вынырнул Мурзик, в зубах которого была… лягушка! И эту лягушку он принёс мне… замер у моих ног, поднял голову и смотрел на меня своими огромными глазами. Реакции не увидел и, как мне показалось, фыркнул.

Чёрт. Я сталкивался в своей юности с тем, что бабушкин деревенский кот таскал мне мышей в кровать. Я тогда, конечно, ругался на него, но бабушка мне говорила:

— Это, Семён, он так о тебе заботится! Понимает, что ты не можешь добыть себе еду, вот и таскает всякое.

В общем, рыжий товарищ притащил нам еду. Кот, понимая, что я никак не реагирую, деловито сделал круг вокруг меня, плюхнул добычу на землю и сел, важно щурясь и обернув лапы хвостом. Сказать, что я удивился, — значит не сказать ничего. А добыча тем временем почти сразу же пришла в себя и попыталась свалить. Но Сидоров тут же наступил на неё, придавливая сапогом к земле.

Наступила тишина. Мы смотрели на лягушку, она смотрела на нас, тяжело дыша брюхом.

— Ну… — хрипло выдавил Гена. — Это…

Даша вдруг дёрнулась вперёд, упала на колени перед Сидоровым и попыталась убрать его ногу с живности. Я-то в моменте подумал, мол, земноводное пожалела — но нет! Дело было в другом.

— Давайте сварим бульон! — она перевела взгляд на меня. — Коле как раз нужно что-то… такое! Горячее! Я слышала…

— Какой бульон, девка? Да и в чём? — Сидоров грубо перебил её, да к тому же ещё и скривился, будто лягушка уже дымила на костре. — Он не жилец. Тебе ли не видать? Зачем переводить продукт?

— Замолчи! — Даша вскинулась. — Он краском! Он…

— Он труп, — отрезал Сидоров. — Ему сейчас не бульон нужен, а… покой. А нам бы что в живот кинуть, чтобы ноги носили. Да и в чём ты варить-то будешь?

— В каске сварим! — Даша метнулась к СШ-36, схватила её, прижала к груди, будто это и правда была кастрюля, уже полная горячего бульона. — Коле это нужно…

Сидоров шагнул вперёд и резко выхватил каску. Лягушка осталась на месте, словно ждала развязки этого конфликта.

— Не смей! — прошипел он. — Это каска, а не посудина! Сегодня сварим, а завтра осколком по лбу — и всё! Ты этого хочешь⁈

Даша отшатнулась, побледнела, но тут же вскинула подбородок:

— А я хочу, чтобы он не замёрз! Чтобы у него силы были! А ты стоишь тут и про осколки… Да хоть бы и так! Хоть один глоток!

Сидоров сжал каску так, что пальцы побелели. На секунду показалось — пошлёт Дашу куда подальше. Но не послал. Просто стоял, тяжело дыша, будто сам себя сдерживал, чтобы не сорваться окончательно.

— Ты не понимаешь, — выдохнул он глухо, протягивая каску обратно. — Совсем не понимаешь… ему от этого лучше не станет.

В целом он был прав, но Даша не разделяла его мнение. Я же молчал, обдумывая варианты. Поднял голову и тут заметил движение наверху… Петька, виновник того самого «движения», вдруг сел и завалился на бок!

Я тут же поднялся к нему, попытался повернуть на спину. Парень дышал часто, глаза, как я заметил, закатились. А ещё его мелко трясло.

— Энергосберегающий режим, — констатировал факт. — Голод, стресс…

Похлопал парнишку по щекам — не сразу, но сработало. Через полминуты он замычал и начал приходить в себя. Закинул его руку себе на плечо, поднял и стащил вниз, к нашим. Рисковал, конечно, не оставив дозор, но парня нужно было срочно привести в себя.

— На, поешь, — я потянулся к своему мешку, где лежал последний засохший кусок хлеба, который я взял в сарае деда.

Но Пётр, к моему удивлению, оттолкнул руку!

— Коле… — прошептал он. — Отдай… Коле…

— Ты сам сейчас опять в обморок свалишься, дурак! — негромко сказал я.

— Отдай! — он аж слезу выдавил. — Он… красноармеец, ему надо…

Я смотрел на этого щуплого пацана и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на него. На эту чёртову войну, которая заставляет голодных детей отдавать последний кусок умирающему…

И опять же мне вспомнилась вторая чеченская. Дежавю, мать его! Мы тогда сидели на блокпосту, три дня ждали, когда нас сменят, и еды не было!

А когда, наконец, нам скинули сухпай, старлей выбил банку тушёнки из рук двадцатилетнего салаги. Съел сам! Я, конечно, старлею зубы выбил, но осадок остался.

На войне голод убивает группу раньше пуль. Ещё сутки такого бездействия, такого сидения в голодной яме, и мы перестанем быть отрядом. Станем стаей. Сидоров прав, Коля обуза, но, если мы начнём бросать своих или отбирать у слабых последнее, мы потеряем себя.

А итог очевиден.

Сидоров вдруг хлюпнул носом и негромко сказал:

— Раз уж я каску отдал… как кастрюлю, может, лучше кота сварим? В нём мяса всё же побольше будет…

Я сжал кулаки от услышанного и медленно повернул голову к мужику. Тот смотрел на кота, а кот, в свою очередь, вылизывал заднюю лапу, даже не подозревая, какую участь приготовил ему этот…