Николай вдруг закашлялся. Я повернулся к лейтенанту, а у того на губах пузырилась кровь. Через мгновение он размазал её тыльной стороной ладони, оставив на щеке тёмный след.

Я посмотрел на него, на Дашу, потом мой взгляд устремился в сторону реки.

Там всё ещё работали пулемёты. Не сплошной очередью, а коротко, с паузами. Так стреляют по тем, кто ещё шевелится и пытается отползти. Мост дымил, берег простреливался, а открытое место до первых деревьев казалось расстрельной стенкой.

В город назад нельзя. Там уже либо немцы, либо наши, которые сначала положат мордой в грязь, а потом будут разбираться, кто я такой, — без документов и с дедовой берданкой.

К мосту тоже нельзя. Там смерть быстрая и глупая. Но и оставаться здесь — не вариант. Николай захлебнётся, Даша сядет рядом и будет держать ему бинт до последнего, а потом их найдут. Немцы, мародёры, свои — без разницы. Хорошего конца у них не предвидится.

Значит, остаётся только лес. Туда, где есть тень, кусты, овраги и шанс исчезнуть с глаз.

Николай сидел, привалившись лопатками к ободранной стене. Даша сидела рядом на коленях и обеими руками прижимала к его груди пропитанный кровью бинт.

Я присел перед ним на корточки, чтобы он видел моё лицо, а не только берданку в руках.

— Слушаем сюда, — сказал тихо, но так, чтобы оба услышали. — К мосту не пойдём. Уходим в лес, вдоль оврагов, как можно ниже и тише. Даша, сумку не бросай. Коля, тебя потащим, но если начнёшь вставать в полный рост — я сам тебя на землю уложу. Поняли?

Даша только моргнула. По лицу у неё было видно: спорить хочет, но сил на это нет. А Николай аж дёрнулся от услышанного. Сначала только плечом, потом всем корпусом — будто хотел рывком оторваться от стены.

— Ты что мелешь⁈ — злобно прошипел он. — Я должен быть со своими!

Я поднялся с корточек, держа берданку стволом вниз, и шагнул ближе, перекрывая ему взгляд на выбитый проём и реку.

— А я должен вас вытащить, — перебил я его. — И если мы пойдём туда, куда хочешь ты, — погибнем.

Николай упёрся здоровой рукой в пол и попытался встать. Даша испуганно подалась за ним, не отпуская бинт, но не смогла нормально удержать. Лейтенант поднялся всего на пол-ладони, как тут же побелел, скривился и осел обратно на стену.

— Коля, тебе нельзя… — начала она.

— Можно и нужно! — рявкнул он, не обращая внимания на девушку. — Мне нужно к нашим! Мост горит — значит, найдём переправу рядом! Прорвёмся!

На последнем слове он снова попытался податься вперёд. Не встать даже — просто оторвать спину от стены, будто одного этого хватит, чтобы вернуть себе и звание, и приказ, и всю разбитую армию. Даша вцепилась в бинт сильнее, прижимая его к ране, и тихо зло всхлипнула от бессилия.

Я стоял над ним с берданкой, опущенной стволом к полу, и смотрел на всё это. Сочувствовал ему искренне. Даже слишком. Но ещё чётче понимал: если он сейчас поведёт Дашу туда, куда так рвался, — они оба трупы.

— Не дёргайся, лейтенант, — сказал я тихо. — Сядешь ровно — проживёшь дольше.

Он замер в этой жалкой попытке подняться, потом всё-таки осел обратно. Сощурился. Взгляд был горячечный, лихорадочный.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать? Щенок…

— Щенок, который только что спас вас, — я чуть наклонился к нему.

Я говорил ровно, без злобы. Но чеканил каждое слово так, чтобы оно вколачивалось в его голову. Ибо по-другому до него было не достучаться.

— Слушай сюда, Николай, — я кивнул в сторону догорающего моста. — Там на дороге — фрицы! Слышишь, как шьёт?

— Это… — только было начал тот, но замолк, закашлялся.

— Там немецкий пулемёт! Они на том берегу прямо сейчас скосили часть тех, кто ещё дышал! А остальные, уцелевшие, если и поднимутся с земли, то только чтобы последний раз посмотреть на врага! И всё, понимаешь⁈

Он молчал, и я решил закончить:

— Всё, обороны — нет. Моста — нет. Наши… наши отходят!

— Наши не могут…

— Чего не могут? — я аж скривился. — Коля, война началась! Линии обороны — нет! Армии в данный момент — нет! Понимаешь, что вообще творится в рядах красноармейцев прямо сейчас⁈ Но это только сейчас. Придёт время, и мы накажем фрица! Но сейчас…

Он молчал. В нём сейчас дрались его упрямство и понимание того, что я прав. И эту правду нужно было вбить поглубже, иначе Коля нас всех в могилу сведёт.

— Сейчас полная неразбериха, понимаешь⁈ — я не давал ему опомниться. — Тебя в темноте могут свои же пришить! Смекаешь, о чём я⁈ В упор! Примут либо за диверсанта, либо за кого похуже! А ещё не забывай: там фриц! Башку поднял, силуэт увидели, и всё — из тебя сыр с дырками сделают.

— Я должен…

— Должен, — отрезал я. — Как и я. И я готов. Но готовность умереть не значит, что надо лезть под пули по первому зову сердца. Родина требует не только крови, Коля. Она требует ума. Требует, чтобы мы били туда, где больно, а не туда, куда страшно. Ударить сейчас — значит просто сдохнуть. А нам нужно не сдохнуть, нам нужно победить. Переждём. Выберем момент. И ударим так, чтобы за нашу землю им пришлось платить по самой высокой цене. Понял меня? Не сейчас. Позже. Когда будет толк.

Николай понял. Несмотря на своё состояние, он понял. И прямо сейчас злобно смотрел на меня и со свистом втягивал воздух. Правду было тяжело принять, но он её принял.

— А что… предлагаешь? — выдавил он и тут же захлебнулся кашлем.

— Как и говорил: найдём укрытие, в идеале — у леса, дождёмся, когда рассветёт, и будем двигаться дальше.

— Утром будет поздно, — процедил он.

Да ё-моё… что я сейчас говорил, а⁈

— Уже поздно, Николай, — терпеливо начал разъяснять. — Я повторюсь, пожалуй: сейчас ничего не видно! Мы попадём либо под шальные пули немцев, либо под огонь своих же. Выбор, как ты понимаешь, только один: переждать!

Ему было тяжело принять мои слова, и даже не то чтобы мои слова, а что девятнадцатилетний пацан прав, а он нет. И всё же спустя минуту тишины — относительной, если не считать рокот пулемёта, — он коротко кивнул:

— Ладно. Твоя взяла.

Но вот когда я обратил внимание на то, как тяжело двигался лейтенант и что до этого он вообще еле-еле поднимался, понял одну истину: нужен ещё один человек. Чтобы смог держать оружие, когда мы потащим Колю.

Я шагнул к пролому в стене, чтобы осмотреться. Снаружи воняло гарью, слышались чьи-то крики, и тут краем глаза заметил движение у угла дома. Не резкое, мол, отсиживался, чтобы напасть, а такое, когда кто-то изо всех сил старался слиться с тенью, спрятаться от всех.

— Эй! — негромко окликнул я, делая шаг вперёд. — Выходи! Я тебя вижу!

Сначала не было никакой реакции, но стоило мне ещё раз окликнуть, как из темноты показался мальчишка. На вид ему было лет шестнадцать, не больше. Запуганный, бледный… в железнодорожной куртке и весь перемазанный мазутом.

Я аж обрадовался. Вот он, ещё один, который нужен! Правда, парнишка совсем юный, и спасение двоих превратилось в спасение троих… да и оружие он не сможет держать… пугливый больно, не дай бог пальнёт.

— Как тебя звать? — спросил я.

— П… П… Петя.

— Понял, я Стас, — я протянул ему руку. — Один?

Он не сразу ответил. Мальчишку очень сильно трясло. Он не спешил протянуть мне руку в ответ и смотрел на меня так, будто я враг.

— Один? — повторил я.

Он кивнул, потом сглотнул и выдавил:

— Да… сирота… был с бригадой, а потом… потому… побежал, думал, укроюсь. А везде уже всё… всё…

Бедняга…

— Слушай, Петя, у нас тут раненый есть, нам нужно, чтобы ты помог нам поддержать его. Ты парень крепкий, видно, что не неженка! Если ты поможешь дотянуть нам его до безопасного места, мы…

— Возьмёте меня с собой? — перебил он меня. — Пожалуйста…

Я опешил, конечно, но тут же быстро закивал.

— Да, возьмём.

— Ладно, я попробую… только не бросайте меня тут, ладно⁈

— Не бросим, — улыбнулся я, пожимая, наконец, ему руку. — Спасибо, Петя. Смотри на меня, — я чуть опустил голову и посмотрел в его глаза. — Сейчас главное — не паниковать! Делай так, как я скажу, и мы выберемся отсюда!

Я похлопал парнишку по плечу, указал ему направление и вернулся вниманием к окружению, осматриваясь. Мост так и полыхал, но туда нам дороги точно не было. Зато левее, за покосившимися остовами сараев, темнела какая-то низина. Память Станислава мигом подкинула подсказку: овраги.

Тот самый лог, что тянулся в сторону от реки, уходя к самым болотам и лесу. Если по дну да по кустам — можно незаметно уйти и от тракта, и от немецких пулемётов. Туда и рванём. В эту чёрную дыру между холмами.

Когда я вернулся, Коля уже о чём-то тихо шептался с Дашей. Понимая, что сейчас есть возможность уйти, решил про себя: хватит отдыхать. Махнул рукой, подзывая Петю, и направился к парочке.

— Нашёл, куда идти, — начал я. — Выход у нас только один, чтобы не застрять в городе.

На меня уставились все трое, ожидая решения.

— Короче, идём через задний двор к оврагам. Там нас закроют кусты, а дальше — лес. Готовы?

Даша и Петя быстро закивали. Николай в подтверждение махнул рукой.

Я поправил мешок на груди, проверил Мурзика. Тот, кстати, за всё это время, как я осматривался, даже не пискнул! Явно понимал своей пушистой головушкой, что дело дрянь и он мне будет только мешать. Сжал берданку в руках и выглянул в пролом.

Снаружи было темновато и шумно. За рекой полыхало, заливая небо багровым. Стрельба то затихала, то вспыхивала с новой силой. Поблизости никого не было. По крайней мере, в коротких вспышках света не заметил силуэтов вокруг. Поэтому…

— За мной, — быстро скомандовал я. — Не отставайте!

Мы вышли… Даша с Петей вели Колю под руки. Лейтенант едва перебирал ногами, но сцепил зубы и упрямо хромал, лишь глухо мыча сквозь стиснутые челюсти от боли. Я это прекрасно слышал и был… наверное, недоволен лишним звуком. Но что поделаешь? Коле было совсем хреново…

Я шёл впереди, пригнувшись, стволом постоянно ощупывая темноту, обходя рыжие пятна света от полыхающего неподалёку склада. Воздух был просто ужасным, дышалось очень тяжело! Вокруг был сплошной едкий дым и тошнотворная вонь горелой резины с палёным мясом.

Я каждую секунду ждал окрика или пулемётной очереди, но нам пока везло. Прошмыгнули мимо остовов сараев, пересекли пустырь, проваливаясь по колено в мокрую траву, и наконец скатились вниз по скользкому склону в овраг.

Пахло прелой листвой, гнилой водой и болотом. Но он был далеко от дороги, и это было главное.

Мы отмерили шагов триста, может, чуть больше, пока я не решил, что достаточно. Здесь овраг расширялся, образовывая небольшую площадку под кронами старых ольх. Ветви густо сплетались, закрывая небо.

— Стоп, — прошептал я. — Здесь.

Этот путь сильно давил на мозги. Меня аж скрутило на секунду. Дежавю, мать его.

Опять в памяти вспыхнула всё та же Чечня… один особый день, похожий на этот…

Мы тогда тоже выходили из «чёрного» квартала. Трое тащили раненого, а я шёл последним, прикрывал своих. Тогда… тоже горело и так же воняло.

Война — она вообще, с… ка, одно лицо имеет, что тогда, что сейчас. Меняются только декорации да калибр.

Я резко выдохнул, сгоняя мерзкое видение. Не то время, чтобы загоняться и вспоминать пережитое… вообще не то время.

Уложили Николая на единственный сухой пятачок под деревом. Тот, как только почувствовал под спиной землю, застонал и закашлялся — звук вышел хриплым, надрывным. Очень неприятным.

Даша тут же отреагировала и метнулась к нему. И тут меня аж колотнуло. Она совершила огромную ошибку! Начала расстёгивать на лейтенанте промокшую гимнастёрку.

— Надо снять это, — бормотала она, голос срывался. — И бинт поменять… там кровь… он весь сырой…

— Стой! — рявкнул я. Даша вздрогнула, подняла на меня глаза. — Не сейчас!

— Но он же истекает кровью! — выкрикнула она.

Я шагнул к ней, положил ладонь на плечо.

— Даша, послушай. Если мы сейчас стащим с него мокрое, он остынет окончательно. У него уже губы синие. Ты по сумеркам не видишь? Он не просто ранен — он замёрз. А если он замёрзнет окончательно… тут никакая перевязка не поможет. Сначала нужно его обогреть!

Она смотрела на меня так, будто пыталась сквозь слова разглядеть правду.

— Но как? — прошептала она. — У нас ничего нет… тут всё сырое.

Я начал лихорадочно соображать и тут же нашёл решение.

— Петя, скидывай куртку и кофту!

Петя замялся, но, поймав мой взгляд, торопливо стянул куртку, потом кофту.

Я быстро расстелил кофту на земле, приподнял Николая ровно настолько, чтобы подсунуть ткань под спину, не снимая мокрой куртки, а именно как буфер между холодом земли и телом. Сверху набросил куртку, потом накинул свою телогрейку, плотно подоткнув края.

Даша, глядя на то, что я делаю, резко встала и метнулась в сторону. Я не сразу обратил на это внимание. А вот когда она вернулась…

«Как же с ней будет тяжело…»

Девушка притащила охапку мокрых веток, которые валялись неподалёку, и принялась торопливо складывать их в кучку.

— Сейчас, сейчас… — бормотала она себе под нос. — Надо развести огонь… хоть немного… он должен согреться…

Только вот этого нельзя было допустить.

— Даша, стой! — я шагнул к ней, присел рядом и накрыл её руки своей ладонью. — Посмотри на эти ветки. Они насквозь мокрые! Они не подойдут для правильного костра!

— Правильного⁈

— Да! Который никто не увидит и не учует!

Я посмотрел на Петю, а тот дрожал так, что, казалось, сейчас лопнет.

— Петя, слушай сюда. Топай наверх, на склон. Сядь за тот толстый дуб. Смотри в сторону дороги. Услышишь что-то — шаги, например, мотор, голоса — сразу сюда. Не кричи, просто тронь Дашу за плечо. Понял?

Он закивал и тут же растворился в темноте. Испуганный, но послушный. Это хорошо.

Я повернулся к Даше:

— Поможешь мне.

Мы начали копать яму размером с противень, сантиметров тридцать в глубину. Даша смотрела на меня как на сумасшедшего, но молча ковыряла землю рядом. Руки у неё были в крови и саже, ногти сломаны, но она не жаловалась.

— Это зачем? — шёпотом спросила она, когда я начал рыть вторую ямку, поменьше, примерно в метре от первой.

— Воздух, — буркнул я, выгребая землю. — Соединю их траншейкой. Прикрою её.

— И⁈

— Что и⁈ — недовольно буркнул я. — Тяга пойдёт снизу через эту щель. Огонь будет гореть в глубине, пламя не вырвется наружу, а дым… — я вытер лоб рукавом, — дым рассосётся в кронах, прежде чем кто-то его заметит. Если вообще будет.

— А если будет?

— Если всё правильно сделать, то не будет никакого дыма! Так, короче, иди собирай ветки! Сухие, слышишь?

— Слышу…

— Не надо зелень или ветки с листьями, мокрое — тем более! Поняла⁈

Она кивнула, хотя по глазам было видно: она не верила в то, что у меня получится. Правда, откуда ей знать всякие механики бездымного костра? Она, как-никак, медсестра, а не выживальщик.

Но надо отдать ей должное: она послушно собирала ветки, перебирая их в темноте, и ни разу ни о чём не спросила.

Когда я прорыл траншейку и соединил обе ямы, то начал складывать растопку. Мелкие сухие прутики клал на дно, сверху закладывал чуть потолще. И когда всё было готово…

Фух… достал спички и чиркнул.

Первая спичка сломалась, вторая… вторая — тоже. А вот на третьей всё получилось. Огонёк появился, ветки начали тихонько шипеть, и, наконец, можно было раздувать.

Вскоре на дне ямы заиграл огонь, и самое здоровское было то, что его почти не было видно! Да и траншейка работала как печная тяга, засасывала воздух. Горело чисто, дыма — минимум. Тонкая струйка уходила вверх и таяла в мокрых ольховых ветках, даже до середины ствола не доходила.

Жар, к слову, тоже вскоре начал набирать обороты. Так что камни, которые я навалил по краям, постепенно теплели. Коле это и нужно было!

Вскоре я приказал:

— Тащим его, — кивнул я на Колю.

Даша, всё ещё поражённая моей методикой, лишь быстро закивала. А вот летёха, к слову, был совсем плох. Пока мы его волокли, было слышно, как он стучит зубами… совсем замёрз, бедолага…

Притащили к очагу. Даша, убедившись, что лейтенанта больше не трясёт, убрала телогрейки, расстегнула на его груди гимнастёрку, разорвала исподнюю рубаху и показала его рану. А та выглядела жутко: запёкшаяся кровь, а у дыры булькало. При каждом вдохе из дыры выходил воздух. Прямо с присвистом.

«Открытый пневмоторакс…» — понял я.

И, самое главное, я точно знал: если это не закрыть, каждый его вдох будет загонять воздух прямо в плевральную полость. Лёгкое спадётся, и он задохнётся. Буквально захлебнётся собственным дыханием.

— У тебя есть хоть что-то непромокаемое? — бросил я Даше. — Резина, промасленная тряпка, что угодно!

Она лихорадочно зашебуршала руками в своей сумке. Вскоре вытащила ветошь, которой протирали инструменты. Она как раз была промасленная.

— Сгодится, — я выхватил у неё тряпку. — Так, а теперь держи его, но ровно!

Коля дёргался, конечно же, но у меня получилось. Я прижал тряпку к ране именно на выдохе и замотал бинтом. Так сказать, получился клапан, и на вдохе дыра закроется тряпкой, а на выдохе лишний воздух стравит через эту щель.

Да, кустарная медицина, но перебились тем, что было.

Коля в конце этого процесса застонал, но зато дышал ровнее.

* * *

В голове прокручивались карты. Вчера — нет, сегодня утром я учил детей по этим картам. Где-то там, на востоке, Смоленск. Минск. А здесь, под Гродно, фронт рассыпался. И мы оказались в мышеловке.

Где брать еду? У нас кусок хлеба и фляжка воды. На троих. Нет, на четверых. И кот, которого я выпустил на свежий воздух десять минут назад…

А ещё у меня всего десять патронов! Этим много не навоюешь… Надо думать, что делать дальше. Хотя чего думать? Нужно двигаться — правда, не зная куда. На восток — заслон, на юг — болота, на север — Неман.

И в этой тишине моих раздумий, нарушаемой только потрескиванием скрытого огня и далёким гулом канонады, я услышал это.

Хруст.

Затем ещё один. И ещё… И через мгновение хруст прекратился.

«Немец?»

Пальцы сильнее сжали берданку…