Округлив глаза, он опустил готовые к захвату руки и сделал медленный шаг в сторону. И когда я снова сорвался с места, прокричал мне в спину:

— Псих!

Псих? Пускай будет так…

Я уже почти выскочил к тому переулку, где мы с дедом и Зоськой рванули на станцию, когда воздух снова содрогнулся. Сначала — просто нарастающий гул, а вот затем — переходящий в жужжание, от которого аж зубы начинали стучать. Я и без подсказок понял: самолёты. Память, мать её.

Задрал голову и увидел, как по небу сквозь багровое зарево пожаров шли тёмные чёткие силуэты. По направлению к вокзалу. И это были не наши.

И тут же из-за угла вывалилась толпа красноармейцев. Их было человек десять, а может, и больше. Видок потрёпанный, лица злые, часть из них вообще без пилоток. Один тащил на себе пулемёт, а рядом, не отставая, бежал здоровяк-второй номер, в руках у него была винтовка, на плечах крест-накрест болтались сумки с запасными дисками. Другой боец тащил раненого, взвалив того на плечо.

— Отходим! — орал красноармеец с окровавленной тряпкой на пол-лица. — К Лососне! Шевелитесь, мать вашу!

— Лососна… — только и вырвалось у меня.

Один из бегущих, пацан совсем, на ходу махнул мне рукой:

— Братишка, беги за нами! Ходу! Немцы скоро в город придут!

Они пронеслись мимо, а я стоял как вкопанный. Внутри всё… да не знаю даже, как описать. Провалилось? Да, скорее всего, так. И всё из-за одной-единственной чёткой мысли: «времени больше не было».

Если фрицы уже рвались в город, то какой там заслон на Лососне? Его просто скоро не будет! Ну, продержатся час, ну, может, минут сорок — и всё, хана!

Я не успел уйти… но ноги всё равно развернули к дому. Потому что с голыми руками, без ствола, патронов и… без этого рыжего котёнка я до Лососны не доползу.

Когда я влетел во двор, то сразу понял: что-то здесь не так. Нет, дом был целым, соседский уже догорел, новых прилётов не было, но вот калитка была распахнута настежь. А я прекрасно помнил, как дед её запирал!

Но сейчас она висела на одной петле, словно её с ноги выбивали.

«Твою же мать…»

Мой план забрать ружьё медленно таял… но ещё же не всё потеряно? Кто додумается рыскать в полу сарая?

Понимая, что я зря паникую, медленно направился на территорию дома. Вскоре осторожно подошёл к крыльцу. А там на досках чётко отпечатались чьи-то следы. Они были большими, грязными, размер обуви был гораздо больше, чем у меня или у деда.

Дверь в дом была приоткрыта. Я заглянул внутрь — бардак: шкаф распахнут, вещи свалены на пол, стул опрокинут. На столе следы пальцев, испачканных чем-то тёмным.

«Мародёры, — пришла догадка. — Деньги, еда… искали, сволочи, чем поживиться…»

Но меня сейчас больше волновал не дом, а сарай.

Я бесшумно выскользнул обратно во двор и прижался к стене. Из сарая доносился шум. Кто-то сопел, хрюкал, как кабан в поисках желудей. И периодически матерился. Глухо так, вполголоса.

— Куда ж ты, старый чёрт… — бубнил голос. — Знал ведь, куда прятать. У, тварь…

Голос был знакомый, хотя я слышал его впервые.

Память Станислава мгновенно выдала «информацию». Дядька Гриша. Сосед с параллельной улицы. Пьяница, бабник и редкостный урод. Работал грузчиком на рынке, а когда напивался, мог обворовать кого угодно. Дед его терпеть не мог. И Гриша деда ненавидел, потому что дед как-то при всех отвесил ему пинка, когда тот пытался своровать дрова из нашей поленницы.

Он видел, как мы возвращались во двор. Как дед прятал ружьё. Как уходили.

Я скрипнул зубами. Времени не было. Шагнул к сараю, замедлился, поглядывая на дверь, и…

— Эй, ты, — громко сказал я.

Шум и ругань мгновенно стихли.

— Выходи, — продолжил я. — Медленно.

Через секунд двадцать в дверном проёме появилось красное потное лицо с опухшими глазами и трёхдневной щетиной. Память тут же «подтвердила»: да, это тот самый Григорий. Причём изрядно пьяный. Мозг Станислава прекрасно помнил этот «видон». Мужик, в свою очередь, прищурился, всматриваясь в меня, и вдруг расплылся в пьяной ухмылке:

— О! Стасик! — он даже обрадовался. — Живой, значит? А я думал, вы уж в эшелонах… Слышь, малой, а где ваш дед? И мелкая эта, как её… Зоська?

— Уехали, — я смотрел на его руки.

Они были пусты. Ружьё он, видимо, не нашёл, да к тому же был сильно выпивший. Даже несмотря на то, что у нас разные весовые категории, у меня больше шансов свернуть ему шею. Только из-за того, что я трезв, а ему явно хреновенько. Но сразу бычить я не стал.

— Уехали… — он хмыкнул и шагнул ко мне. — Ну и ладненько. Ну и славненько. Хата пустая, значит. Добро бесхозное.

— Это не твоё, Григорий.

— Не моё? — он заржал. — Стаська, ты чё, дурак? Сейчас тут всё ничьё! Немец идёт! День или два — и тут будут фрицы. Им твоё барахло по барабану, а мне жить надо. Своих кормить. У меня баба и трое мелких! Слышишь⁈

«Балабол, ты ищешь, чем поживиться, чтобы жопу свою спасти. Плевал ты на детей и свою женщину».

— У тебя есть работа, — я не сдвинулся с места. — А это — чужое.

— Какая работа⁈ — он сплюнул на землю. — Рынок разбомбили! Склады горят! Всё, Стаська, кончилась ваша советская власть. Теперь каждый сам за себя! Ты лучше беги, пока цел! Мальчишка ещё, успеешь в кустах отсидеться. А это… — он махнул рукой в сторону сарая, — мне нужнее.

Он развернулся, чтобы вернуться в сарай. И тут я увидел. У балки в сарае стояла дедова берданка. А рядом с ней — плотный свёрток с патронами. Гриша нашёл тайник.

Во мне вспыхнула холодная, расчётливая ярость. Без ружья я не выберусь из города. Если этот урод уйдёт с берданкой, я останусь с голыми руками. А без ружья я — мертвец.

— Верни ружьё, Гриша, — сказал я твёрже.

Он обернулся. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на меня, на мою худую фигуру, и в его глазах зажёгся злой огонёк.

— А то что? — он чуть нагнулся и взял берданку. — Ты мне, Стаська, не указ. Не вояка ты и не боец. Что ты мне сделаешь?

— Верни ружьё, Гриша, — повторил я.

— Вали отсюда, пока я добрый, — прорычал он, направляя ствол мне в грудь. — Иначе пристрелю, как собаку. Мне терять нечего.

Моё тело, тело девятнадцатилетнего Станислава, задрожало. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!» Но разум… разум говорил со мной иначе!

Я видел всё! Дрожь в его руках, то, как он потел! Он стоит близко, ведёт себя ой как неуверенно! Он пьян! Он боится!

Но всё равно вполне себе может пальнуть. Тут ситуацию нужно решать иначе, хитрее… нужно пользоваться тем, что между нами очень маленькое расстояние.

Я опустил глаза, делая вид, что сдаюсь.

— Ладно, — пробормотал я. — Ладно, Гриша… ты прав. Я уйду.

Он расслабился. Ухмыльнулся. Опустил ствол на сантиметров пять-десять и мотнул головой, проговаривая:

— Вот и умничка…

Рука сама нырнула вниз. Пальцы впились в землю у порога, и я швырнул эту грязь ему прямо в рожу.

Гришка дёрнулся, зажмурился, инстинктивно мотнул башкой, но я получил то, что хотел! Он отвлёкся! И через мгновение я полетел на него!

Влетел ему в грудину всем своим весом. Плечом под дых!

Результат был приятным! Он очень тяжело крякнул, даже булькнул, как мне показалось! Берданку он отпустил, а сам бахнулся на землю. Ну, и я, собственно говоря, оказался на нём.

— Сучонок! — взвыл мародёр, и его грязные лапищи потянулись к моему горлу.

Ударить кулаком не было возможности, и я просто боднул его. Лбом прямо в переносицу. Со всей дури. Гадко хрустнуло, и тут же горячо брызнуло мне на лицо. Он заорал, хватка ослабла. Я вывернулся, съездил ему локтем под дых — он аж сжался и захрипел.

И тут краем глаза успел заметить: здоровенная его ручища шарит по земле. Я вскочил на ноги и поднял ногу, чтобы пяткой ударить в дыхалку, но не успел.

Он лягнулся, попал мне в бок. Было, конечно, больно, но терпимо.

И тут раздался выстрел.

Грохот был такой… что временно оглушило. В тесном пространстве он прозвучал как пушечный залп. Мы аж оба замерли. Каким-то макаром этот урод дотянулся и дёрнул спусковой крючок.

«Какого хрена ты берданку зарядил?»

Но ответ на этот вопрос мне был уже не нужен. Ибо пришло осознание: выстрел могли услышать. Кто угодно — от соседей до немцев, если они уже здесь. И времени не осталось, пора заканчивать.

Я моментально оказался рядом, ударил ногой в грудь, присел, схватил его за чёлку и с силой ударил затылком о землю. Раз. Ещё раз. Ещё и ещё… бил до тех пор, пока он не обмяк.

После тяжело поднялся. Адреналин, заполнивший молодое тело, никак не хотел меня отпускать. Ноги дрожали. Руки дрожали… но зато боли не было. Попытался успокоиться, разглядывая этого урода.

К слову, он был живой. Тяжело дышал, конечно, но был жив, не поднимался.

И что дальше? Убить?

Эта мысль пронеслась в голове и тут же исчезла. Я не палач. И даже здесь и сейчас я не стану его убивать. Он мусор, скотина, но не враг. Не фашист.

Я наклонился, пошарил в карманах его штанов. Вытащил нож. Обычный, кухонный, с костяной ручкой. Отложил в сторону: пригодится. Потом проверил пульс на шее. Бьётся. Сильно.

Перевернул его набок. Чтобы язык не запал, и он не захлебнулся собственной кровью из разбитого носа. Автоматическое движение, отработанное до рефлекса на уроках ОБЖ. Как укладывать бесчувственного.

— Счастливо оставаться, Гриша, — прохрипел я.

Поднял берданку, забрал свёрток с патронами, засунул его за пазуху и вдруг услышал шипение.

Дёрнулся, не сразу различив сам звук, машинально отметил, что ружьё-то у меня однозарядное, и, чтобы зарядить патрон в патронник, нужно проделать несколько движений. Если в сарае враг…

Фух… я просто переволновался.

В проёме сарая стоял взъерошенный Мурзик.

— Ну что, хвостатый, — я вытер кровь с разбитого кулака. — Погнали.

Обошёл котёнка, сорвал с гвоздя старую телогрейку деда. Зима будет холодной, я это знал. Сунул в карман кусок хлеба, который остался на столе после обыска Григория. Налил воды во фляжку.

Котёнка замотал в старую куртку и запихал в мешок с завязанными рукавами. Он не сопротивлялся. Только укусил меня за палец, когда я затягивал узел. Ружьё я решил всё-таки прикрыть: так же запихнул его в мешок, а вторым мешком закрыл ствол, затянул горловину.

А потом побежал…

Я нёсся сквозь город, который уже не горел, а тлел. Сумерки опускались быстро, а с ними приходила новая, более страшная реальность. Улицы опустели. Беженцы либо ушли на вокзал, либо попрятались по подвалам. Зато появились военные. Много военных. Отступающие, раненые, потерянные.

Я старался не попадаться им на глаза. Без документов, зато с берданкой! Спрятал её по-хитрому, не просто в два мешка, а ещё и поверх накинул старую телогрейку, стянул узел так, что и не поймёшь, что там ружьё. Но опыт всё равно подсказывал: в такие времена ничего не спасёт от проверки, как бы ты ни прятал свои вещи.

Поэтому пришлось пробираться переулками и заросшими дворами. Иногда даже нужно было отсидеться, чтобы пропустить людей. Кто знает, кому я попадусь на глаза?

Но самое главное — я знал, куда идти. Лососна была к западу от города, там, где река сужалась и был мост. Если части отходили, они уже должны быть там. Но чем ближе я подходил, тем яснее понимал: я опоздал.

Воздух в прямом смысле этого слова гудел! От артиллерии!

Глухие раскатистые удары доносились именно с той стороны, куда я бежал. Земля мелко дрожала — это немного отвлекало, но вскоре появился другой звук. Заговорили пулемёты! Тяжёлые, немецкие. Их я вполне мог отличить от наших «максимок». Немецкая дрянь звучала иначе — резко, отрывисто, как швейная машинка на износ.

Я выскочил на окраинную улицу и замер.

Впереди, метрах в ста, догорал мост. Деревянные пролёты обвалились в воду, и над рекой стоял столб дыма и пара. И виной тому были немцы.

Два броневика на базе «Хорьха» стояли на пригорке и методично поливали берег из пулемётов. Наши, разумеется, отступали. Точнее, пытались отступать. Группа красноармейцев, человек двадцать, залегла за поваленными деревьями и отстреливалась. Но их прижали, и итог, увы, был очевиден. Больше они не поднимутся.

А самое плохое было то, что путь к Лососне был закрыт.

Я прижался к стене разрушенного дома, тяжело дыша. Мурзик в мешке жалобно мяукнул.

— Тише, — прошептал я. — Тише, маленький.

Что делать? Обходить? В обход — несколько километров по болотам, и нет гарантии, что там нет других немцев. Искать другую переправу? Её нет. Я же знаю карту. Единственный мост на пути к своим — вот он, разрушен и под плотным огнём.

И тут я услышал знакомый голос:

— Да пошёл ты! Не трогай меня!

Я обернулся. В доме, вернее, в том, что от него осталось, в проломе стены кто-то спорил. Я скинул со спины мешок, достал берданку. Взвёл курок. Стоп…

Пальцы девятнадцатилетнего Станислава оказались слабее, чем я предполагал. Чёртов затвор будто прикипел: механизм сопротивлялся, и мне пришлось упереть приклад в бедро и навалиться всем весом, чтобы сдвинуть его с места. Наконец, рукоять поддалась, я рванул её вверх и потянул назад. Затвор отошёл, выбросив пустую гильзу. Не глядя нашарил патрон и вставил его в патронник. Теперь главное — закрыть затвор. Снова навалился, толкая рукоять вперёд, пока патрон не встал на место. В последний момент дёрнул рукоять вниз, чтобы защёлкнуть упоры. Руки тряслись, пот заливал глаза, но у меня получилось.

А затем я осторожно двинулся на шум.

В доме оказалась Даша. Она сидела на полу, прижимая к себе бинт, весь пропитанный кровью. А рядом с ней, привалившись к стене, сидел лейтенант Николай. Лицо его было серым, губы белыми. Похоже, шина не помогла. Или он получил новое ранение.

А над ними стоял здоровенный мужик в военной гимнастёрке без ремня. Он пытался отобрать у Даши сумку с медикаментами.

— Отдай, сука! — рычал он. — Мне жить надо! А этому… — он пнул ногой лейтенанта, — ему уже всё!

— Не смей! — кричала в ответ Даша. — Уходи!

Я шагнул в пролом.

— Отойди от них, — сказал я как можно спокойнее, но громко, чтобы меня было отчётливо слышно.

Мужик не ожидал появления лишних глаз и ушей. Дёрнулся от моего голоса. И начал медленно оборачиваться. Но, когда увидел меня, усмехнулся. Меня он всерьёз не воспринимал!

— Щенок, — он расхохотался. — Опусти ружьё, а то поранишься!

— Я считаю до трёх, и если ты не уйдёшь — я тебе башку прострелю! — сказал я. — Раз!

Он потянулся к карману, где, видимо, лежал наган.

— Два!

Я поднял берданку, целясь ему прямо в лоб. Руки не дрожали.

— Три.

Он медленно поднял руки.

— Ладно, ладно… псих. Не дрейфь, — он попятился. — Ухожу-ухожу. Вам тут всё равно конец. Там фрицы, — он махнул в сторону реки. — Всем, кто останется, хана!

— Оружие на пол, — рявкнул я. — Сейчас же и медленно!

Оружия у него не оказалось. Не знаю, за чем он там тянулся, за ножом ли или думал взять на понт, но, когда он задрал гимнастёрку, под ней ничего не оказалось, как и в карманах.

Я постоял, подождал чуть-чуть, думая, убивать его или нет, но всё же стрелять не стал. Выстрел привлёк бы ненужное внимание.

— Вали отсюда, — велел этому уроду.

Проводил его до улицы, подождал, пока он испарится, и вернулся к своим.

Даша сидела на полу, прижимая к груди офицера бинт, уже насквозь тёмный.

— Как он? Как ты?

— Я нормально, — Даша, всхлипнув, размазала по щекам грязь со слезами. — А Коля…

Лейтенант с трудом открыл глаза. Взгляд был мутный, блуждающий. Он долго смотрел сквозь меня, прежде чем сфокусировался.

— Догнал, значит, — наконец хрипло выдохнул он. Из уголка губ потянулась тёмная струйка. — А я вот… не смог. Руку зацепило, потом в грудь. Осколок.

Подтверждая свои слова, Коля оттянул гимнастёрку. Ну а там… всё и так было понятно. Ему конец, к гадалке не ходи.

— Лососна… — закашлялся, давясь кровью. — Мост горит. Вам не пройти.

— Я знаю. У тебя оружие есть, лейтенант?

Тот отрицательно помотал головой и захрипел.

Вся стратегия — коту под хвост. Я должен был выйти к своим, а вместо этого сидел в разгромленной халупе рядом с умирающим лейтенантом, перепуганной девчонкой и котом в мешке. И самым хреновым было то, что совсем скоро город возьмут немцы…

Даша подняла на меня глаза. Долго смотрела, прежде чем спросить:

— А… а что нам дальше делать⁈

И только я собирался ответить, как вдруг…