Михалыч не сразу взял деньги. Он долго смотрел сначала на меня, затем на бумажки. Но, когда они оказались в его грязной, покрытой мазутом руке, мне стало… смешно.

Это было нелепо. Деньги — бумага, обычная бумага, которая завтра, возможно, вообще не будет иметь никакой ценности. А сейчас это прям билет в жизнь…

— Ну? — не выдержав, протянул я. — Берёте?

Машинист перевёл взгляд на деда. Тот смотрел в ответ, чуть ссутулившись, и нервно кусал губы. Потом Михалыч посмотрел на меня и, наконец, на Зосю. Девчонка выглядывала из-за моей спины, пальцы её вцепились в рубаху так, что ткань натянулась.

Я обернулся, посмотрел на её грязное лицо и дрожащие губы. Но Зоська молчала: она, как и все, ждала ответа.

— Ладно, — выдохнул Михалыч, пряча деньги в карман засаленных штанов. — Хрен с вами. Полезайте. Только, парень… — он ткнул в меня толстым, чёрным от угля пальцем. — Ты остаёшься!

Я кивнул, принимая решение. Получилось… фух, как будто камень с души упал. Я вернулся за Зоськой, и я отправил её подальше отсюда.

— Дед, давай! — я подтолкнул Фёдора к паровозу. — Залезай!

Но дед не сдвинулся! Он обернулся и смотрел на меня очень внимательно. Он ведь не сразу понял, что я сделал. Не понял, что я «обменял» себя на сестру. И когда, наконец, до него дошло, он, словно не веря своей догадке, еле слышно спросил:

— Это… это как так… остаёшься? А как? А почему…

— Я вас догоню. Дедуль.

— Чего-чего⁈ — его голос сорвался, он схватил меня за плечо, да так сильно, что стало больновато. — Стаська, ты чего несёшь⁈ Ты с нами поедешь! Я не для того… Михалыч! Мы все поедем!

— Федя, я сказал — парень не едет! — рявкнул машинист, наблюдая за этой сценой. — Некуда его совать!

— Тогда я не поеду! — дед убрал руку с моего плеча, но теперь пришла моя очередь сжимать его руку.

— Дед. Дед, послушай меня, — я сделал шаг в сторону и посмотрел в его глаза. — Мне девятнадцать лет! Ты посмотри, какой я кабан! Думаешь, я не справлюсь? Ха!

— Но война…

— А чего война? Ты же сам слышал — людей не хватает. А я молодой, резкий, быстрый, я справлюсь, обещаю!

— Обещаешь… — он повторил это слово и скривился. — Стаська, ты… немец прёт!

— Ты же сам говорил, что там этот немец. Две недели и прогоним, — сказал я тихо, но твёрдо. Других вариантов нет, ты же знаешь.

Он ничего не ответил, закрыл рот, и лицо скривилось, затем пошли слёзы. Он быстро смахнул их, но я уже увидел, как он плачет.

— Дед, — я опустил его руку. — Ты должен довезти Зоську, понимаешь? Теперь это — твоя главная цель! И это сделать можешь только ты, никто другой! Понял⁈

Фёдор отвернулся. Секунду помолчал. Потом выдохнул — длинно, рвано и кивнул. Один раз.

— Ладно. Ладно, Стаська… — он поднял на меня красные глаза. — Только… ты это… ты береги себя. Слышишь?

— Слышу, дед.

Он ещё секунду помедлил, потом схватился за холодные железные поручни. Руки у него скользили по мазуту, он кряхтел, тянул себя вверх, но лез. Серёга, тот самый зелёный помощник, нагнулся сверху, подхватил старика за шиворот телогрейки и втянул в будку.

И теперь оставалась сестрёнка…

Она не слышала, о чём мы говорили с дедом. Но как будто понимала. Она стояла, вцепившись в меня, и смотрела снизу-вверх такими глазами, что у меня внутри всё оборвалось.

— Стасик… — её голос сорвался на писк. — Почему… ты?

— Я потом приеду, Зось.

— Нет! — она вцепилась в мою руку обеими ладошками, впиваясь ногтями так, что стало больно. — Нет! Мы же вместе! Ты обещал!

Вокруг гудела, материлась и кричала станция. Паровоз надсадно гудел, выпуская клубы белого пара, лязгали сцепки вагонов. А я стоял перед девятилетней девочкой и пытался соврать ей так, чтобы она поверила.

Выходило хреново. Мой опыт, мой возраст, всё то, чем я был в прошлой жизни — Семён Семёныч, лейтенант в отставке, учитель, — всё это сейчас было бесполезно. Потому что передо мной стоял ребёнок. И ребёнок этот чувствовал ложь.

— Зоська, послушай меня, — я взял её лицо в ладони. Грязное, в слезах и копоти. — Я должен вернуться. Понимаешь?

— Куда вернуться⁈ — она затрясла головой. — Там бомбы! Стас, не бросай меня!

— Мурзик, — выпалил я.

Она замолчала, нахмурилась, затем быстро заморгала:

— Что… Мурзик?

— Мурзик остался, — я говорил быстро, чеканя слова, глядя ей прямо в глаза. — Я подожду, когда всё уляжется, заберу его, чтобы не потерять, и привезу. Понимаешь? Привезу!

Я поступил очень плохо. Манипулировать такими вещами было слишком грязно. Но только так я мог убедить её поехать с дедом. Поэтому выбор был очевидным: использовать её привязанность к котёнку или оставить её здесь вместе с собой и дедом — в городе, который разносят фашисты.

Я выбрал жизнь. Её будущее.

— Мурзик… — повторила она тихо.

— Да. Я вернусь за ним, подожду день-два, заберу и догоню вас. Дед довезёт тебя до тёти Маши. Ты помнишь тётю Машу?

Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.

— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.

— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.

— Клянусь, — я не моргнул.

Я бы поклялся на чём угодно, только бы она полезла в этот чёртов паровоз!

Зося всхлипнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что я еле устоял. Её маленькое тельце билось в рыданиях, и в этот момент я вдруг понял, что меня тоже трясёт.

— Ну! — рявкнул Михалыч из будки. — Давай девку! Состав трогаем!

Я оторвал Зосю от себя. Она цеплялась за рубаху, не хотела отпускать, и мне пришлось буквально разжимать её пальцы. Я подхватил её на руки, протянул Серёге.

— Бери!

Помощник машиниста схватил девчонку за локти и втянул в будку. И как же Зося кричала…

— Стаа-а-ас! Не на-а-адо!

Она билась в руках у Серёги, дотянулась до поручня и вцепилась в него. Михалыч ругнулся, взял всё в свои руки, разжал её пальцы и оттолкнул девчонку вглубь будки. А до меня так и доносился её крик…

Через пару секунд паровоз дёрнулся. С визгом натянулись сцепки, лязгнули буксы. Тяжёлые стальные колёса медленно провернулись, прогибая рельсы. И поезд пошёл.

Я стоял на перроне, и меня просто разрывало от эмоций. Мои руки как будто бы ещё помнили тяжесть веса сестрёнки, места на груди, куда она цеплялась пальцами, пульсировали, в ушах всё ещё стоял её крик…

А поезд уже вовсю набирал ход, увозя подальше мою семью. Ну… не мою, Станислава, хотя по ощущениям — уже мою.

В будке мелькнуло лицо деда. Он обернулся, посмотрел на меня, и я был уверен: он продолжает плакать. И мир как будто бы заглох. Я перестал слышать окружение, только и делал, что смотрел на деда…

А тот прекрасно понимал, что больше мы не увидимся. Он прекрасно понимал, что я сделал всё, чтобы они выжили…

Мы попрощались навсегда. Он прижал ладонь к стеклу будки, а я кивнул ему. Едва заметно. Не сразу, но как будто в мир вернулись звуки.

Рядом кто-то плакал. Кто-то матерился. Мимо бежали люди с узлами. А я стоял, смотрел вслед уходящему составу и чувствовал удовлетворение.

Я спас их, и теперь остался один. Самым странным было то, что после осознания: «я спас их», — что-то с моим телом было не так. Головой я понимал, что пора уходить, а вот ноги не хотели двигаться.

Как будто тот, прежний Станислав хотел броситься вслед за поездом.

Но я не подчинялся этому позыву. Ибо ну вот на хрена? Всё, бежать некуда! Поезд ушёл! Нужно возвращаться к плану!

«Плану… — я переключился. — Чёрт, а какой у нас план?»

Первым делом нужно было вернуться в дом на Тельмана. Достать из тайника ружьё, патроны, взять остатки еды, воды и документы…

— Твою мать, — протянул я вслух. — Доки…

А документы-то мои у дедушки! У него в мешке…

Блин, и что делать? Эта бумажка нужна, очень нужна, а то ещё решат, что я какой-нибудь там… нехороший человек, да шлёпнут.

— Ладно, — буркнул вслух. — Прорвёмся.

Главное — оружие и еда.

Я развернулся и пошёл прочь от перрона. Через депо, через щель в заборе, но станция не хотела меня отпускать.

Люди бежали навстречу, таща на себе скарб, детей, стариков. Кто-то бросил чемодан, и он раскрылся посреди прохода, раскидав по земле женское бельё, банки с вареньем и рамки с фотографиями. На них наступали, их втаптывали в асфальт, даже не глядя вниз.

— Да твою же, — я чуть было не сбил паренька, который летел на меня, не глядя перед собой.

— Эй, парень! — кто-то схватил меня за локоть.

Я застопорился, обернулся и увидел женщину с бледным лицом, прижимающую к груди свёрток.

— Где поезд на Минск? Где⁈

— Уже ушёл, — я попытался выдернуть руку. — Отпустите!

— Как ушёл⁈ А мы⁈ — она начала кричать, вытаращив глаза. — Куда нам⁈

— На восток! — рявкнул я ей в лицо. — Идите на восток, вдоль путей!

Она отпустила меня, отшатнулась, затравленно оглянулась и бросилась в толпу, расталкивая всех локтями.

«Чёрт возьми, и как мне через вас пробиваться?»

Я попытался протиснуться к выходу с перрона, но тут дорогу мне преградила группа красноармейцев. Они тащили на брезенте раненого. Тот стонал, весь перемотанный окровавленными бинтами, из-под которых торчали обожжённые куски мяса.

— Разойдись! — орал сержант. — Путь дай!

Я прижался к стене, пропуская их. Лицо раненого оказалось в полуметре от меня. Глаза открыты, в глазах скорая смерть. Он смотрел на меня, но уже не видел. Слюна с кровью текла из уголка рта, и я понял, что он умрёт. Может, через час, может, через десять минут. Лёгкие пробиты. Пневмоторакс. Ему нужен врач, аппарат, чистая палата. А не брезент на перроне.

Но кому есть дело до моих мыслей? Правильно, никому…

Я решил двигаться дальше, ведь каждая лишняя секунда, проведённая здесь, была риском. Я запросто мог вляпаться в не самую приятную историю. Например, меня могли приметить и забрать в какую-нибудь рабочую команду. Или же вот взбредёт в голову вояке арестовать меня, приняв за дезертира. Документа-то нет.

А ещё меня мог просто прибить случайный осколок или кусок кирпича. Ведь Гродно и дальше бомбили…

И когда я почти добрался до выхода, и даже увидел ворота, за которыми были двор и спасительный переулок, небо над городом «заорало»!

Звук был другим. Не тот глухой звук, к которому я уже начал привыкать. Это был нарастающий свист. Тонкий, сверлящий мозг вой, который с каждой секундой становился всё громче и выше. Я знал этот звук. Слишком хорошо знал.

— Ложись! — я заорал, закрывая руками уши. — Воздух! Ложись! — открыл рот, чтобы меня не оглушило.

Но кто я такой, чтобы меня слушали⁈ Да ладно ещё мой «статус» — большая часть присутствующих просто не знала, что означает этот звук.

Почти все замерли и подняли головы к небу. Искали там пролетающие самолеты, надеялись на что-то…

Но это всё.

БАБАХ!

Удар был такой силы и громкости, что в башке зазвенело.

Между составами, прямо в центре путей, взметнулся столб огня, земли и искрящегося металла. Воздушная волна ударила меня в спину, швырнула вперёд, на какие-то ящики. Когда… спустя некоторое время я пришёл в себя, мне было достаточно одного взгляда на перрон, чтобы понять: я не ошибся.

«Всё…»

Одной части платформы уже не было. На её месте дымила воронка, а вокруг вались обломки вагонов, перевёрнутые телеги, разбросанные вещи.

А ещё были тела, очень много тел…

Те, кто секунду назад бежал, искал поезда, держал детей, искал спасение, — теперь они лежали… кричали… стонали.

Кто-то горел заживо, кто-то лежал без сознания, а на него уже наступали бегущие люди. Толпа выживших просто обезумела! Инстинкт самосохранения выключил всё человеческое. Люди топтали раненых, бросали вещи, лезли по головам, чтобы только уйти от этого ужаса подальше, ища безопасное место.

И тут меня накрыло… В башке появились обрывочные образы, чувство дежавю…

Я вспомнил Чечню, Грозный… дворцы и подвалы, подорванные БТР-ы. Кровь, кишки, суету и… страшный, жуткий запах жжёного мяса, который ни с чем не спутаешь и никогда не забудешь.

Меня затрясло…

А потом в голове снова что-то щёлкнуло.

Я смотрел на этот хаос и видел не «массу пострадавших», а конкретные тупые и смертельные ошибки. Которые могли привести к ещё большему количеству жертв!

Вот, например, в пяти метрах от меня какой-то мужчина тащил бесчувственного парня за руки. У парня мало того что голова болталась, так ещё и шея была неестественно вывернута.

«Ты чё творишь⁈ — пронеслось в голове. — У него хребет сломан! Ты ему сейчас спинной мозг повредишь, и если он выживет, то до конца дней своих будет овощем!»

В другой стороне, чуть поодаль, баба лила воду в рот парню, у которого на губах была кровавая пена. Он кашлял, давился, и я понимал, что у него пробита грудина!

«Ему нельзя пить, он захлебнётся собственной кровью!»

Вот совсем рядом подросток положил раненого на спину. Тот хрипел, держался за глотку…

«Удушье. На бок его, на бок! Бл… ь!»

А ещё я понимал и другое. Моей целью сейчас было уйти домой, забрать еду и оружие, найти выход из города. Прямо сейчас, пока не пришёл немец, пока не начался следующий прилёт или кто-то не забрал меня по иным причинам.

Но вот только… уйти сейчас означало оставить их умирать вот так. Глупо, от чужой безграмотности.

Я не мог так поступить!

Я не Стасик! Я — Семён Семёныч, который столько лет вдалбливал интернатовским оболтусам, как накладывать жгут и делать перевязку, — не мог просто перешагнуть через парня, которому сейчас вывернут шею. Станислав, который в этот момент был мной, чувствовал то же самое: здесь и сейчас решается, кто мы такие.

Значит, не «остаться или уйти». Значит, сделать минимум и свалить.

— Брось его, скотина! — я подскочил к мужчине, который тянул раненого за руки, и с силой пнул его по локтям. — Положи на место!

Мужик обалдело уставился на меня. Глаза круглые, белки красные.

— Ты чего⁈ Я ж спасаю…

— Ты ему шею сломаешь! — я упал на колени рядом с раненым, быстро провёл руками по его голове, шее. Пульс есть. Дышит. Хребет вроде цел, но рисковать нельзя. — Аккуратно! Под спину руки! Раз, два, три — взяли! На бок его клади! Живо!

Рядом упала ещё одна бомба. Дальше, за депо. Земля дрогнула, посыпалась штукатурка со здания вокзала. Осколки со свистом прошили воздух, и один из них ударился о рельс в метре от меня, высекая искры. Я даже не дёрнулся!

— Ты! — я ткнул пальцем в здоровенного мужика в гимнастёрке поверх рубахи, который стоял столбом и тупо смотрел на горящую женщину. — Сними с себя гимнастёрку! Набрось на неё! Ну же!

Мужик как будто не слышал меня. Он пялился в мою сторону с таким глупым лицом…

— Я сказал — гимнастёрку сними и накрой её! — рявкнул я так, что голосовые связки заныли.

Но это сработало! Мужик мотнул башкой, приходя в себя, затем содрал с себя гимнастёрку и побежал к женщине.

— Девушка! — я окликнул молодую бабу в косынке, которая бестолково металась с бинтом. — Идём сюда!

Та словно поняла, что обращаются к ней. Застыла, обернулась и вопросительно уставилась на меня.

— ИДИ СЮДА!

Она переключилась и подошла:

— Чего делать?

— Держи этого! — я кивнул на парня, которого мы уложили на бок. — Смотри, чтоб на спину не переворачивали! Если задохнётся — по лопатке хлопни! Поняла?

— Да!

Я огляделся и понял очевидное: нужна жёсткая сортировка, та самая, что проводится при ЧП.

Её смысл заключался в том, что нужно было определить: кому реально нужна помощь? Кто ещё дышит, кто подождёт, а кому уже всё… милосерднее не смотреть. Глаза сами цеплялись за детали происходящего вокруг ада.

Я начал действовать. Бежал от одного к другому, проверяя и фиксируя в голове, что нужно делать. Так же выдёргивал из толпы тех, кто крепко держался на ногах и хоть чуть-чуть соображал. Именно таких я гнал к раненым. А тех, кто суетился, мешался под ногами и нёс чушь, просто отшвыривал.

— Ремень не трогать! — орал на бабу, которая тянулась ослабить жгут на ноге мужика. — Оставь как есть! Снимешь — он за минуту кровь выльет!

Она кивнула, а я уже был на следующем.

— Этого на спину не класть! Боком, боком ворочайте! Пену со рта убирайте, а то захлебнётся!

Они меня слушались. Хотя кто я для них? Щуплый пацан в грязной рваной рубахе. Но приходилось давить. Кричать так, что связки рвались, трясти за плечи, даже бить по щекам баб, которые впадали в истерику и начинали выть.

— Воды не давать! — я аж поперхнулся от злости, отобрав фляжку у мужчины, который пытался напоить парня с развороченным животом. — Ты чего делаешь⁈ Осколок внутри, попьёт — подохнет в муках! Убери!

Руки работали сами, наработанные рефлексом.

В какой-то момент, не знаю даже, сколько уже прошло времени, я склонился над девушкой в изодранной гимнастёрке. Определил, что осколок засел в бедре.

— Терпи, сестрёнка, — я разорвал штанину.

«Кровь алая, артериальная? Нет, венозная, тёмная! Нужна давящая повязка!»

Я наложил тампон, прижал.

— Держи здесь! Пальцами жми!

Через мгновение рядом со мной упал на колени тот самый здоровяк в телогрейке, который тушил женщину. Руки у него были обожжены, он шипел от боли, но смотрел на меня выжидающе.

— Что ещё делать, санитар? — прохрипел он.

Санитар? Ох, вот оно как пошло…

— Вон того деда видишь? Под стеной? Бери кого покрепче, тащите его и остальных в ту нишу! Туда бомба не ляжет!

Он кивнул и побежал выполнять. А я, наконец, посмотрел на свои руки. Они были в чужой крови, дрожали… воняли…

— Всё в порядке? — окликнул меня кто-то.

Я обернулся, а рядом стоял парнишка чуть постарше меня, а за ним — ещё трое. Я невольно про себя отметил, что смог сформировать маленькую группу спасателей, которые делали то, что я говорил.

Но я ничего не успел ответить: гудение в небе вернулось. Сейчас бабахнет… ещё раз. Но бабахнуло где-то в стороне, не у нас… Я оглянулся, пытаясь понять, куда прилетело, и увидел девушку.

Ту самую, в косынке, с которой я работал. Она сидела в трёх метрах от меня. Рядом с парнем, которого мы уложили на бок, и держала его голову. А рядом с ней был ещё один мужчина, причём военный. Петлицы порваны, лицо в копоти, левая рука неестественно прижата к груди.

Я направился к ним, сам не зная, почему… и успел услышать нужное.

— Даша, — прохрипел лейтенант, обращаясь к девушке. — Уходим. Сейчас.

— Куда? — девушка оглянулась на него. — Коль, ты же…

— К Лососне, — лейтенант сплюнул кровью. — Там наши отходят, к переправе. Я связь слышал, пока в здании лежал. Артиллеристы на Лунно уходят, но там уже немцы на плечах. А к Лососне ещё можно пробиться, кольцо ещё не замкнулось.

Лососна. Речка. Рубеж.

Я смотрел на карту этой области тысячу раз, готовясь к урокам. Если там ещё есть части, если ещё не перерезали пути… это шанс. Единственный шанс не остаться одному в оккупированном городе, ожидая прихода…

Меня качнуло. Опять эта проклятая дилемма. Если я уйду сейчас то брошу этих людей. Тех, кто поверил мне, и тех, кто выживет только потому, что я не дал окружающим совершить ошибку.

А если я останусь, то потеряю след отходящих. Утром в город войдут немцы, и я перспективы мои будут не радостны.

Но и тащить их с собой нельзя. Группа раненых и гражданских — это медленно, шумно и смертельно.

Я подошёл к девушке и лейтенанту.

— Лососна? — переспросил я, глядя на офицера.

Он поднял на меня мутный взгляд.

— А ты кто таков? — он попытался сесть ровнее, но сморщился от боли.

— Тот, кто сейчас руководит этим дурдомом, — хмыкнулся я. — Рука сломана?

— Двойной перелом. Ключица, похоже, тоже.

— Даша, — я кивнул девушке. — Найди две дощечки, хоть от ящика… и бинты! Зафиксируем ему руку и можем идти!

Вскоре я наложил лейтенанту шину из обломков ящика. Это было криво, жёстко, но надёжно.

— Сможешь идти? — спросил я.

— Смогу, — он поднялся, качаясь. — Ты с нами?

— Не сейчас, командир, — сухо ответил я. — У меня дела в городе, но я вас догоню.

— Насчёт догонишь — это ты зря, — лейтенант покачал головой. — Если до рассвета не вырвемся, всем хана! Немец уж больно быстро прёт.

— Вырвемся. Поверь… я знаю!

И он, на моё удивление, просто коротко кивнул, как будто и вправду поверил.

Я обернулся к своим «пациентам». Здоровяк в телогрейке стоял рядом, перемазанный кровью и сажей.

— Михалыч, — представился он вдруг. — Дальше что?

— Дальше — вот что, — я положил руку ему на плечо. — Теперь ты за старшего! Всех, кто ходячий, — вон в те ниши, — указал рукой направление. — Ждите врачей. Те, кто лежит и не может встать, за ними следите! Чтобы они на спину не ложились и жгуты не снимали.

— А ты?

— А я попытаюсь ногами уйти, — я посмотрел на небо. — Пока есть шанс.

Михалыч посмотрел на меня, потом на лейтенанта и Дашу. Всё и сам прекрасно понял.

— Удачи, командир, — он протянул мне руку.

— Вам тоже, — я пожал руку и развернулся.

Лейтенант кривился от боли, но шагал к выходу. Даша семенила следом, всё оглядывалась на меня. А я рванул в противоположную сторону — через пролом в кирпичной стене, в переулок. Мне нужно забрать берданку, теперь она мой шанс на выживание.

Я бежал так быстро, что казалось — легкие вот-вот, взорвутся. Мышцы ныли, голова гудела, ну а про сердце можно было и не говорить. И если я был бы сейчас в своём прошлом теле, если так вообще корректно рассуждать — точно бы спёкся.

Стараясь не обращать внимание на ад вокруг: горящие фасады, орущие люди, тела на мостовой, я пролетел, наверное, целый квартал, после которого застопорился. Тот самый переулок, по которому мы бежали к станции вместе с Зоськой и дедом — больше не существовал.

Точнее, по нему было невозможно пройти. Бомба попала в то самое, полууцелевшее двухэтажное здание, перекрывая наглухо проход. И в целом, это не было такой уж проблемой для меня, я мог найти другой путь, но вот когда я почуял этот тошнотворный запах… когда понял, что под завалами кирпича и стен находятся люди, меня коротнуло.

Мне снова вспомнилась моя война. Вспомнился Грозный…

Я затормозил, нагнулся, уперев руки в колени, жадно хватая ртом воздух. Мимо, спотыкаясь, бежали люди. Кто-то тащил чемодан, кто-то ребёнка, а одна баба тащила за собой упирающуюся животинку.

Выдохнул, перестал пялится на людей и начал искать обход. Сначала, свернул направо, в узкий проход между складами. Там было темно и влажно, под ногами что-то хлюпало. Но воздух был лучше, чем на улицах, не так сильно чувствовалась гарь. После, выскочил с другой стороны и чуть не влетел в толпу. Прямо посреди улицы стояла брошенная полуторка. Кузов набит узлами, кабина распахнута, водителя нет. А вокруг машины крутились люди, растаскивая вещи.

— Эй! Куда прёшь⁈ — какой-то верзила в рваной рубахе шагнул мне навстречу, увидев, что я бегу. — Стоять!

— Дай дорогу! — рявкнул я, не сбавляя шага.

Он было дёрнулся, чтобы схватить меня, но я остановился, сделал шаг назад и поднял взгляд.

— Ушёл с дороги, — прорычал я. — Или я тебе кадык выгрызу!