Вебер ещё не успел понять, откуда ударил пулемёт, когда ефрейтор Дитрих, тот самый, что хохотал про часы и девок, сделал шаг вперёд. На секунду его лицо было освещено вспышкой выстрела, и в эту секунду Вебер увидел, как верхняя часть его головы просто исчезла. Дитрих упал вперёд.

И только потом, словно с опозданием, сбоку зазвучал МР-40. Вебер успел увидеть мальчишку, Хайнца: голова рядового дёрнулась, и тот упал на спину. Второй хлопок. Третий.

Вебер рухнул в грязь. Лицо уткнулось во что-то мокрое и холодное, он почувствовал запах: землю, порох, и ещё что-то металлическое. Он пытался доползти до грузовика, до укрытия, но ноги не слушались, будто их налили свинцом, а тело сковало животным оцепенением.

Кто-то рядом с ним стонал. Вебер повернул голову и увидел рядового Краузе: тот сидел на земле, прижимая руки к животу, и из-под пальцев тёмной струёй текло.

Следом Вебер услышал, как кто-то пробежал за спиной, после чего послышался хрип и стон…

— Они тут! — заорал кто-то из своих. — За сараем! Слева!

Вебер наконец нашёл в себе силы перевернуться на спину. Он увидел свой «Опель Блитц» — кабина была изрешечена пулями, стекло висело клочьями, а из-под капота тянулся тонкий дымок.

Его рука сама полезла в карман кителя. И не за оружием, а за приказом. За тем самым листком бумаги, который узаконивал всё, что он делал здесь, в этой проклятой стране. Пальцы нащупали бумагу, и Вебер вдруг подумал:

«А зачем? Что мне сейчас сделает эта бумага?»

Очередь из МР-40 прошила борт грузовика в полуметре от его головы. Вебер зажмурился от бессилия. От понимания того, что этот рутинный день стал последним, и что никакой приказ не спасёт его от пули, которая уже летит. Или летела. Или ещё только будет выпущена. Рука легла на кобуру «Парабеллума», и только тогда боль догнала его: горячая, липкая, сразу в бедре и плече. Вебер понял, что всё это время был ранен, просто страх пришёл раньше боли.

И тут…

* * *

Первая очередь пулемёта и мои выстрелы из MP-40 хорошо потрепали немцев. Правда, вышло не так, как планировалось. Из «Опеля Блитц» высыпалось восемь карателей, но всех за раз мы не прикончили. Кто-то, конечно, так и остался лежать у борта, скошенный очередями, но часть успела расползтись с убойного пятака.

Я убил того, кто вышел с водительского места и потянулся закурить, а старшина срезал двух солдат, которые только было двинулись к дому. Остальные бросились врассыпную.

Плюс ко всему, в ушах стоял такой звон, как будто я свою голову засунул в колокол, а кто-нибудь, да тот же Сидоров, от души лупасил по колоколу молотком, но сквозь этот непрекращающийся звон я отчётливо ловил паузы между выстрелами.

«Ещё пять секунд, — мелькнуло в голове, пока я передёргивал затвор, сменив магазин. — Если не добьём их сейчас, они найдут укрытия, и придётся выковыривать их по одному. А это время, которого у нас нет».

В эту секунду один юркнул за «Опель Блитц» — туда, куда пулемёт не дотягивался. Другой откатился к покосившемуся плетню и, приподнявшись, начал бить на вспышку в сторону Сидорова. Пули визгливо рикошетили от камней, выбивая искры. Третий завозился прямо под бортом грузовика; я видел, как он рылся в подсумках. Очевидно, что искал гранату или запасной магазин.

Я скосил глаза в сторону «Опеля» и успел заметить, как один из немцев нырнул за переднее колесо.

«Если это офицер, его нужно брать живьём», — подумал я и сделал ещё несколько выстрелов.

Зыков всё это время работал как машина. Я не видел его лица, только спину, вжатую в бревно, и трясущийся ствол MG. Он сдерживал немцев короткими очередями, по три-пять выстрелов. Затем делал паузу, переносил прицел и стрелял снова. Меня радовало, что старшина явно понимал: длинная очередь сожрёт ленту за секунды, а нам ещё держать оборону.

Митяй вплотную прижался к Зыкову, придерживая металлическую ленту, подавая её в приёмник. Пулемёт трясся, и руки лысого вибрировали в такт этой механической лихорадке.

С фланга хлопнул МР-40. Сидоров не подвёл. Короткая очередь в сторону плетня и стрельба оттуда оборвалась. Немец, что пытался прострочить Гену, кулём осел на жерди плетня, свесив голову, и медленно сполз в грязь.

В меже, среди стеблей, кашлянул карабин Архипа. Старик снял того немца, что высунулся из-за «Опеля», решив глянуть, откуда стреляют. Выстрел был точным до миллиметра. Немец дёрнулся и замер, наполовину высунувшись из-за капота.

Я работал MP-40 по мёртвой зоне под бортами грузовика, туда, где мелькала фигура возившегося на земле немца. Стрелял экономно, выцеливая вспышки и шевеление.

— Сидоров, держи плетень! — крикнул я, перекрывая звон в ушах. — Зыков, не тяни, короткими! Архип, смотри за лесом!

Голос сорвался на хрип, но меня услышали.

И тут немец под бортом решил пойти ва-банк. Он не видел пулемёт, не видел Зыкова, но увидел вспышку выстрелов ближе к канаве, где должен был лежать Лёва. Швырнул он гранату не в пулемёт, а туда, к канаве.

Я увидел силуэт «колотушки», взлетевший над бортом грузовика. Секунда полёта, падение, и через пару секунд произошёл глухой взрыв. Земля, щепки, куски дёрна взметнулись фонтаном и рухнули на то место, где прятался студент. Лёву не убило, но взрывной волной его явно приложило. Я видел, как он прижался к земле, вжался в неё всем телом и яростно тряс головой. Глухота контузии — не лучшая награда за службу приманкой.

А вот гранатчик был моим клиентом. Я уже подобрался ближе, держа автомат в одной руке, а во второй сжимая немецкую М-24, которую заблаговременно сунул за ремень. Кинуть её через борт в железо было бы глупо: взрыв ушёл бы в металл, а рикошетной дрянью могло зацепить своих. Поэтому метнул её не в грузовик, а под него, за колесо, туда, где ударная волна, щепа и грязь должны были достать всё, что прижалось к земле в мёртвой зоне.

Глухой хлопок, сноп грязи и искр из-под днища. Из-за борта донёсся короткий, булькающий вскрик, и вскоре там всё смолкло.

Вторую «колотушку» я оставил в резерве, просто переложив в подсумок. Как я и говорил Зыкову накануне, они нам ещё пригодятся.

Старшина вдруг дал очередь длиннее, чем нужно, и тут же заорал:

— Ствол!

Я обернулся. Пулемёт замолчал. Ствол перегрелся, пули начало уводить, очередь легла выше и правее. Благо, что Митяй среагировал мгновенно. Под огнём, пока немцы, очухавшись, начали бестолково пулять по развалинам сарая, он схватил запасной ствол.

Было понятно, что он испытал в этот момент. Металл был раскалён, и Митяй явно обжёг себе пальцы. Но надо отдать ему должное — мужик терпел! Он дёрнул защёлку, швырнул ствол на загодя растеленную немецкую плащ-накидку, и через несколько мучительно долгих секунд новый встал на место. Митяй захлопнул приёмник, Зыков взвёл затвор и пулемёт снова ожил, выплюнув очередь в сторону уцелевших.

В этот момент один из раненых немцев приподнялся из-за кузова и, прихрамывая, рванул в сторону леса, и тут произошла первая потеря.

Алесь, этот мститель из местных, не выдержал. Он вскочил на ноги, показался в полный рост и вскинул берданку. Хотел мужик добить беглеца.

Немец словно почувствовал угрозу, обернулся на бегу и вслепую, от бедра, выпустил короткую очередь из МР-40.

Алесь охнул, осел в грязь, хватаясь за плечо и грудь… и тут выстрелил Архип. Пуля из межи настигла бегущего немца. Тот не добежал до леса всего какие-то десять шагов.

Сам же «мститель» завалился на бок. Я это видел…

«Не выжил, — мелькнуло в голове. — Точно не выжил».

И, к слову, в этот момент всё стихло, да так, что казалось: все звуки куда-то пропали.

Я дёрнул затвор MP-40 и понял: магазин почти пуст. Откинул автомат к стене, подхватил мосинку, прислонённую у хаты, и вышел во двор уже с ней.

* * *

Даша шла посередине колонны, проваливаясь по щиколотку в чавкающую жижу, от которой несло сероводородом так, что выворачивало нутро. Утро уже расползалось по болоту серой сыростью. Туман не уходил, а только редел клочьями, открывая то чёрную воду, то гнилые жерди гати. Нужно было увести людей подальше, пока немцы не подняли прочёс и не вышли на след. Ганна это прекрасно понимала. Поэтому девушка ускорялась до определённого момента…

— Она упала! — послышался голос Чука.

Даша окликнула Ганну, подняла руку, подавая сигнал, и обернулась. Сзади напирали.

— Почему встали? — крикнула Даша, перекрывая гул голосов. — Кто застрял?

Ей не ответили. Вместо ответа из гущи толпы вырвался сдавленный, утробный стон.

Она стала протискиваться назад, расталкивая людей.

— Дайте дорогу! Пропустите!

В середине колонны, прямо на мокрых скользких жердях гати осела Вера, вцепившись побелевшими пальцами в живот. Лицо залито потом, губы искусаны в кровь.

— Вера! Вера, что с тобой? — Даша упала на колени рядом.

— Даша… — прохрипела та, выгибаясь дугой. — Идёт… Тянет… Ой, мамочки…

Даша огляделась. Паника расползалась по колонне, как зараза. Старуха, державшаяся позади Веры, зашаталась, схватилась за сердце и безвольно осела в грязь, бормоча что-то невнятное. Кто-то из детей, глядя на упавшую старуху и корчившуюся Веру, зашёлся в истеричном рёве. Звук стоял такой, будто режут свиней.

— Замолчите! — крикнула Даша, но голос потонул в хаосе.

Подошла Ганна, посмотрела на всё это, но церемониться не стала. Молча схватила за шиворот ближайшую ревущую бабу, притянула к себе и прошипела прямо в лицо:

— Успокойся! Или ты хочешь, чтоб немцы по звуку нас нашли?

Баба захлебнулась криком, вжала голову в плечи. Ганна выпустила её, повернулась к остальным.

— Всем успокоиться!

Её тон, не терпящий возражений, подействовал отрезвляюще. Паника отхлынула, люди засуетились, затихая. Ганна посмотрела на Дашу.

— Рожает?

— Похоже на то, — Даша сдёрнула с себя плащ-палатку, расстелила на бревне. — Помоги переложить. Сюда, на островок.

Прямо у края гати была небольшая сухая кочка, поросшая жёсткой болотной травой и мхом. Вдвоём стащили туда Веру. Даша задрала подол. Пока ничего.

— Петя! — Даша подняла голову, выискивая глазами мальчишку.

Пацан, державшийся рядом с ней с самого начала похода, подскочил, бледный как полотно.

— Даша, я тут…

— Не тупи. Слей воду с нескольких фляг, в котелок. И сними с себя рубаху, порви на тряпки. Чистые неси. Живо!

Петя кивнул, скрылся в камышах, шумно раздвигая стебли.

— Чук! Что по гати? — спросила Даша, не отрывая рук от Вериного живота, пытаясь нащупать, как лежит ребёнок. — Пройдёт колонна?

Чук сплюнул в чёрную воду.

— Метров через сорок бревно лопнуло. Яма, торфом затянуло. Надо обход искать. Я по воде попробую, там вроде мель.

— Пробуй, — сказала Даша. — Только не геройствуй. Провалишься — и тебя вытаскивать будет некому.

Вера снова застонала, закусив губу. Начались первые схватки. Плохой знак. Даша знала немного о родах — помогала в деревне. Но то было в тёплой хате, с кипятком и чистыми простынями, а не на стылой топи, под носом у немцев. Да и схватки могут продлиться…

— Ганна, держи её за плечи. Чтоб не дёргалась, — скомандовала Даша. — Вера, слушай меня. Дыши. Собачкой. Вдох-выдох, вдох-выдох. Тужиться нельзя, пока я не скажу!

— Не могу… — рыдала Вера, закатывая глаза. — Умираю…

— Не сдохнешь, — отрезала Ганна, наваливаясь ей на плечи. — Некогда тебе умирать. Дыши, кому говорю!

Вера пробовала дышать, по-собачьи, мелко и часто, как учила Даша, но получалось плохо. Между схватками она закатывала глаза и тихо скулила. А потом схватка снова скручивала её, и Вера выгибалась, хватая Дашу за руку так, что хрустнули пальцы.

Даша высвободила руку, пошевелила онемевшими пальцами. Ганна посмотрела на неё.

— Долго ещё?

— Откуда я знаю? — Даша вытерла лоб плечом. — Первые схватки только пошли. Может, час. Может, два. Может, всю ночь.

Ганна сплюнула.

— Два часа здесь, и мы… не дойдём без помощи! Нужны ещё носилки, люди!

Даша не ответила. Потому что Ганна была права.

Она подняла голову, оглядела колонну. То, что увидела, ей не понравилось. Совсем.

Люди стояли на гати, кто как мог. Некоторые сидели прямо на досках, свесив ноги в воду. Бабы прижимали к себе детей, укачивали, шептали что-то бессмысленное. Старики смотрели в одну точку. Все они понимали, что дальше идти некуда.

Все устали. Дошли до того предела, когда человеку уже всё равно, что будет дальше. Холод, голод, мокрая грязь по колено, немцы где-то за спиной — всё это слилось в одну серую, тяжёлую массу, которая давила на плечи и гнула к земле. Люди были как выжатые тряпки.

И вот на эти выжатые тряпки навалилась новая беда: рожающая баба.

Даша видела по лицам, как это работало. Сначала — сочувствие, потом тревога, а следом — злость!

— Из-за неё встали, — услышала Даша шёпот за спиной.

— Бросить надо, — ответил другой голос, тише. — Оставить и идти. Всё равно помрёт, если с ней возиться.

Даша обернулась. Говорил мужик средних лет, из тех, кто весь путь молчал и шёл, опустив голову. Рядом с ним стояла баба с двумя детьми и кивала.

— Никого не бросаем, — просипела Даша. — Всем шагать.

— Куда шагать? — мужик поднял голову. — Гать впереди лопнула. Баба рожает. Старуха ногу сломала. Куда идти-то?

Даша открыла рот, чтобы ответить, и не нашла что сказать. Потому что в главном он был прав.

Старуха, та самая, что упала рядом с Верой, сидела теперь на досках, привалившись к бревну, и тихо стонала, держась за колено. Ногу ей, скорее всего, не сломало — вывихнуло или сильно подвернуло, — но для колонны разницы почти не было: сама она дальше не пойдёт.

Положение было дрянным, к тому же колонна начала гудеть. Сначала тихо, потом громче. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, спорили.

— Надо уходить, — говорил один. — Пока не поздно.

— Куда уходить? Впереди яма!

— Назад можно. По гати обратно, а там в лес.

— В лесу немцы сразу найдут, дурак!

— А тут что? Сидеть и ждать?

Группа начала делиться. Даша видела это. Часть людей сбилась ближе к хвосту колонны. Они были настроены решительно: бросить раненых, бросить рожающую, и идти вперёд, по воде, по грязи, куда угодно — лишь бы двигаться.

Другие жались к Даше. В основном бабы с детьми и те старики, которые ещё сохраняли какое-то подобие рассудка. Они молчали, но смотрели на Дашу.

Ганна отпустила Веру и села рядом на корточки.

— Народ бунтует, — сказала она тихо, кивнув в сторону хвоста колонны. — Ещё минут десять, и уйдут…

— Мы же её не бросим, — прошептала Даша. — Я не брошу! Да как вообще о таком можно думать⁈

— Я знаю, — Ганна кивнула. — Я тоже не брошу. Но что делать-то?

Даша не ответила сразу. Смотрела на Веру, на старуху с вывернутой ногой, на людей, стоявших на гати, и понимала: колонна дальше целиком не пойдёт.

С Верой идти нельзя. Но и оставить её здесь одну она не может.

Если держать всех здесь, через час они начнут расходиться сами. Кто-то уйдёт вперёд, кто-то назад, кто-то просто сядет в грязь и больше не встанет.

Значит, колонну придётся делить.

От этой мысли у Даши похолодели руки. Делить людей — это то, что обычно делал Стас. Кому идти. Кому ждать…

— Чук! — позвала она.

Мальчишка вернулся к краю гати мокрый почти по грудь, тяжело дыша.

— Ну?

— Что по обходу? Пройдёт колонна?

— Пройдёт, — Чук вытер лицо ладонью. — Мель есть, сто метров по пояс, дно твёрдое. Я промерил. Но медленно. Детей на руках, стариков держать с двух сторон.

— Сколько до хутора, если бегом?

Чук прищурился.

— Часа полтора туда. Может, меньше, если одному.

Даша прикусила губу. Послать Петю было бы проще: он рядом, слушается, уже держит хвост колонны. Но Петя без Чука в этих болотах мог потеряться сам и с концами. Отправить Чука значило оставить Ганну одну с колонной и обходом. Но не отправить — значит не предупредить своих о проблеме.

— Бежишь к Стасу, — сказала она. — Скажешь дословно: Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Я делю людей. Ганна уводит ходячих дальше, я остаюсь с Верой и теми, кто не может идти. Нужна помощь. Повтори.

Чук побледнел.

— Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Ты делишь людей. Ганна ведёт ходячих. Ты остаёшься. Нужна помощь.

— Беги.

Он рванул по гати назад, прыгая через жерди. До хутора было больше часа бегом — меньше, если Чук действительно пройдёт один быстрее колонны, и не собьётся.

Даша посмотрела ему вслед и только теперь по-настоящему поняла, что отправила второго проводника. Если Ганна ошибётся на обходе — виновата будет она. Если Чук не дойдёт — виновата будет она…

Вера снова закричала.

Даша опустилась рядом с ней на колени.

— Дыши, — сказала она. — Теперь уж дыши…

* * *

Я водил стволом по двору, высматривая новую цель. Но её не было. Весь двор был завален мёртвыми фрицами, и воняло, если честно, так себе. Пахло гарью, кровью и порохом.

За ту минуту, пока я проверял мёртвые тела, ещё дважды послышались звуки. Один раз кашлянул карабин Архипа — старик снял того, кто ещё пытался отползти к канаве. Второй раз вскрикнул фриц у грузовика: Митяй успел добраться до него раньше, чем я успел рявкнуть приказ.

Но открытием для нас был обер-фельдфебель. Он лежал за колесом «Опеля Блитц», в той самой зоне, куда я швырнул колотушку. Фриц закрылся телом своего солдата, но всё равно получил урон. Из его левого бедра и плеча сочилась кровь, но он был в сознании.

Митяй заметил его первым. Лысый, ещё не остывший после убийств, вытащил орущего фрица за ногу. От души его пнул, и тут в руке Митяя блеснул нож.

— Стоять! — рявкнул я. — Этот старший. Сначала вытрясем всё, что знает.

Митяй замер. Нож остался в руке, но уже не шёл вниз. Я сделал шаг ближе.

— Убьёшь — сам мне ответишь. Понял?

Он тяжело дышал, смотрел то на меня, то на немца. Потом сунул нож за голенище и отступил на шаг, сплюнув в сторону. Не подчинился — скорее отложил. И это было хуже.

Адреналин схлынул через пару минут, и тут меня накрыло по полному. В ушах звенело так, что казалось, собственное дыхание было рёвом. Горло саднило, тело пробила мелкая дрожь, а ноги, казалось, вообще перестали быть моими. Хотелось упасть на колени и лечь на землю, отдышаться, закрыть глаза и уснуть.

Но этого я не мог допустить. Я — командир! Стиснул зубы, расправил плечи и заставил себя дышать ровно.

Подошёл к Алесю, тот, как я и предполагал, был мёртв. Шальная очередь из MP-40 прошла через плечо и грудь, и шансов выбраться у него уже не было. Да и если бы кто-то из нас подоспел, ситуация бы никаким образом лучше не стала.

— Покойся с миром, — просипел я, поворачиваясь к Лёве.

Студента хорошенько контузило, это было видно по его стеклянным глазам. Он всё ещё пытался стряхнуть невидимую землю с ушей, морщился, тряс головой, но слышал, судя по всему, очень плохо.

Митяй всё ещё стоял над обер-фельдфебелем. Нож он убрал, но взгляд оставался агрессивный. Я ткнул пальцем в сторону убитых:

— Зыков! — повернулся я к старшине. — Проверь поле боя. Пересчитай, что осталось к MG: ленты, коробки, патроны.

— Сделаю, — буркнул Зыков, вытирая закопчённое лицо тыльной стороной ладони.

Он встал из-за пулемёта, разминая затекшую спину, и пошёл вдоль тел.

— Сидоров! — я указал на живого фрица. — На контроль. Встань так, чтобы видеть и его, и подходы. Но сектор Архипа не перекрывай.

Гена кивнул, сменил магазин, передёрнул затвор МР-40 и занял позицию в трёх шагах от немца, держа его на прицеле.

— Архип! Смотри на дорогу, малейшее шевеление, сразу стреляй! Не жди от меня сигнала и команды. На эту шумиху… могли выдвинуться и другие группы, если был кто-то ещё.

Старик не ответил, дозарядил магазин карабина, затем просто чуть переставил оружие, устраивая приклад поудобнее. Его взгляд был прикован к месту, откуда приехали немцы.

— Митяй, — я посмотрел на лысого. — Иди, остынь, собери патроны, подсумки, а к этому, — кивнул на фрица, — даже не подходи!

Он хотел огрызнуться, но я оборвал его:

— И ещё. Слушай сюда, все слушайте! — я повысил голос, чтобы слышали все. — С фрицев берём всё: оружие, патроны, еду, часы, документы, всё в общий котёл! Ясно?

Митяй дёрнул щекой. Я знал, о чём он думал. Но тот всё же убрал нож, молча кивнул и пошёл собирать трофеи. Граница была проведена жёстко, и разночтений я не стал бы терпеть.

Допрос решили проводить прямо тут же, во дворе, не отходя от кассы. Времени на то, чтобы тащить пленного в дом, связывать его и устраивать уютную обстановку, не было.

И тут Лёва пришёл в себя. Он перестал тереть уши, моргнул, и в его стеклянных глазах появился проблеск разума. Он сплюнул на землю кровь — видать, прикусил язык при взрыве и, заикаясь, выдавил:

— До гранаты… я слышал. Он… он в бою кричал… не только приказы…

Я повернулся к нему:

— Что ты несёшь?