Спорили. Я пошёл туда, чувствуя, как в висках застучало раздражение пополам с усталостью.

За хлевом, в ольшанике, куда немцы не сунулись, стояла корова. Большая, бокастая, тёмной масти, с грязно-белым пятном во весь лоб. Рядом, привязанные к жердине, тёрлись две козы. Вот, значит, куда подевалась деревенская скотина — пока фрицы сгоняли людей во двор, её увели в кусты и попрятали. А теперь две бабы тянули корову за верёвку к колонне, и Пилип стоял рядом, кивал, как будто всё уже решено.

— Это куда? — спросил я, хотя и так понял.

— С нами, — Пилип посмотрел на меня прямо, без вызова, но и без тени сомнения. — Кормилица это, командир. Без неё нам зимой конец. Молоко, телок по весне… Это не корова. Это жизнь цельная.

За его спиной молодая баба — та, что таскала воду шустрее всех, с двумя пацанятами, цеплявшимися за подол, прижимала к себе верёвку так, будто её собирались отнять вместе с рукой.

Я выдохнул. Объяснять надо было быстро и так, чтобы дошло.

— Пилип. Корова мычит. Слышно её за версту, особенно ночью, особенно над болотом — там звук как по воде идёт, — я говорил негромко, но жёстко. — По гати она не пройдёт. Жердевый настил под человеком гнётся, а под ней? Провалится на первом же шаге, увязнет, заревёт на всю округу. И след оставит — копыто в грязи как стрелка немцу: туда они пошли. Из-за одной коровы я положу всех. И твоих внуков, и вон тех пацанов.

Баба с детьми всхлипнула. Пилип молчал, желваки ходили под бородой. Он не был дурак, он всё понимал, но понимать и принять — разные вещи. Для хозяина бросить кормилицу было всё равно, что отрубить себе руку и пойти дальше.

— А чем я их кормить буду? — глухо спросил он, кивнув на колонну. — Болото лебедой не накормит. У бабы вон молоко в груди перегорело со страху, — он мотнул головой на молодую. — Дитё чем поить?

И вот тут он был по-своему прав. Не зря же я этого мужика зауважал ещё в первую встречу. Молоко детям, молоко той беременной, Вере, молоко раненым, если кто доживёт, — это было не упрямство хозяина. Это был расчёт. Только расчёт неполный.

— Коз берёте, — сказал я. — Двух. Они малые, тихие, по гати пройдут, тащить можно на руках, если упрутся. Молоко дадут — не как корова, но дадут. А корову…

Я замолчал. Все ждали. И самое мерзкое было в том, что они уже знали, что я скажу.

— Корову доим. Сейчас, всю, до капли. Молоко — детям, беременной и тем, кто в хатах остаётся. А саму оставляете здесь, при Степане и бабках.

— Немцу оставляем, — тихо сказал Пилип. Не спросил. Сказал.

— Немцу, — не стал я врать. — Или волкам. Я не знаю, Пилип. Знаю одно: если она пойдёт с вами, до родни Чука не дойдёт никто.

Молодая баба опустилась на корточки прямо в грязь и завыла — тихо, без слов, уткнувшись лицом в коровий бок. Корова стояла спокойно, жевала, поводила ухом, и от этого её спокойствия мне стало совсем тошно. Пилип смотрел на меня ещё долгую секунду, потом отвернулся и сплюнул — точь-в-точь как Зыков, когда проигрывал спор, но не хотел этого показывать.

— Доите, — бросил он бабам через плечо. — Командир дело говорит.

Подоили быстро, в два подойника и какую-то жестянку. Молоко было тёплое, парное, пахло так, что у меня самого свело живот, я и забыл уже, когда последний раз пил молоко. Старший из пацанов припал к кружке и пил жадно, захлёбываясь, а по подбородку текло, и мать смотрела на это и плакала уже без звука. Подойник отнесли в левую хату — Даше, для Веры и раненых.

А корову так и оставили во дворе, привязанной к плетню. Я нарочно не стал смотреть, как уходит молодая баба: оглядывалась она или нет. Не хотел знать.

Один подойник Даша вынесла обратно — на полпальца молока на дне.

— Вере отдала, и мальцу с головой, — сказала она, поймав мой взгляд. И добавила тише, будто для себя. — Хоть что-то.

Времени не было совсем. Я нашёл взглядом среди спасённых самого мелкого — вертлявого глазастого пацанёнка лет двенадцати, который весь вечер крутился под ногами, сунул ему в руки трофейный бинокль и махнул на крышу крайней хаты.

— Лезь туда. Смотри на дорогу. Увидишь свет, движение, пыль — свистни. Понял? Только свистни, не ори.

Он закивал так, будто я ему медаль вручил, и полез на крышу шустрее кошки. Через минуту оттуда донёсся тихий, протяжный посвист — «пока тихо, пусто». Часы пошли. Где-то там, за лесом, к нам уже катил немец, а я ещё не убрал тела, не поставил людей и не отправил колонну.

Чук поймал меня у хлева, дёрнул за рукав. Я уже было решил отчитать его — почему не у Ганны, скоро выходить, но он мотнул головой и поманил за собой, за огороды.

— Тут, — зашептал он, остановившись у заросшей ямины. — В старые времена тут торф копали. Яма глубокая, стенки плотные, глиняные. Тела туда, сверху — торф, дёрн, ветки. Никто не найдёт… ну, если только собаку не приведут. Да и то не сразу.

«А парнишка-то молодец. Пригодился».

Я кивнул. Чук знал эти места лучше любого из нас — вырос тут, бегал мальчишкой по этим оврагам и болотам.

— Хорошо. Запомнил. А теперь — в голову колонны, к Ганне. Выходите.

Колонна уходила в серую муть перед рассветом — тихо, без причитаний, как я и приказывал. Впереди Ганна, за ней Чук, дальше растянулась цепочка измотанных людей. Бабы вели детей за руки, мужики тащили узлы и тех, кто послабее. Тот мальчишка, лет пяти, так и не выпустил из кулака свою безголовую тряпичную куклу — шёл, прижав её к груди, и молчал.

Замыкал Петя. На боку у него висел Дашин «Вальтер», и от этого мальчишка будто стал выше ростом. На руках он держал Мурзика.

Я подошёл, забрал кота — на секунду, не больше. Рыжий пригрелся у меня за пазухой, ткнулся холодным носом в шею и замурчал, как ни в чём не бывало, будто и не было ни войны, ни болот, ни этого двора с мертвечиной под ногами. От него пахло дымом и Петькиной телогрейкой. И ещё чем-то. Домом. Улицей Тельмана, семнадцать. Зосей, тычущей мне его в руки: «Поклянись, что вернёшься».

Я вернулся. Только не туда.

— Держи, — я сунул кота обратно Пете. — Головой за него отвечаешь. И за Дашу. Если что не так — уводишь всех дальше, к родне Чука, нас не ждёшь. Понял?

— Понял, — Петя шмыгнул носом и кивнул так серьёзно, что у меня кольнуло в груди.

Я смотрел, как колонна растворяется в тумане, и ловил себя на той же мерзкой мысли, что и тогда, на станции. Я опять решил за всех. Кому идти, кому остаться, кому, может, и умереть. Никто меня командиром не выбирал. Я сам взвалил. И теперь нёс.

С крыши снова донёсся посвист. Я обернулся — пацанёнок махал рукой в сторону дороги. Не «свет», не два пальца — просто беспокойное движение. Я метнулся ближе.

— Что?

— Шевелится там что-то… далеко, — сипло отозвался он сверху. — Темно. Может, зверь, может, ветка.

Может, зверь. А может, и нет. Я сглотнул. Сердце колотилось уже не от усталости.

— Смотри в оба. Чуть ближе подойдёт — свисти не жалея.

И повернулся к двору, где ещё лежали тринадцать трупов. Время утекало быстрее, чем мы успевали.

На тела поставил двоих — Митяя и Гену Сидорова. Сами с Алесем «прибирались»: заметали следы волочения, смотрели, чтобы на земле не осталось крови.

Алесь работал молча и зло, будто каждым комом земли вколачивал что-то во врага. В один момент он замер. Над тем тощим, длинным фрицем — тем самым, что во дворе вскинул автомат первым. Я подошёл, встал рядом. Спрашивать ничего не надо было.

— Это он? — тихо сказал я.

Алесь не ответил. Только желваки заходили на скулах, а пальцы стиснули цевьё так, что побелели костяшки.

— Её похороним, — сказал я. — После. Слово даю. А сейчас — засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы — только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

— Митяй! — окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

— Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

— Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, — я кивнул на яму с трупами. — Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.

Он хотел было что-то буркнуть, огрызнуться, но я не отвёл взгляда. Знал: если сейчас дрогну, позволю ему почувствовать слабину — дальше будет только хуже. А хотя… может стоило ему по головушке настучать? Так, для профилактики?

«За этим лысым нужен глаз да глаз, — подумал я, глядя ему в спину. — Явно в будущем подлянку устроит».

И ещё одно я приметил, хоть виду и не подал. Пока остальные таскали тела, Митяй дважды глянул в сторону огородов — туда, где темнела кромка леса. Не на дорогу, откуда должен был прийти немец. На лес. Прикидывал, куда рвануть, если всё пойдёт прахом. Запасной выход искал. Для себя одного.

Я взял это на заметку и тут на меня накатило странное чувство — будто не впервые я стою посреди этой деревни, среди развороченных дворов и тяжёлого запаха гари. Какое-то тягучее дежавю. Только в прошлый раз вместо немецких шинелей были камуфляжи, вместо «мессершмиттов» в небе — гул вертолётов, а вместо лопат в руках — автоматы, тяжёлые от долгих переходов.

Чечня. Тот самый перевал, где мы трое суток держали высоту, пока не кончились патроны и силы. Там тоже были такие — вроде Митяя: сначала тянули лямку вместе со всеми, а когда запахло жареным, начинали искать, куда бы ускользнуть, чтобы спасти только свою шкуру. И я тогда тоже смотрел им в спины и думал: «Запомни этот взгляд. Если придётся — узнаю».

Здесь всё было иначе и в то же время до боли знакомо: та же грязь под сапогами, тот же горький привкус во рту от напряжения, та же необходимость держать лицо каменным, чтобы остальные не сорвались. И эта тяжесть ответственности — она никуда не делась. Только теперь она лежала на плечах не перед взводом контрактников, а перед этими мальчишками, которые ещё толком не поняли, что война не про подвиги, а про то, чтобы дожить до рассвета и не превратиться в того, кого сам презираешь.

«Держи себя в руках, — мысленно одёрнул я себя. — Здесь не Чечня. Здесь всё по-другому. Но и правила те же: не дай страху стать привычкой, не дай жадности — законом».

Я ещё раз глянул на Митяя, который теперь старательно отводил глаза, и тихо выдохнул. Пусть пока делает, что велено. А дальше — видно будет. Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес.

Человек, который в бою думает, куда сбежать, в нужный миг бросит и пулемёт, и тех, кто рядом. А рядом с ним был Зыков с лентой.

К рассвету управились впритык. Тела спихнули в торфяную яму, забросали дёрном и ветками. Алесь присыпал кровь землёй, затёр следы волочения. Двор выглядел… ну, на первый взгляд не как скотобойня. Скорее, как место бурной пьянки.

Я окинул двор взглядом и не стал цепляться за детали. Всё равно уже не переделать. Да и не в деталях дело.

В голове крутилось другое: сколько раз я уже вот так оглядывался, проверяя, не осталось ли чего, что выдаст нас с потрохами. В Чечне это были гильзы, брошенный рюкзак, сломанная ветка — мелочь, по которой шли разведчики, как по нитке. Здесь: свежая земля, слишком ровно присыпанная, солома, раскиданная не ветром, а руками. И каждый раз ты знаешь: как ни старайся, всё равно останется след. Просто потому, что люди не призраки. Мы дышим, спотыкаемся, роняем, оставляем за собой тепло и запах.

Алесь работал молча. Он хотел мстить, хотел, чтобы эта яма стала не просто ямой, а чем-то большим — актом справедливости. Митяй косился то на лес, то на меня, и я ловил эти взгляды, складывал их в отдельную ячейку памяти. Лысый не был злодеем. Просто был человеком, который слишком сильно хотел выжить. И в этом не было ничего героического и ничего особенно подлого. Просто страх, который уже начал диктовать ему, куда смотреть и куда бежать.

«Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес», — снова пронеслось в голове. Но я тут же одёрнул себя: нельзя судить заранее. Страх — штука хитрая. Сегодня он шепчет: «Беги», а завтра, когда некуда будет бежать, вдруг толкнёт вперёд. Я видел такое. Видел, как самые трусливые вдруг становились самыми стойкими — просто потому, что бежать было уже поздно.

Дальше — расстановка. Быстро, по местам.

Зыков устроился за пулемётом. MG мы сняли с кузова и поставили в проёме развалившегося сарая, на бревно-упор: так пулемёт не торчал силуэтом на фоне неба и бил вдоль двора, а не поперёк. Митяй — рядом, с запасным стволом и коробкой ленты; я нарочно поставил его так, чтобы он всё время был у меня на виду. Сидоров с «эмпэхой» занял позицию за развалинами сарая. Архип лёг в меже, вжавшись в землю, прикрытый стеблями картошки, — старик знал толк в засадах.

Лёву мы оставили во дворе, в немецкой форме, у дальней хаты. Приманка. Чтобы у того, кто приедет, не дрогнуло чутьё от пустого места: вон, часовой стоит, всё как надо. Лёве я заранее показал щель за поленницей: махнул рукой — падаешь туда, ползёшь к канаве. Не геройствуй. Как только ударит пулемёт — сигай в кусты, чтобы свои же не зацепили.

Я встал у крайней хаты, под крышей, где сидел мой глазастый.

— Вижу! — выдохнул он вдруг сверху. — Далеко, но вижу!

— Что?

— Свет… фонари. Один. Может, два. За лесом.

Всё. Время у нас закончилось.

* * *

Обер-фельдфебель Курт Вебер сидел в кабине и старался не думать ни о чём, кроме времени. Скоро он зайдёт в тёплый дом, нальёт себе кофе и отдаст приказ: расстрелять местных. А потом наконец забудет про этот хутор, про эту дорогу — и целых два дня будет отдыхать.

Он провёл ладонью по запотевшему стеклу, полез в карман за платком и наткнулся пальцами на сложенный лист. Усмехнулся. Приказ от тринадцатого мая. «Об особых полномочиях войск в районе „Барбаросса“». Удобная бумага. Узаконенная. Та, благодаря которой ему не придётся отвечать за свои решения. Ни перед кем.

За спиной, в кузове, было шумно и тепло. Вебер не хотел знать, о чём болтают шутце, но голоса лезли в уши сами.

— … серебро, хорошие, — хохотал ефрейтор Дитрих, и было слышно, как звякает металл. — Матери отправлю. Пусть знает, что я тут не зря сижу, а с пользой.

— Эй, Хайнц, а ты чего трясёшься? — подхватил кто-то.

— Холодно, — пробормотал тот. — Просто холодно.

— В первый раз всегда трясёт, — пробасил третий. — Потом пройдёт. Или не пройдёт, но ты перестанешь замечать.

Вебер поморщился. Он не хотел слышать ни про часы, ни про матерей, ни про то, как быстро эти мальчишки привыкают к мысли, что им всё дозволено.

«Ни перед кем», — снова прошло у него в голове, и от этого стало не легче, а только холоднее. Он плотнее запахнул шинель — будто прятался не от утренней сырости, а от собственных мыслей.

— Прекратить разговоры, — рявкнул он. — Скоро приедем.

— Есть, господин обер-фельдфебель, — тут же отозвался Дитрих.

На развилке у горелого дуба из тумана вынырнул одиночный мотоцикл. Водитель в забрызганных грязью очках вскинул руку, и Вебер велел притормозить. Мотоциклист — ефрейтор из соседней группы, что чистила хутора по западной дуге, подкатил вплотную, не глуша мотор.

— На сборный пункт, господин обер-фельдфебель, — прокричал он сквозь треск. — Велено к утру всем трём группам сойтись у моста. Унтер Кребс уже там, ждёт. Если застряли где — злиться будет.

— Не застряли, — отрезал Вебер. — Закончу и подойду.

Мотоциклист козырнул, газанул и растворился в сырой мути. Вебер проводил его взглядом. Тёплое раздражение, которое он копил всю ночь, вдруг сменилось чем-то холоднее. Три группы. Сборный пункт у моста. Свои рядом, много своих. Должно было успокаивать. Не успокаивало.

«Опель» подъезжал всё ближе. Туман редел, проступали очертания: покосившийся плетень, крыша сарая, угол дома.

Грузовик стоял посреди хутора. У кабины маячила фигура в немецкой форме. У плетня, понуро опустив голову, стояла привязанная корова — тёмная, с белым пятном во лоб, лениво поводила ухом и жевала. Где-то спросонья квохтнула курица.

Вебер скользнул взглядом по этой мирной, сонной картине, и последняя тревога улеглась. Скотина на месте, часовой на посту, тихо. Обычный хутор, ждущий своей участи.

«Часовой», — отметил он, когда фигура у кабины махнула рукой. Правда махнула как-то вяло, неуверенно, но Вебер уже не вглядывался. Он глянул на часы: если поторопиться, можно ещё отоспаться перед следующей поездкой.

Машина встала. Дверца распахнулась, и Вебер ступил на землю, тут же увязнув сапогом в грязи. Из кузова посыпались солдаты.

— Построиться! — рявкнул он.

И в этот миг темнота у развалин сарая ожила. Грохнул пулемёт…